Рустем Тойкин
NOVA VITA. Настольная книга скомороха

КНИГА ПЕРВАЯ Настольная книга скомороха

«Открывающая Нова Вита»

Прикоснись.

К этому храму без Господа.

К этому храму безбожников.

Склонившись в молитве над водником.

Отклонившись антенной от воздуха.

Наконец, приближение – хватай, беги.

Разрешение спросишь потом в пути.

Смехо-истерикой проклятый,

веки солью разъест свои.

Мир к показу готов – узри.

В каменоломне Любви ломают гранит, что пытался постичь, не достиг и жадно зажал между ребрами. Среди стана своих – тихий голос гласит: «мол, так быть нет сил, будто в склепе гасить мертвый груз. Тем временем, Господь требует жертв в обмен на женское тело – кусок от собственной плоти».

Тот же голос, только тоньше и выше, почти что фальцетом, но с ноткой настойчивости: «Пусть она будет напоминанием о том, что во владениях божьего сада, ты – Адам, молил Демиурга о Еве».

Мужчина от Бога, женщина – от мужчины, позже изменившая с Люцифером. Доверие к черту!

Настольная книга скомороха

1

Мир-представление.

Глухо-слепо-немой Президент, замыкающий цепь агентов, несущих в большой кабинет – пакеты весь день, наполненные доверху всем, что питает напряженно пульсирующий импульс сознания.

Слишком велик для одного человека и ничтожно мал для власти, что он несет, кабинет заполнялся смиренными в точности фигурами, ползущими по ковру, застывшему грязью роскошных болот на мраморной крошке. И все – что им было велено знать – пакеты нельзя открывать.

И, наконец, кровью сытый тиран, налакавшись до дрем, обретает покой. В нем он блажь и сосуд, главный герой, заботливо окутанный пиджаком, он скрывался от света в тишине надвигающегося ничто.

Только тьма, словно древний родитель, наблюдала его, шепча:

– Будь доволен, сын мой: вдоволь ешь; сладко спи; балуй нас совершенною формой мысли, обращенной в материю бытия; и узри наш поклон. Тот, что не поклонился, оскверненный ссылается во чрево животного страха, воздыхать над могилой гордыни своей.

Эти слова были его колыбелью; усладой, идущей сверху; единственным другом и свидетелем. И даже утешителем: робким, порой осторожным, крадущимся мистиком, тенью и пташкой, таящейся от глаз и поющей издалека. Украшая пребывание Президента в настроенном молчании, отсеченности от мира и мира от него.

Голоса, поднимавшиеся изнутри, он не слышал. Не предназначенные для слуха, они терялись еще на подступах, захлебывались, становились чем-то вроде шума, который легко принять за фон и перестать различать. И Президент перестал.

Так проходил его срок. Менялось только мягкое тело Президента, войдя в кабинет податливой водой, оно стыло, твердело и расширялось, словно лед в бутылке, и даже упершись в стенки, оно распирало их, не желая признавать пределы. Кабинет, прежде просторный, постепенно утратил свою снисходительность: воздух становился плотнее, а пространство ощутимее. Становилось трудно поворачиваться, трудно двигаться, трудно даже думать о выходе.

Когда срок подошел к концу, это стало очевидно физически. Голова с трудом помещалась в дверной проем. Плечи упирались в косяки. Президент попытался пройти сам, но это оказалось невозможным. Его тянули, подталкивали, вытаскивали, как вытаскивают застрявшее тело из пространства, которое больше не желает признавать его своим.

Оказавшись снаружи, он сделал вдох. Его первый вдох вне кабинета – предатель, терзающий его легкие удушливым запахом чужого дыхания, примесей, запахом самой жизни. Отчего дыхание превратилось в усилие: частое, рваное, бесполезное. Пламя в груди сменилось болью, переходящей во всхлипы, слюни и, наконец, унижение.

Президент остановился. Его охватило чувство, близкое к ужасу, но не вполне им являющееся. Скорее – возмущение. Воздух внутри его кабинета не требовал усилия, безболезненно заставляя забыть даже о самом теле. И тогда в нем возник вопрос – резкий, унизительный, почти неприличный: стоит ли такая жизнь чего-нибудь?

Если жизнь состоит из этого воздуха, из этого давления, из этой необходимости дышать и терпеть, то зачем она вообще нужна? И если возврата не будет, если не существует пути назад, к тому миру, где все было устроено правильно, то, возможно, сама жизнь является ошибкой.

Он стоял и пытался дышать, кашляя обожженным горлом, и впервые понял, что знание о лучшем делает худшее невыносимым.

2

Пауза возникла внезапно и сразу же приобрела непозволительную длительность, словно время, оступившись, остановилось посреди шага и не решалось продолжить. Молчание было таким плотным, что в нем ощущался вес. И именно в этот момент раздался звук – директор поправил галстук.

Жест был ничтожен и вместе с тем чудовищен. Ткань скользнула по воротнику с такой отчетливостью, что подчиненным показалось, будто кто-то громко произнес запретное слово. Никто не шевельнулся. Несколько человек поймали себя на том, что задержали дыхание, и это открытие привело их в смятение: они не могли вспомнить, как именно следует продолжать дышать дальше. Казалось, если молчание продлится еще немного, этот ничем не занятый кислород проникнет в головы, начнет действовать, вызовет опасные мысли – нелояльные, лишние, не предусмотренные регламентом. От этой возможности стало тревожно на грани стыда.

Все смотрели на директора. Он не был артистом, способным отыграть паузы. И именно поэтому пауза стала для него испытанием. Он заерзал в кресле, словно мебель перестала быть ему союзником, словно его тело вдруг оказалось избыточным и неуместным в пространстве, где каждая поза должна была иметь оправдание. Он чувствовал взгляд зала не как совокупность глаз, а как единое, безличное присутствие, требующее от него немедленного подтверждения собственной значимости.

Наконец он отпустил галстук. Жест оборвался, как плохо начатая мысль. Это длилось не больше секунды. Но никто не осмелился нарушить эту странную игру со временем, в которой одно короткое движение превратилось в суд, а молчание – в обвинение, не нуждающееся в формулировках.

Пауза усугублялась декорациями, держащими невольных наблюдателей внутри стен. Особенно зал был выстроен так, чтобы каждый в нем чувствовал себя не зрителем, а обвиняемым: приглушенный свет, стены цвета просроченного молока, холодное дыхание кондиционеров, вынимающее при каждом вдохе немного тепла.

На небольшой сцене-подиуме конференц-зала, смотря поверх, скалился силуэт – маленький, нелепо-прямой. Мистер Чаппалачи. Фарфоровая кожа поблескивала так, словно его только что вынули из пыльного гробика антикварного магазина. Узкие, чуть раскосые глаза примеряли зрителей по очереди, словно кому-то из них кукла уже давно была должна что-то сказать. Челюсть болталась на тонких шарнирах, и каждый ее рывок издавал тихий сухой щелчок.

Вторая фигура – Скоморох – держал Чаппалачи на левом предплечье, и сама поза его была скромной до подозрительности. Как будто он хотел раствориться в тенях кулис. Темно-зеленый твидовый жилет с тонкой полоской, брюки с высокой посадкой, оголяющие узкие лодыжки – почти девичьи по хрупкости, и ажурные белые носки, поверх которых скупо блестели темно-коричневые оксфорды. Под жилетом винтажная рубашка без воротника, но со съемным кружевным жабо, что выглядело одновременно старомодно и вызывающе. Все в нем было выверенным, аккуратным, словно он нарочно прятал за этим нарядом свое истинное лицо.

– Мистер Чаппалачи, – тихо сказал Скоморох, но его голос словно прошел через комнату, не касаясь воздуха. – Мы ведь договорились, сегодня вы ведете себя прилично. И давайте по тексту.

Кукла вздрогнула, словно от смеха, и челюсть дважды щелкнула.

– Ах, договорились… – произнесла она голосом, который не мог принадлежать ни ребенку, ни взрослому, ни живому, ни мертвому. Голос был как теплый воздух из закрытого сундука. – Но ты же знаешь, мой милый, я не выношу скуку. А публика сегодня… – глаза куклы повели по рядам, – такая… вкусная.

Скоморох напрягся, будто слова куклы были откровенной непристойностью.

– Мы не обсуждаем публику, – процедил он, едва шевеля губами. – Это нарушение всех… всех наших правил.

Чаппалачи наклонился к нему, будто живой, шарнир мягко скрипнул.

– Но они сами мечтают быть обсуждаемыми. Разве ты не слышишь? - И кукла обвела зал взглядом. – Смотри, вон тот мужчина во втором ряду… помнишь, что он говорил в фойе? А женщина справа… ох, какие у нее мысли. Ей бы стыдиться.

Скоморох резко одернул куклу к себе, как мать, пытающаяся усмирить капризного ребенка.

– Замолчи. Это неприлично.

Он говорил тихо, но пальцы, сжимавшие торс куклы, выдали его тревогу.

– Неприлично? - переспросил Чаппалачи, изобразив пародию на возмущение. – Да ты сам был куда откровеннее за кулисами. Или сказать им?

Кукла повернулась к зрителям, а Скоморох в панике прижал ее к себе, словно пытаясь заглушить ее рот - при этом, понимая: у нее нет рта, который можно заглушить.

– Мы не рассказываем людям… эти вещи, – прошипел он.

– Но они жаждут, – шепнул Чаппалачи, и слово «жаждут» прозвучало так, будто должно было оставить влажный след на губах.

Зрители замерли. Кто-то с отвращением, другие – зачарованно. Скоморох выпрямился, стараясь восстановить достоинство.

– Мистер Чаппалачи страдает… определенной свободой слова, – сказал он, будто извиняясь. – Прошу отнестись с пониманием.

– Страдаю? Ах ты, лицемер! – выкрикнула кукла, повернув голову почти на сорок пять градусов, словно проверяя крепость собственной шеи.

– Это ты стесняешься правды. Ты же сам мне говорил, что они… – кукла ткнула подбородком в зал, – «толпа, которую проще обмануть, чем научить». Так было?

Скоморох побледнел. Он хотел что-то сказать, но кукла не дала ему.

– Что? Я вру? – вмешался Чаппалачи, наклоняясь к нему с холодным фарфоровым весельем. – Ну же… поправь меня, если я ошибаюсь.

На Скомороха смотрели десятки глаз: одни – с ожиданием скандала, другие – с тайным удовольствием, третьи – с жутким восхищением. Он будто оказался голым пленником на аукционе рабов.

– Я… – начал он.

Но не успел.

Где-то в глубине зала, будто за стеной, раздался надсадный, болезненный кашель директора. Сначала один, потом второй – рвущий тишину. Кукла повернулась в ту сторону слишком медленно, как будто ее интересовало не происхождение звука, а сам вкус этого кашля. Скоморох же замолк, будто именно этого момента он и боялся. Зал замер. На секунду стало так тихо, что было слышно, как лампы трещат от своего собственного тепла.

Директор сидел неподвижно, словно мраморный бюст самого себя. Его лицо окаменело. Только глаза, две тусклых стекляшки дрогнули, когда шутка окончательно улеглась в воздухе. Он встал и вышел, не пытаясь сохранить лицо. Старший менеджер сорвался следом, будто его дернули за невидимую ниточку.

3

Менеджеры – люди, у которых тишина вызывает аллергию, зашуршали сердцами. Кто-то нервно поправил галстук. Кто-то отвел взгляд, будто виноват. Кто-то впервые позволил себе подумать: «Директор слаб».

Коллективное мышление – как стая: одни боялись завтрашнего собрания, другие – нездоровой ревизии собственных ошибок, третьи – шанса быть назначенными ответственными за этот провал. И почти все одновременно подумали о Вивьен.

Сама Вивьен в этот момент стояла, будто в рассеченном воздухе. Ее лицо было бледным, как бумага, на которой печатают увольнительные. Она пыталась понять, что вообще произошло, но мысли превратились в брызги: разлетались, но не складывались в образ.

В обязанности Вивьен входило создавать праздники. Собирать радость из разрозненных деталей, удерживать восторг в допустимых рамках, дозировать веселье так, чтобы оно не выходило за пределы сценария. Она умела это. Знала, где проходит граница между разрешенным и опасным, между живым и лишним.

В обязанности Вивьен входило создавать праздники.Собирать радость из разрозненных деталей, удерживать восторг в допустимых рамках, дозировать веселье так, чтобы оно не выходило за пределы сценария. Она умела это. Знала, где проходит граница между разрешенным и опасным, между живым и лишним.

То, что происходило на сцене, не выглядело отвратительно. Именно в этом и заключалась проблема. Оно скорее выглядело неуместно, как шутка, рассказанная в неподходящий момент. Как смех, вырвавшийся в комнате, где смерть уже случилась, но еще не получила официального подтверждения.

Самое тревожное было даже не в этом. Директор мог принять все сказанное артистами на свой счет. А даже если нет – остальные решили, что принял. Этого оказалось достаточно, чтобы ситуация перестала быть управляемой.

Теперь перед залом и перед самой собой Вивьен должна была предстать в одном из двух образов. Либо как человек, утвердивший происходящее намеренно, допустивший саботаж. Либо как человек, не понявший, что именно утверждает. Оба варианта лишали ее воздуха.

Она стояла у подиума не случайно. Ее поставили сюда как якорь, как предохранительный механизм, как последнюю линию между порядком и хаосом. Но тело отказалось выполнять эту функцию. Оно предательски замерло, перестав быть союзником. Позу больше нельзя было удерживать, она распадалась сама собой. Глаза метались, цепляясь за пол, за чужие ботинки, за тени, не обещающие спасения. Нижние зубы судорожно терзали верхнюю губу, превращая страх в мелкое, почти унизительное движение. Лицо бледнело, теряя цвет и плотность, становясь похожим на плохо проявленный снимок.

И на всем этом фоне, предательски ярко, выступали накрашенные губы и подчеркнутые глаза. Они словно отделились от нее, зажили собственной жизнью, вытолкнув Вивьен в образ клоуна. Неспособного рассмешить, лишь быть посмешищем. Вьющиеся волосы, будто уловив момент, скрутились еще сильнее, собрались в нелепый, чрезмерный объем – карикатурный венец неудачника, который оказался бы лишним даже в цирке.

Зал начал оживать. Словно стены вспомнили, для чего они здесь. Пространство вокруг Вивьен изменило плотность. Воздух стал тяжелым, насыщенным чужим вниманием. Расстояния между рядами начали сокращаться, как мышца, еще не решившая, станет ли это спазмом. Взгляды перестали быть частными. Они слиплись в единое поле, направленное в одну точку. Стулья скрипнули звуком смыкающихся челюстей, готовых наброситься. Даже сцена словно отодвинулась от нее, обозначив границу между ней и затаенным зверем.

Вивьен вдруг остро почувствовала тело. Руки показались лишними, ноги – неправильно размещенными, сама она – чрезмерной для этого пространства, будто ее забыли уменьшить до приемлемого размера. Ей захотелось исчезнуть. Стать складкой воздуха. Но зал не допускал пустот. Он заполнял все пространство вокруг.

Где-то ниже мыслей, почти в животе, возникло ясное ощущение: ее уже обсуждают. Решение формировалось не в чьей-то голове, а между всеми сразу, в этой общей тишине, оказавшейся громче любого выкрика. И Вивьен поняла: она больше не управляет этим событием. Событие управляет ею. И оно никогда не было праздником.

Когда дверь за директором закрылась, и напряжение повисло в воздухе, как запах озона после грозы, Вивьен почувствовала внезапный удар памяти, будто кто-то тихо щелкнул по внутренней струне.

Совсем недавно. Всего несколько дней назад. Она снова оказалась в зале совещаний, где окна выходили на серое утро. Все было выверено: смета, документы, внутренняя комиссия, утверждение новой программы. Ничего волшебного. Абсолютная рутина. И вдруг – он. Скоморох вошел не так, как сегодня на сцену, а тихо, почти мягко. На нем был строгий жилет, волосы приглажены, взгляд спокойный, почти задумчивый. Не тот звериный холод, что сквозит сейчас. Вивьен запомнила, как он сразу нашел ее. Это был взгляд человека, который видит другого среди множества лиц и выбирает остановиться именно на нем. Она тогда почувствовала легкое, необъяснимое волнение: будто в комнате стало теплее.

– Мисс Вивьен? – произнес он с вежливой, чуть смущенной улыбкой.

– Да, это я, – ответила она, сама не ожидая, что прозвучит столь мягко.

Они говорили всего пару минут. Деловые вопросы, корректировки текста, обсуждение регламента выступления. Но в этих коротких словах было что-то… особенно внимательное. Он слушал ее так сосредоточенно, будто она рассказывала не о планах мероприятия, а о чем-то личном, важном.

Она помнила, как он слегка наклонился к ней, просматривая документ, и как от него пахло чем-то древесным и чистым. Помнила, как их руки случайно соприкоснулись, когда она передавала ему папку, – всего секунду, легкое касание, но после него у нее странно дрогнули пальцы. И ведь он тоже заметил это. На его лице отразилось то же смущенное узнавание, такой тихий живой интерес, который бывает между двумя людьми до того, как они успевают испугаться своих чувств. Он тогда показался ей невероятно интеллигентным. Человеком, с которым приятно работать, приятно говорить… и, возможно, приятно просто быть рядом.

И сейчас – увидев этого же человека, стоящего на сцене с мистером Чаппалачи, грубого, едкого, почти жестокого – Вивьен почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Это не тот мужчина. Это не тот, кто говорил с ней так мягко. Не тот, кто смущенно улыбался. Что с ним случилось?

Менеджеры вокруг суетились, перешептывались, боясь нарастающего хаоса. А Вивьен ощущала себя будто преданной собственной памятью, как если бы две версии Скомороха боролись за право быть настоящей. И она понятия не имела, какая из них правда.

Вивьен резко, почти болезненно набросилась взглядом на сцену в поисках опоры, последней твердой поверхности перед падением. Там, в неправильном свете софитов, сидели Скоморох и Чаппалачи.

Глаза Скомороха вспыхнули. Будто он, наконец, увидел давно желаемый артефакт, спрятанный в самом неожиданном месте. В этом взгляде было что-то хищно-восторженное, почти религиозное, словно происходящее подтвердило его тайное предположение о мире: да, все именно так, как он и ожидал. Чаппалачи же оставался рядом – спутник, тень, участник ритуала для введения в транс.

Ярость, поднявшаяся в Вивьен мгновенно, была яркой и короткой, как вспышка боли. Она хотела возненавидеть артистов, обвинить их, схватиться за них мысленно, как за удобный источник катастрофы, но злость не удержалась. Она быстро истончилась и осыпалась, уступив место чему-то более тяжелому и всеобъемлющему – вселенской усталости.

Теперь она смотрела на них иначе. Как на двух дурачков, кто при любых обстоятельствах останется по ту сторону серьезности, кто даже сейчас, стоя на краю чужой пропасти, увидит в происходящем лишь очередной номер.

Она отвела взгляд и почти механически сделала жест рукой – команду покинуть сцену. Скоморох и Чаппалачи подчинились, замявшись слегка, будто им было жаль расставаться с этим моментом. Но сцена опустела, и вместе с ней исчезла возможность спрятаться за происходящее.

Вивьен обернулась к залу. И в этот момент она поняла: теперь она сама является спектаклем. Зал смотрел жадно, с голодом. Люди в нем перестали быть зрителями и превратились в охотников, почуявших слабость. Каждому хотелось заглянуть внутрь нее, увидеть, что именно происходит в ее голове, как выглядит человек в момент внутреннего распада. Ее молчание, ее неподвижность, даже дыхание – все стало частью экспозиции.

Вивьен чувствовала себя выставленным экспонатом, чем-то, что изучают, чтобы убедиться в собственной нормальности. Она не могла пошевелиться. Внутри осталась только пустота – сухая и равнодушная, как выжженное поле. Абсурд ситуации был почти чистым, она понимала, что должна что-то сказать, но не находила причины, ради которой стоило бы это делать.

И именно тогда раздался звук уведомления, прорезав пространство, как нож, и тем самым спас ее. Сообщение от старшего менеджера. Команда срочно явиться к нему в кабинет.

4

Экран погас, но этого оказалось достаточно. Вивьен вырвалась из роли театрального объекта, еще не двигаясь, но, уже зная: у этого фарса есть продолжение, и оно будет происходить не здесь. Зал остался позади. А она сделала шаг в сторону выхода, унося с собой тяжелое, почти камювское знание: происходящее не имеет смысла – и именно поэтому избежать его невозможно.

Коридор встретил ее тишиной, которая была уже иного качества. Свет ламп ложился ровно, как в местах, где ничего не должно отвлекать от главного. Пока стены сопровождали, направляли, напоминали о траектории режиссера.

Шаги Вивьен звучали слишком отчетливо. Каждый из них казался лишним, как комментарий в ситуации, где давно все решено. Она шла к кабинету старшего менеджера с надеждой, как к человеку, который умеет поглощать последствия.

Дверь оказалась закрытой.

Пауза перед входом длилась ровно столько, сколько требовалось, чтобы тело успело вспомнить, что здесь снова придется сжиматься. Приспосабливаться. Уменьшаться. Вивьен коснулась ручки и почувствовала, как холод металла быстро завладел ей, будто это прикосновение уже случалось раньше, в другой жизни, в другом, но очень похожем коридоре.

Кабинет принял ее сразу. Воздух внутри был иным: густым и стерильным. Здесь пахло только бумагой, мебелью и властью, давно утратившей необходимость заявлять о себе. Пространство было выстроено так, чтобы ничего не происходило само собой. Даже тишина здесь была управляемой.

Старший менеджер сидел за столом, но казалось, что он является лишь частью интерьера, его логическим продолжением. Он не смотрел на Вивьен, позволяя ей ощутить главное: она уже внутри.

Вивьен почувствовала, как тело снова подстраивается, принимает предложенные границы, ищет позу, в которой можно быть бы стать незаметной. Дыхание также подхватило ритм.

Зал остался снаружи, но не исчез. Он растворился в стенах, перешел в мебель, в стол, в папки, аккуратно сложенные на полках. Все, что там было вынесено без слов, здесь могло обрести форму на бумаге. И где-то глубоко внутри нее возникло странное, почти недопустимое ощущение: возможно, самое страшное уже произошло. А все, что будет дальше, лишь его аккуратное оформление.

– Закрой дверь, – сказал старший менеджер, не поднимая взгляда.

Щелчок замка прозвучал слишком громко, и коридор оборвался.

– Садись.

Вивьен села. Кресло приняло ее неохотно, будто запоминая форму для отчета. Пауза. Она длилась ровно столько, что стало ясно: говорить первой – ошибка.

– Ты понимаешь, почему мы здесь разговариваем? – спросил он.

Вопрос был сформулирован мягко. Настолько мягко, что в нем не оставалось места для правильного ответа.

– Думаю, да… – начала Вивьен и сразу замолчала.

Комната сдвинулась. Любое слово теперь требовало оправдания.

– Тогда объясни, – он произнес это буднично.

– Материал был утвержден заранее, – судорожно начала Вивьен. – Я действовала в рамках утвержденного сценария.

Он кивнул, отмечая.

– Сценарий согласовали. Но результат получился другим.

– Я не ожидала такой реакции.

– Вопрос не в том, чего ты ожидала.

Он сделал пометку в документе.

– Сейчас нам нужно понять, что произошло. Это была ошибка или ты сознательно допустила это?

– Нет, конечно.

– Значит, это ошибка?

– Я бы так не сказала.

– А как бы ты сказала?

Вивьен замолчала.

– Послушай, – продолжил он спокойным голосом. – Директор воспринял ситуацию очень негативно. И не только он.

– Я… никого не хотела задеть.

– Верю. Но сейчас это уже не имеет значения. Значение имеет реакция людей в зале.

Он впервые посмотрел прямо на нее.

– Со стороны это выглядит так, будто ты либо понимала последствия и пошла на риск, либо не понимала их вообще.

Он сделал паузу.

– Ни один из вариантов нас не устраивает.

– Я много лет работаю в компании.

– Именно поэтому этот разговор происходит здесь, а не в отделе кадров.

Вивьен почувствовала, как внутри все холодеет.

– Ты хочешь дальше заниматься организацией мероприятий?

– Да.

– Тогда тебе стоит запомнить одну вещь.

Он отложил ручку.

– На таких мероприятиях важна не только идея. Важна реакция руководства. Если ты ее не просчитала, значит, где-то потеряла контроль над ситуацией.

Он поднялся.

– Мы обсудим, какие выводы из этого делать.

Несколько секунд он смотрел на нее.

– Пока можешь идти.

Фраза прозвучала как издевка.

Вивьен встала. И только сейчас она поняла, что места для слов больше не осталось.

Вивьен вышла из кабинета Старшего менеджера почти бегом. Дверь закрылась за спиной мягко, без звука, но ей показалось, будто пространство вытолкнуло ее наружу со слишком избыточной вежливостью. Стоило ей только ступить в коридор, слезы вырвались мгновенно, как воздух из проколотой оболочки.

Она плакала несколько шагов. Не больше. Слезы были горячими, унизительными, мешающими видеть. Вивьен резко вытерла лицо ладонью, будто стирала с себя чужое право на жалость. Дыхание сбилось, но она не остановилась, лишь ускорив шаг.

Нет, – сказала она себе без слов. – Так не останется.

Она подошла к кабинету. Своему кабинету. Маленькое, плохо освещенное пространство, втиснутое между двумя большими отделами, словно наскоро склеенный брусок, зажатый в тисках. Здесь пахло бумагой, кофе и чем-то личным. У стены – стол, заваленный папками. На спинке стула – темный пиджак, который она все время забывала повесить. В углу – кружка с трещиной внутри, касаясь ручки которой, Вивьен ощущала, словно теплое рукопожатие. Здесь было тесно, но по-своему уютно.

Вивьен захлопнула за собой дверь и сразу набросилась на стол. Папки раскрывались одна за другой, листы шуршали, падали, скользили по поверхности. Она рылась в бумагах так жадно, что казалось, будто искала не документ, а потерянный выигрышный лотерейный билет.

Программа. Утвержденная программа мероприятия. Руки дрожали, но движение было точным. Она знала, где искать. Всегда знала. Лист, наконец, оказался перед ней. Подпись. Печать. Дата. Скоморох. Философский монолог: «С чего начинается жизнь. Приключения эмбриона в материнской утробе». Вивьен перечитала строку еще раз. И еще.

Утвержденный текст был другим. Совсем другим. Не тем, что прозвучал со сцены. Здесь не было двусмысленных выпадов. Не было опасных интонаций. Здесь говорилось о рождении, о начале, о том, что эмбрион – властитель человеческих страстей, скрытый центр тяжести, первичная форма власти над телом и страхом. Текст был сложным, но чистым. Немного провокационным, но не оскорбительным.

Она почувствовала, как внутри что-то резко встало на место. Радость была мгновенной. За ней же сразу же пришла обида, требующая выхода.

– Вот, – сказала Вивьен вслух, и голос прозвучал хрипло, но уверенно. – Вот.

Она схватила папку, прижала к груди, будто боялась, что документ могут отобрать уже в коридоре, и вышла. Коллеги смотрели на нее. Кто-то с сочувствием. Кто-то с осторожностью. Кто-то с плохо скрытым интересом. Вивьен не смотрела в ответ. Она шла быстро, почти стремительно, с прямой спиной и застывшим лицом. Слезы больше не текли. Теперь в ней горело другое топливо. Она знала, куда идет. И знала – зачем.

Дверь кабинета Старшего менеджера снова была впереди. И на этот раз Вивьен входила как правая. Она ворвалась в кабинет, не постучав. Дверь ударилась о стопор слишком резко; звук был лишним, как слово, сказанное на вдохе. И сразу же стало ясно, момент выбран неверно. Старший менеджер говорил по телефону.

Он стоял у окна, отвернувшись, и его голос был ровным, деловым, лишенным эмоций, словно разговор касался не людей, а цифр. Вивьен замерла на пороге. Вся собранная по дороге решимость натолкнулась на этот голос и начала рассыпаться, теряя форму. Она сделала шаг вперед; и он, не оборачиваясь, поднял руку.

Жест был коротким и отработанным. Подожди. Вивьен подчинилась. Она стояла, сжимая папку, чувствуя, как слова, заготовленные для защиты, теряют остроту, обвисают, становятся тяжелыми.

Он говорил еще минуту. Может, меньше. Может, больше. Время снова играло против нее. Наконец разговор закончился. Старший менеджер убрал телефон и повернулся. Посмотрел на Вивьен с тем самым выражением – легкого, почти искреннего удивления. Будто не мог понять, что именно должно происходить дальше.

– Ты?.. – начал он и тут же замолчал.

Ему казалось, что разговор завершен. Что все уже сказано.

Вивьен шагнула к столу и, не глядя, бросила папку. Бумаги глухо шлепнулись о поверхность.

– Это утвержденная программа, – сказала она. Голос дрожал, но не ломался. – Та самая. С подписью.

Он посмотрел на бумаги. Потом на нее. Любопытство в его взгляде появилось не сразу. Оно прокралось, осторожно, как мысль, которой не планировали давать ход.

– Я утверждала другой материал, – продолжила Вивьен быстрее, будто боялась, что ее снова остановят жестом. – Философский монолог. Про влияние эмбрионального периода на главную дихотомию в жизни человека. Про страх и власть. Про то, что все начинается раньше, чем мы осмеливаемся признать. Она ткнула пальцем в строку.

– Вот. Здесь. Черным по белому.

Старший менеджер взял один из листов. Медленно прочитал, при этом слишком внимательно для человека, который, по его же мнению, уже все решил.

– А то, что прозвучало со сцены? – спросил он, наконец.

– Это не утвержденный текст, – резко ответила Вивьен. – Скоморох решил… импровизировать. В моменте. Он накинул сатиру. Личную. И не самую приятную.

Она сжала руки.

– Это не моя ошибка.

Пауза. Он отложил бумаги.

– Допустим, – сказал он и прищурился. – Допустим, ты права.

Это «допустим» не принесло облегчения. Оно только усложнило ситуацию.

– Даже в этом случае, – продолжил он, – осадок остался. Такие вещи не исчезают, потому что нашлась бумага. Их запоминают. Их пересказывают. Они оседают.

Вивьен почувствовала, как внутри снова поднимается горячая, несправедливая волна.

– Почему я должна за это отвечать? – спросила она. – Почему я должна страдать из-за чужой пакости?

Он смотрел на нее внимательно. Почти с интересом.

– Потому что ты назначила его, – сказал он. – Потому что это было в твоей зоне ответственности.

Он помолчал, проверяя, насколько собеседник выдержит тишину. Вивьен почувствовала, как пауза начинает действовать физически: вдавливает плечи, утяжеляет спину, словно воздух в кабинете стал гуще именно в этот момент.

– Знаешь, – сказал он, наконец, негромко, – есть ситуации, которые формально можно объяснить. А есть те, которые остаются… в памяти.

Он слегка наклонил голову, будто рассматривал не ее, а пространство вокруг нее.

– Компания, как и человек, – продолжил он, – редко помнит детали. Зато прекрасно запоминает ощущения.

Вивьен ощутила, как внутри что-то сжалось. Словно тело первым поняло, к чему ее аккуратно подводят. В груди возникло неприятное, горячее давление, как от несправедливого упрека, произнесенного спокойным тоном.

– Бывает, – сказал он, – что после таких историй людям становится… тесно. Не сразу. Постепенно.

Она смотрела на него и чувствовала, как кровь стучит в висках. Хотелось сказать слишком много: про подписи, про утвержденные тексты, про то, что это не ее вина. Но каждое из этих слов застревало где-то ниже горла, не находя выхода. Потому что речь шла не о фактах.

– Мне не тесно, – сказала она. И только по тому, как напряглись ее пальцы, можно было понять, сколько усилий потребовалось, чтобы фраза прозвучала ровно.

Он чуть приподнял бровь.

– Пока, – согласился он. – Да.

Вивьен почувствовала, как несправедливость становится почти осязаемой. Она сидела в ней, как инородное тело: под ребрами, в животе, в челюстях, которые хотелось сжать до боли. Почему именно она должна нести этот осадок? Почему чужая импровизация оседает на ее имени, как грязь, которую невозможно стряхнуть?

– Я утверждала другой материал, – сказала она тише. – И вы это видите.

Он кивнул.

– Вижу.

– Тогда, – сказала Вивьен и сама удивилась тому, как резко это прозвучало, – я приведу Скомороха. Пусть он сам объясняет.

Она встала. Оставаться в позиции ожидания больше не казалось возможным.

– Я не хочу, чтобы за меня додумывали, – добавила она. – И не собираюсь выходить из этой истории так, будто мне есть за что извиняться.

Старший менеджер теперь смотрел на нее дольше обычного. В этом взгляде не было ни раздражения, ни снисхождения. Только внимательное, холодное уважение к человеку, который решил идти дальше, чем от него ожидали.

– Это риск, – сказал он, наконец. – Причем не только для тебя.

Он сделал паузу, позволяя словам лечь тяжело.

– Но если ты уверена, что хочешь именно этого – приводи.

Он сел обратно за стол, словно этим движением возвращал себе контроль над пространством.

– Только помни, – добавил он уже почти буднично, – некоторые люди, когда начинают объясняться, делают ситуацию только хуже.

Вивьен кивнула, подытожив диалог.

Она вышла из кабинета с ровной спиной и странным ощущением в груди: смесью обиды, злости и упрямого, почти болезненного желания доказать, что ее имя не должно остаться в этом месте как ошибка.

Иногда, чтобы не стать тем, кем тебя уже назначили, приходится привести источник хаоса и позволить ему говорить – не зная заранее, чье пространство от этого сожмется еще сильнее.

Коридор встретил Вивьен ровным, бесстрастным светом. Здесь не происходило ничего, и именно это пугало сильнее всего. Люди проходили мимо – аккуратно, по своим траекториям, не ускоряясь и не замедляясь. Их шаги звучали приглушенно, словно пол заранее знал, сколько шума им позволено издавать.

Вивьен остановилась. Телу требовалась пауза. Пальцы все еще помнили плотность папки, хотя она осталась в кабинете старшего менеджера. Ладони были влажными. Плечи напряжены так, будто на них лежало что-то невидимое, но тяжелое. Она сделала вдох – неглубокий, осторожный, и почувствовала, как воздух застревает где-то в груди, не желая опускаться ниже.

По коридору прошел кто-то из коллег. Их взгляды скользнули по ней и тут же отпрянули. И в этих взгляде чувствовалось ожидание – что будет дальше.

Вивьен вытерла ладони о ткань юбки. Этот жест был мелким, почти незаметным, но важным, чтобы вернуть равновесие. Она ощущала себя странно собранной и одновременно пустой, словно все лишнее уже вышло, а новое еще не успело занять свое место.

Где-то вдалеке хлопнула дверь. Звук отозвался внутри нее короткой судорогой. Она представила Скомороха. Его взгляд. Его манеру молчать так театрально. Мысль о предстоящей встрече не пугала напрямую, она давила через ощущение неизбежности. Как если бы все уже было запущено, и теперь оставалось только дойти до точки столкновения.

Вивьен выпрямилась. Лицо стало неподвижным. И в этом состоянии она чувствовала себя необыкновенно цельной, будто трещины, наконец, совпали.

Она сделала шаг. Потом еще один. Коридор не сопротивлялся. Он просто принимал движение, как вода принимает брошенный в нее предмет, не меняя собственной формы.

Новая встреча была впереди. И Вивьен шла к ней молча, уже зная: самые важные слова сегодня прозвучат не от нее.

5

Кабинет встретил Вивьен привычным полумраком. Ничего не изменилось, и от этого стало почти больно. Она закрыла дверь и села в свой уголок.

Это место было ее рабочей зоной, но оно больше напоминало временное убежище, как если бы ей позволили остаться здесь при условии, что она не станет чувствовать себя как дома. Стол был завален знакомыми вещами: папки с наклейками, ручка с потертым корпусом, блокнот, в который она писала обрывки мыслей, кружка с надписью, смысл которой давно стерся. Вивьен провела пальцем по краю стола. Поверхность была холодной и гладкой, стерильно мертвецкой, и только беспорядок добавлял ей жизнь.

Она смотрела на вещи и пыталась понять, что именно держит ее здесь. Дороги ли ей эти стены? Этот стол? Этот запах бумаги и кондиционированного воздуха? Ответ не приходил. Вернее, приходил слишком честный – место не приняло ее до конца. Она чувствовала это с первого дня – как чувствуют чужой дом, где можно находиться, дыша в полгруди. Здесь она всегда была немного сжата. Немного осторожна. Немного не собой.

И все же где-то глубже, под раздражением и усталостью, жило тихое, липкое знание. Мама. Ее усилия. Разговоры, просьбы, звонки, которые Вивьен не слышала, но ощущала как долг. Это место досталось не просто так. Оно было результатом чьей-то надежды. И от этого становилось тяжелее.

Она закрыла глаза на мгновение. Тишину нарушил голос.

– Вивьен… ты как?

Она вздрогнула и подняла голову. У двери стояла коллега – чуть полненькая женщина с мягким лицом и неизменной полуулыбкой, которая появлялась всегда, когда нужно было проявить участие. В руках у нее была кружка. Пахло сладким кофе.

– Ты чего такая бледная, – продолжила она, заходя внутрь без приглашения. - Слушай, ну день сегодня, конечно… но ты держись. Все наладится.

Вивьен кивнула.

– Тут все через это проходят, – сказала коллега, ставя кружку на край стола. – Главное, не принимать близко к сердцу. Работа есть работа, сама понимаешь.

Она говорила правильно. Каждое слово было гладким, как отполированный камень, о который невозможно пораниться, но и невозможно зацепиться.

– Спасибо, – сказала Вивьен.

Голос прозвучал ровно. Почти убедительно.

Коллега еще секунду постояла, оценивая, достаточно ли поддержки выдано, и кивнула самой себе.

– Если что, заходи, – сказала она. – Мы же команда.

Когда дверь закрылась, в кабинете стало тише, чем было до этого. Даже кондиционер, казалось, стал работать осторожнее. Вивьен смотрела на кружку. Потом на стол. Потом на стены. Все было на месте. Все функционировало. Все было… не ее. Она поняла это отчетливо и без драматизма: здесь можно было находиться. Но жить – нет. И эта мысль оказалась самой тяжелой из всех, потому что она не обвиняло никого. Ни компанию. Ни коллег. Ни даже ее саму. Просто место не откликнулось. А значит, рано или поздно, придется уйти, даже если для кого-то это будет выглядеть неблагодарностью.

Вивьен резко запустила руку в волосы, будто хотела не просто встряхнуть себя, а выдрать из головы чужой голос. Пальцы запутались в прядях, кожа на затылке отозвалась острой, почти благодарной болью. Мир на секунду стал четче – как после пощечины.

Телефон лежал на столе, темный и безмолвный. Она взяла его, и тяжесть мгновенно перешла в руку, та, что появляется у вещей, способных изменить траекторию дня.

Экран ожил. Контакты пролистнулись быстро, почти машинально. Имя Скомороха всплыло не сразу, как всплывают тела в мутной воде: внезапно и не к месту.

Вивьен остановилась. Пауза повисла между пальцем и экраном. В груди образовалась пустота, похожая на шахту лифта без кабины. Она попыталась представить первое слово, и ни одно не захотело быть первым. Любая фраза либо унижала ее, либо делала разговор фарсом.

Она отложила телефон, будто опасный предмет. Плечи напряглись, спина слегка согнулась. Нерешительность разлилась холодом – сомнением, что разъедает изнутри.

И тогда память сделала то, что умеет лучше всего. Отыграло нарезкой кадров. Сцена. Свет. Неправильные слова, брошенные с ленивой точностью. Его взгляд – слишком спокойный для случайности. Гадость, совершенная им была такой… интеллектуальной. Выверенной. Такую не произносят, если не понимают последствий.

Что-то внутри Вивьен щелкнуло, как ломаемый замок. Холод ушел, оставив после себя густую, теплую ярость. Мысли перестали толпиться, они выстроились в одну линию, как солдаты перед маршем.

Она снова схватила телефон. Палец нажал на имя резко, почти с ненавистью, будто этим жестом можно было схватить его за воротник. Экран мигнул. Пошел вызов. Она выпрямилась. Позвоночник стал жестким, как стержень. Все лишнее: сомнения, объяснения, варианты осело где-то на дне. Осталось только намерение, тяжелое и точное, как камень в руке. Ты это сделал, – думала она, слушая первый гудок. И ты не отвертишься.

Гудок тянулся. Второй. Кабинет вокруг словно отступил. Тени в углах стали гуще. Даже воздух, казалось, затаил дыхание, ожидая, что сейчас будет сказано. Телефон все еще звонил.

Автоответчик заговорил нарочито бодрым, почти праздничным голосом, таким, каким обычно объявляют победителей лотереи или сообщают о скидках на гробы. Он никак не вязался с репутацией Скомороха, словно говорил не за человека, а вместо него, подменяя смысл интонацией.

– Добрый день! Вы позвонили по номеру Скомороха. Если считаете, что Чаппалачи снова переборщил и нуждается в порке – нажмите один. Если вам необходима личная встреча со Скоморохом – нажмите два. Если вы звоните случайно… хотя кого я обманываю. Вы не случайно. Последняя фраза прозвучала почти доверительно.

Вивьен моргнула. Губы дрогнули – едва заметно, будто собирались улыбнуться по инерции, но вовремя одумались.

– Порке?.. – тихо переспросила она, не столько в ответ, сколько на проверку реальности. Слово повисло между ней и телефоном, как неуместный предмет, найденный в сумке на досмотре.

Она сглотнула.

– Господи, что у них там вообще происходит? – пробормотала Вивьен и нажала цифру два с тем напряжением, с каким нажимают кнопку лифта в аварийном режиме.

Автоответчик тут же переключился, не дав паузе окрепнуть:

– Прекрасно! Жаль, что вы выбрали встречу, конечно… но раз уж так – адрес ищите в своей заявке. Хорошего дня и… держитесь.

Последнее слово было сказано чуть медленнее, с понижением тона. Щелк. Связь оборвалась.

Вивьен медленно опустила руку, уставившись в потухший экран, будто он мог продолжить говорить по инерции.

– «Держитесь»… – повторила она вслух. Слово легло неровно. Почему-то оно ощущалось не как поддержка, а как инструкция перед падением. Где-то под грудью шевельнулся нервный смешок. Абсурд происходящего был слишком точным, чтобы быть случайным. Он идеально совпадал с днем, с ее состоянием, с этим вязким ощущением, что мир разговаривает с ней через кривые зеркала.

Сначала сцена. Потом Старший менеджер. Теперь автоответчик, предлагающий пороть Чаппалачи с деловым энтузиазмом.

– Ну конечно, – сказала Вивьен и убрала телефон в сумку, как убирают опасный предмет, который все равно придется достать позже. – Почему бы и нет.

6

Пальцы дрожали, когда она пролистывала заявку. Адрес: «Цирк Уродов».

Название выглядело так, будто его вырезали ножом, прямо в ткани реальности. И Вивьен вдруг поймала себя на странном ощущении: она тянется туда не из любопытства, а по какой-то внутренней нити, натянутой из усталости, злости и стыда.

– Никаких оправданий, – прошептала она себе, словно это могло сработать как оберег. – Только, правда.

Слова прозвучали хрупко. Но других у нее все равно не было.

Дверь кабинета закрылась за ее спиной, и пространство сразу сменило кожу. Мир стал жестче, суше, будто реальность выпрямилась и начала следить за каждым шагом. Каждый звук попадал точно в ухо, а каждый луч резал, как тонкий лед по глазам.

Вивьен шла, чувствуя ноги как предметы, взятые напрокат. Они двигались сами, шаг за шагом, пока она просто позволяла им вести себя к выходу, как ведут чемодан на колесиках по неровному полу.

Рабочий день вытолкнул ее наружу, как усталую рыбешку, выброшенную на берег. Город шумел, но вечер делал его терпимым. Воздух оказался прохладным и плотным, как ткань. Он лег на плечи, стянул их, словно свежая повязка после долгого напряжения.

Дом встретил ее привычной тишиной. Квартира была маленькой, но собранной под нее, как одежда по фигуре. Здесь, наконец, можно быть собой. Вивьен скинула обувь у входа, не глядя, и ступни сразу почувствовали знакомый пол. Переоделась в растянутую футболку и мягкие футбольные шортики – вещи, которые знали ее настоящую. Видели ее в худшие вечера. И не задавали вопросов.

Белье отправилось в корзину. Кнопка стирки щелкнула. Барабан загудел. Этот звук всегда действовал на нее как гипноз. Машина брала на себя грязь, запахи, остатки дня и честно крутила их по кругу, не требуя объяснений и оправданий.

На кухне Вивьен достала вареники. Аккуратно выложила их в кастрюлю. Тесто липло к пальцам, оставляя белесые следы. Вода долго молчала, потом зашевелилась, лениво набирая голос, и вскоре начала пузыриться.

Она открыла пакет с соком и сделала большой глоток прямо из коробки. Холодный, сладкий, с легкой терпкостью – вкус прошелся по горлу и осел где-то внутри, возвращая ее в тело. Напоминая, что она состоит не только из мыслей и ошибок.

Вивьен оперлась о столешницу, простояв так какое-то время. Слушала, как кипит вода. Как гудит стиральная машина. Как вечер медленно заполняет квартиру, раскладывая тени по углам.

Все эти простые процессы жили своей жизнью. Им было все равно, что сегодня сказали на сцене. Кто на кого посмотрел. Кто оказался виноват. И в этом равнодушии было что-то почти заботливое.

Иногда, чтобы снова стать живым человеком, достаточно работающего барабана, кипящей воды и глотка холодного сока из коробки, ну и пятнышка на шортах.

После ужина Вивьен долго смотрела на телефон. Экран успел погаснуть, снова загореться, снова погаснуть. Она знала этот номер наизусть, знала так, как знают адрес дома, из которого давно съехали, но все еще иногда мысленно возвращаются туда. Набрать его казалось сложнее, чем экстренные службы. Она нажала.

– Да, доченька! – мама ответила сразу, голос был живой, подвижный, будто она шла и одновременно что-то показывала рукой. – Ты не представляешь, какой сегодня был закат в Греции. Мы сидели на террасе, и море прямо розовое стало, как будто кто-то пролил краску…

Мама говорила быстро, вдохновленно: про море, про оливковые рощи, про ресторан, где им подали что-то невероятное, но название она, конечно, забыла. Ее голос качал Вивьен, как волны качают лодку без весел – мягко, но в чужом направлении.

Вивьен слушала. Она, правда, была рада за нее. Где-то внутри – искренне. Но рядом с этой радостью уже давно жила другая мысль: мам, мне сейчас нужно не это. Мне нужно, чтобы ты просто послушала. Она дождалась паузы.

– Мам… – сказала она, тихо, почти между вдохом и выдохом. - У меня сегодня было… ну… кое-что важное.

– М? – мама отозвалась не сразу, будто оглядывалась по сторонам. – Что такое?

– Я… – Вивьен замялась, подбирая слова, которые не звучали бы жалобно. – Я сегодня говорила со Старшим менеджером. Из-за работы. Там… вышло неприятно. Это все из-за одного артиста, Скомороха…

На секунду показалось, что связь стала хуже. Или это просто ее сердце сделало осторожный шаг вперед.

– А-а, – сказала мама. В голосе появилась усталость, та самая, знакомая. – Опять рабочие проблемы?

– Ну… да, – Вивьен сглотнула. – Просто он выступил не с тем материалом. И теперь все думают, что это я…

Она начала рассказывать, как все произошло, как смотрели коллеги, как она пыталась объяснить. Но с каждым предложением нарастало странное ощущение, будто слова не доходят. Будто они падают где-то на полпути.

С другой стороны линии послышался вздох.

– Виви… – мама сказала мягко, но в этом «мягко» уже была тень раздражения. – Ну, сколько можно? У тебя ведь всегда одно и то же. То коллеги плохие, то начальство, то вот теперь этот… как его.

Вивьен замерла.

– Мам, я не говорю, что все виноваты… – начала она, но голос предательски стал тоньше.

– Да, я понимаю, – перебила мама. – Просто… честно? Скучно это все слушать. Ты так зацикливаешься на работе. Может, тебе просто надо куда-нибудь сходить, развеяться? Неужели, у тебя совсем больше ничего не происходит?

Слова были сказаны без злости, но именно поэтому они попали точно. В груди что-то тихо сомкнулось, как дверца, которую закрыли изнутри.

– Да… – сказала Вивьен после паузы. – Наверное.

Она не плакала, но в глазах появилась влага.

Мама снова заговорила про ресторан, про пасту с морепродуктами, про греков, которые, оказывается, очень приветливые. Вивьен слушала, обняв колени, и чувствовала, как ее маленькая квартира становится единственным местом, где от нее ничего не ждут.

Когда разговор закончился, она еще какое-то время держала телефон в руках, будто он мог что-то добавить. Потом положила голову на стол. И позволила себе короткий, почти незаметный вздох.

– Хоть бы кто-нибудь… просто услышал.

7

Цирк стоял на окраине города, там, где улицы перестают быть улицами и начинают распадаться на промежутки. Здесь уже не было направлений, только расстояния между тенями. Асфальт терял уверенность, фонари светили, как попало, и Вивьен поймала себя на странной мысли: будто город больше не обязан объяснять, что здесь делают люди.

Она остановилась на секунду, прежде чем подойти ближе. Сердце билось ровно, но как-то не по-настоящему, словно тело еще не решило, считать ли это место опасным.

Вывеска мерцала красно-синим неоном. Свет был болезненно знакомым, как в коридорах поликлиник, где тревогу пытаются нарядить в праздничные цвета. Красный вспыхивал, синий запаздывал. Между ними всегда оставалась доля секунды, в которой Вивьен чувствовала легкий укол в висках. Свет будто проверял: ты, правда, хочешь войти?

Металлическая дверь оказалась тяжелой. И даже не просто физически, она сопротивлялась с каким-то внутренним недоверием. Когда Вивьен толкнула ее, петли глухо вздохнули, и навстречу вышел холодный воздух. Он пах камнем, пылью и чем-то слишком старым, чтобы иметь возраст.

Вестибюль был странно неподвижен. Вивьен сделала шаг и почувствовала, как время будто запаздывает за ней. Все выглядело так, словно его аккуратно поставили на паузу много лет назад и забыли нажать «пуск».

Мраморные стены поднимались вокруг нее серыми плитами. Как надгробия, поставленные вертикально и забывшие, кого именно они должны были помнить. Вивьен невольно выпрямилась.

Пол был бетонный, усыпанный мелкой каменной крошкой. Когда она сделала шаг, раздался глухой удар. Звук пошел дальше нее, отскочил от стен и вернулся. Вивьен замедлилась, но не остановилась.

Под старым зеркалом она заметила что-то темное. Сначала – просто пятно. Потом – дерево. Спрятанное за стеклом, выцветшее, будто его долго держали без света. Вивьен подошла ближе и почувствовала странное беспокойство, как при взгляде на что-то живое, но лишенное возможности двигаться.

Слева, в малахитовой арке, высеченное изображение другого дерева тянулось вверх. Его ветви были голыми, острыми, скрученными, словно в постоянном жесте мольбы. Детализация была пугающе точной. Вивьен поймала себя на том, что убрала руки в карманы, ей не хотелось прикасаться. Казалось, что это дерево может уколоть в ответ. И только потом она заметила его.

Мистер Чаппалачи сидел за стойкой, слишком маленький для ее массивности. Это несоответствие резало глаз. Его фарфоровое лицо выглядело здесь почти неприлично. Как будто кто-то оставил музейный экспонат в месте, где ему не место. Челюсть слегка покачивалась, и Вивьен ощутила короткий укол тревоги. Она остановилась. В животе что-то неприятно сжалось. Если Чаппалачи здесь, значит, Скоморох где-то рядом. Мысль была простой и почему-то неоспоримой. Они существовали вместе, как два слоя одного звука. Один – видимый. Другой – скрытый, но определяющий.

– Добрый день, мистер Чаппалачи, – сказала она, и собственный голос показался ей слишком наигранным для этого места.

Кукла плавно повернула голову. Шарниры не скрипнули. Глаза блеснули стеклянным светом, и в них отразилась она сама. Вивьен почувствовала странный стыд, словно ее застали без разрешения. Быстрые, короткие щелчки посыпались в ее сторону. Она кивнула, сама не понимая зачем.

На стойке также стояла стеклянная ваза с конфетами в золотой фольге. Они были необычайно яркими, и подозрительно живыми для этого мраморного холода. Она взяла одну. Фольга вызывающе зашуршала. Звук разлетелся по пространству, и Вивьен на секунду замерла, ожидая реакции. Однако ничего не последовало.

– Спасибо, – сказала она, автоматически, будто соблюдала правила чужой игры.

Чаппалачи кивнул. Жест был вежливым, отработанным и лишенным тепла.

И только тогда, с конфетой в пальцах, Вивьен почувствовала: что-то изменилось, как в детских сказках, где одно маленькое действие делает дальнейшее неизбежным. Она шагнула дальше. Тишина тут же перестроилась. Вивьен ощутила, как пространство будто сомкнулось за ее спиной, подталкивая вперед эфирной рукой.

Скоморох был где-то здесь. И это здание, со своими деревьями, мрамором, зеркалами, словно знало об этом лучше нее. В дальнем углу вестибюля замигала неоновая стрелка. Свет пульсировал, задавая ритм, от которого Вивьен вдруг почувствовала, как сердце подстраивается. Стрелка предлагала следовать. И она пошла.

Комната кривых зеркал встретила ее пустотой. Пол был деревянным, лакированным, но весь в тонких трещинах, похожих на паутину. Вивьен осторожно ступила, и пол отозвался глухо, так, словно под ним было слишком много пустого пространства.

Зеркала стояли под неправильными углами. В них нельзя было просто увидеть себя. Только искаженные карикатурные образы.

Первое зеркало вытянуло Вивьен вверх, сделав ее непривычно высокой и одновременно хрупкой. Шея стала длиннее, плечи уже, ноги казались бесконечными. Она невольно улыбнулась.

– Забавно, – сказала она.

В следующем зеркале она оказалась ниже и плотнее. Тело выглядело собранным, экономным, ни одного лишнего движения, ни одной лишней линии. Вивьен повернулась боком, проверяя, сохранится ли искажение. Искажение сохранилось.

Третье зеркало округлило ее, придало телу вес и мягкость. Отражение занимало пространство спокойно, расслабленно. Вивьен задержалась на мгновение дольше, чем ожидала.

Ей стало весело. Лабиринт играл с формой, как ребенок с податливым пластилином.

Она пошла дальше, легко, почти беспечно, как человек, уверенный, что здесь все рассчитано на развлечение. Пол был ровным, свет теплым, зеркала послушно отражали ее движения. Пространство вело себя как хорошо организованный аттракцион.

Из комнаты кривых зеркал Вивьен вышла в коридор, который оказался шире предыдущего. Она прошла несколько шагов и остановилась. Коридор заканчивался развилкой.

Три прохода расходились от одной площадки, словно кто-то специально поставил перед ней три двери и решил не утруждать себя объяснениями. Над каждым висела табличка.

Первая табличка была каменной – с надписью «Прошлое». Вторая сделана из дерева – «Настоящее». И третья – металлическая – «Будущее».

Вивьен посмотрела на камень. Потом на дерево. Затем на металл.

– Очень содержательно, – сказала она.

Прошлое выглядело так, будто за ним водились неприятности. Камень был покрыт мелкими трещинами, а буквы почти стерлись. Настоящее, наоборот, выглядело свежим. Доска была гладкой, светлой, без единой царапины. Будущее отражало лампы, и Вивьен каждый раз видела на нем собственное лицо вместо слова.

Она выбрала настоящее. И вошла туда. Ей было интересно, что лабиринт знает о ней.

Коридор оказался скучным. Это даже немного разочаровало. Никаких ловушек, внезапных провалов и скелетов из стен. Обычные лампы. Обычный пол. Обычные стены. Где-то далеко работала вентиляция.

Первое зеркало стояло прямо посреди коридора. Вивьен остановилась перед ним. Отражение было точным. Она подняла руку, и женщина в зеркале подняла руку. Вивьен улыбнулась, женщина улыбнулась тоже.

– И что?

Отражение достало телефон. Вивьен опустила руку. Отражение в зеркале читала что-то на экране. Ее лицо постепенно становилось серьезнее. Потом она кивнула, будто соглашалась с кем-то невидимым.

Вивьен подошла ближе. На экране мелькали слова: границы, самоценность, токсичные отношения, вы имеете право выбирать себя.

Последнее сообщение женщина перечитала дважды. После чего заблокировала телефон. Кто-то постучал в дверь. Она вздрогнула. Вивьен посмотрела на дверь. Стук повторился. Женщина в зеркале не открывала. Она отошла от двери, села на кровать и подтянула колени к груди. В комнате было тихо.

На стене висела фотография. Несколько человек стояли, прижавшись друг к другу. Мужчина держал женщину за плечо. Рядом стояли дети. Вивьен подумала, что фотография выглядит старой. Женщина в зеркале сняла ее со стены. Долго смотрела. Затем выбросила в мусорное ведро.

– Зачем? – спросила Вивьен.

Женщина ее не слышала. Она снова взяла телефон. Теперь ей предлагали курс. Потом приложение. Консультацию. Еще и книгу. Потом еще одну консультацию. Каждая вещь обещала одно и то же – что теперь все будет хорошо.

Женщина нажимала на кнопки. Телефон принимал платежи. Вивьен вдруг подумала, что одиночество – странная вещь. Раньше его приходилось терпеть. Теперь его можно было оформить с доставкой. Она усмехнулась. Но женщина в зеркале не смеялась. Она сидела одна в чистой квартире, среди вещей, которые должны были сделать ее независимой. Кто-то снова постучал. Женщина проверила замок. На этот раз дважды.

Вивьен пошла дальше. Следующее зеркало было ярче. В нем она стояла в виде полной женщины. Она рассматривала себя в платье. На стене висели фотографии таких же женщин. Разные лица, разные тела, разные возраста. Все они носили красивую одежду. Одна модель была почти точной копией женщины перед зеркалом. Та посмотрела на нее. Повернулась боком. Поправила платье и улыбнулась.

– Вот так лучше.

Рядом стояла продавщица.

– Вам очень идет.

Женщина посмотрела на себя еще раз. Затем на модель. И снова на себя. На этот раз улыбка стала шире. Она взяла платье, брюки, куртку, обувь. Продавщица складывала вещи в пакет. На кассе женщина приложила карту. Пик. Она увидела еще одну вещь. Вернулась. Пик. Еще одну. Пик.

Вивьен заметила, что в этом магазине никто не говорил о том, что женщина должна выглядеть лучше. Наоборот. Ей говорили, что она уже хороша. Поэтому ей полагалось купить еще что-нибудь.

Вивьен тихо рассмеялась.

– Удобно.

Женщина в зеркале ее не услышала.

Она вышла из магазина. И сразу остановилась у следующей витрины. Там стояла новая модель. На ней было новое платье. Женщина посмотрела на себя. На платье. Снова на себя. Она вошла обратно.

Вивьен потерла переносицу. В этом было что-то почти трогательное. Человек, наконец, перестал стесняться своего тела. И теперь мог спокойно одевать его. За плату, конечно же.

Лабиринт, кажется, был очень добрым. Следующая комната оказалась просторней. Вивьен увидела в зеркале себя в инвалидном кресле. Перед ней был пандус. Женщина поднялась по нему без труда. Пандус был широким, пологим и совершенно новым. Наверху находился офис. Женщина подъехала к столу. Включила компьютер, приступив к работе.

Вивьен смотрела на нее некоторое время. Все было правильно. Женщина работала. Получала зарплату. Покупала еду. Заказывала одежду. Оплачивала квартиру. Платила налоги. Она была самостоятельной, и никто ее не жалел.

Вивьен даже почувствовала некоторое облегчение. Потом заметила трубку. Она выходила из пола и уходила под кресло. Вивьен подошла ближе. Трубка была прозрачной. Внутри медленно текла какая-то жидкость. Другая трубка уходила от компьютера. Еще одна – от телефона. Следующая – от кассового терминала в соседней комнате. И все эти трубки, подобно пиявкам, больше не питали ее, высасывали всю живительную влагу по капле, медленно и безболезненно.

Вивьен вышла. Она больше не хотела смотреть, однако коридор продолжался.

Еще одно зеркало. Отражение выдало ее образ сильной и независимой, мускулистой громилы. Сбросила оковы – плати. Подняла валун – плати. Купи страховку, возьми рассрочку. И нечего кому-либо решать за тебя. Выкупи себя – рабыня.

Вивьен ускорила шаг. Настоящее оказалось гораздо менее приятным, чем она рассчитывала. Впереди появилась металлическая дверь «Будущего». Вивьен остановилась. Из-под двери тянуло теплым воздухом. Она открыла ее.

Первое зеркало показало ее в комнате с ребенком. Вивьен замерла. Комната была залита солнечным светом. На полу лежали игрушки. Ребенок смеялся. Она сидела рядом и пыталась поймать его за ногу. Ребенок визжал от удовольствия, и она смеялась вместе с ним. Вивьен улыбнулась. Это было настоящее счастье. Без подписки. Без консультации. Без кнопки «купить». Она задержалась. Потом прошла дальше.

Следующее зеркало. Большой дом. Вивьен стояла у окна. На столе лежали документы. Цифры. Счета. Акции. Много денег. Очень много. Она посмотрела на свое отражение. Улыбнулась. Миллионерша.

– Неплохо, – сказала Вивьен.

Еще одно зеркало. Мужчина держал ее за руку. Он смотрел на нее с такой нежностью, что Вивьен почувствовала неловкость. Будто случайно заглянула в чужую спальню. Она отвернулась.

Другое зеркало. Море, белый песок, Солнце, теплая вода. Она лежала на шезлонге и читала книгу. Никто не звонил. Никому ничего не было нужно от нее. Вивьен почти захотела войти внутрь.

Она сделала шаг. И увидела следующую комнату. Сначала она решила, что там просто грязно. Только потом заметила, как отражение сменилось. Теперь она предстала в образе исхудавшей версии себя, с бегающей челюстью, иступленным взглядом и расцарапанной кожей по всему телу. Она сидела на полу. Рядом лежала детская одежда. У стены стояла кроватка. Вивьен подошла ближе. Ребенок был мертв, но еще теплый. Женщина спокойно смотрела на него. Она достала смотанный пакет. Оглянулась. Вскрыла тело ребенка на животе, использовав мягкую плоть как тайник для перевозки. Поправила ткань. Погладила младенца по голове.

Вивьен не могла отвести взгляд. Отражение посмотрело в зеркало. В ее лице не было безумия. Только усталость. Обычная человеческая усталость. От этого стало только хуже.

Вивьен отступила. Дверь за ней закрылась. Она оказалась снова среди счастливых зеркал. Мать. Миллионерша. Любимая. Отдых.

Вивьен снова посмотрела на мать. Теперь ей хотелось проверить. Что было до этого ребенка? Кем она была раньше? Куда она пойдет потом? В следующем зеркале мать уже была бедна. В другом – с двумя детьми. В третьем – без детей. В четвертом – с другим мужчиной. В пятом – совсем одна. В шестом она плакала. В седьмом смеялась. В восьмом умерла молодой. В девятом дожила до старости. В десятом купалась в роскоши. В одиннадцатом жила в маленькой квартире.

Она переходила от одного зеркала к другому. Сначала ей было интересно. Потом тревожно. После она совсем перестала понимать, чего ищет. Счастье? Нет. Она уже видела счастье. Безопасность? Ее она тоже видела. Любовь? Была. Деньги? Тоже. Она искала что-то другое. Что-то, что должно было быть за всеми этими жизнями.

Она остановилась перед очередным зеркалом. В нем стояла Вивьен. Ничем не отличавшаяся от настоящей. Та же одежда. Те же волосы. То же лицо. Она смотрела прямо на Вивьен.

– Ты кто? – неуверенно спросила Вивьен.

Отражение молчало. Вивьен подошла ближе. Зеркала начали размножаться. Или Вивьен просто перестала понимать, где одно заканчивается и начинается другое. Она повернулась, оказавшись в калейдоскопе своих грез. Страхи ушли, оставив место только приятным, ласкающим воображения сюжетам. Деньги изобильно покрывали ее с ног до головы, люди склонялись перед ней, капризы поощрялись, сами боги ласкали ее. Поток захватил Вивьен на час, а может и больше. Пока одна гадкая мысль не испортила праздник королевы. Она пришла сюда не развлекаться. Она пришла за ним. И тогда – звук.

Сначала едва заметный, как сбой в общей тишине. Потом плотнее. Гул голосов, смех, хлопки. Неоформленный человеческий шум. Он доносился откуда-то сбоку, за пределами зеркал. Из места, где нельзя было остаться нейтральной поверхностью. Если Скоморох существовал не как идея, а как фигура, он не мог прятаться среди отражений. Его место было там, среди гула людей. Где они шумели, толкались, проживали жизнь. Или, по крайней мере, там могли знать, как его найти.

Вивьен огляделась в последний раз. Лабиринт не сопротивлялся. Он просто остался, как остается мысль, к которой можно вернуться. Зеркала не погасли и не расступились. Они приняли ее решение без комментариев. Она сделала шаг в сторону звука. И с каждым шагом ощущение квеста возвращалось. Цель снова существовала.

Скоморох был где-то впереди. А лабиринт… лабиринт был лишь остановкой для тех, кто забывает, зачем идет.

Звук снова вспыхнул. Смех. Хлопок. Чей-то выкрик. Вивьен ускорила шаг. Лабиринт остался за спиной без прощаний. Стоило шагнуть за стекло, и пространство обрушилось, сменив характер. Воздух стал холоднее. Свет – редким. Будто она попала в обратную сторону сцены, туда, где иллюзии только собирались в форму.

Звук то усиливался, то глох, словно дразнил. Он уходил вправо – Вивьен сворачивала. Проваливался вперед – она ускорялась. Ориентируясь не глазами, а грудной клеткой.

Закулисье было темным и тесным. Тумбы стояли, как немые свидетели. Деревянные декорации нависали, кривые, перекошенные, словно их бросили на полпути между замыслом и воплощением. Колонки чернели углами, прятали провода, похожие на высохшие жилы. Она задела плечом металлическую раму, раздался глухой звон. Вздрогнула, но не остановилась. Перешагнула через что-то мягкое: мешковину, ткань, чужую роль, свернувшуюся комком.

Звук снова вспыхнул. Проход сузился. Стал коридором. Почти тоннелем. И тут в лицо полезли костюмы. Они висели густо, слоями, как шкура чудовища. Бархат, пестрые ткани, бахрома, перья. Что-то коснулось щеки. Маска? Парик? Чья-то забытая кожа?

Вивьен втиснулась между ними, отталкивая, раздвигая, пробиваясь, будто лезла сквозь толпу призраков. Ткань липла к рукам, цеплялась за пальцы. Запахи били в нос: пыль, пот, грим, старое железо. Она слышала собственное дыхание. Сердце билось в горле. Звук впереди стал слишком отчетливым, почти давящим. И вдруг – пустота. Костюмы кончились. Пространство раздвинулось на шаг и уперлось в дверь – самую обыкновенную, плоскую дверь. В темноте она почти исчезала, но рука нашла ее сразу.

Дверная ручка была странной. Холодной, тяжелой, с узором, который не хотелось разбирать. Вивьен на секунду задержала ладонь, ощущая, как вибрация звука проходит сквозь дверь, сквозь нее саму. Там было слишком громко. Там было слишком много людей. Она нажала. Дверь подалась, и свет ударил в лицо, ослепляя, выжигая тьму одним резким взмахом.

Вивьен шагнула вперед, и зал принял ее.

8

Зал оказался неожиданно величественным. Низкий потолок давил сверху, воздвигнутый для людей, что боятся стоять в полный рост. Но пространство было длинным, вытянутым, как кишка. Множество посадочных мест уходило рядами в темноту, и все они были обиты красным бархатом, который когда-то был роскошным, но давно облез, как поживший старый лев.

Посередине поднималась широкая деревянная лестница, ведущая на сцену – трехступенчатая, темная, поскрипывающая даже от взгляда. Сама сцена выглядела слишком большой для тех, кто на ней выступал: массивная, угрожающе пустая. Красные бархатные шторы: тяжелые, торжественные, как занавесы в оперном театре, свисали с обеих сторон, будто охраняли тайну древнюю реликвию.

Вивьен остановилась на пороге, и сердце ее дрогнуло: зал был забит. Причудливыми силуэтами человеческих фигур, прошедших через фильтр сюрреалиста. Кто-то сидел на креслах, свесив вялые ноги. Другие – прямо на лестнице, как зрители дешевого уличного шоу. Кто-то устроился прямо на полу, поджав под себя неуклюжие конечности. И все они глядели на сцену. Все… кроме тех, кто глядел на нее.

На сцене стоял карлик. Из тех, что в старом цирке выступал в роли конферансье. Он держал в руках деревянную трость с блестящей набалдашкой и пел высоким писклявым голосом. Тонким, но потрясающе чистым, словно оперная ария прошла через детский горн. Пел о себе.

– Когда-то… у меня были деньги… слава… любо-о-овь публики… – он вытягивал каждое слово, будто жевал его.

– Фанатки… такие горячие… готовые отдаться мне, едва я шепну…

Некоторые слушатели на креслах довольно захихикали. Другие зааплодировали, хлопая тем, чем могли: ладонями, обрубками, культями.

Карлик продолжал, в театральном отчаянии подбрасывая трость к потолку:

– Но теперь… общество решило за меня, что такое внимание меня оскорбляет!

– О-о-о, как же ты прав, Фуко!

Эта строка вызвала громовой смех. Кто-то даже улюлюкнул.

Вивьен невольно подошла ближе. Шаг, второй. Запах мгновенно ударил дешевым парфюмом, перегаром, старым потом, кислыми телами. Сладковатая мерзость, которой долго дышали в замкнутом пространстве. Теперь она могла рассмотреть их по-настоящему.

Человек с кожей, похожей на кожу слона; с толстыми, вздувшимися ногами, которые едва помещались в кресло. Рядом – мужчина с огромной опухолью, закрывавшей все лицо, превращая его голову в безымянный шар. Она задержалась на нем дольше, пытаясь понять, где у него рот, нос… хоть что-то человеческое.

Чуть дальше – женщина со сросшимися ногами. Она лежала на подушке, расправив длинную юбку, и вела себя с таким достоинством, будто была русалкой в дорогом аквариуме, а не человеком-тюленем. Она сама себе шептала: «Я – русалка. Я – русалка…»

Мимо них прополз… мужчина? Нет. Скорее – верхняя часть мужчины. Он передвигался на руках, как на ногах, крепких, жилистых, и щелкал языком прохожим, чтобы оставаться замеченным и не быть сбитым.

Пара сиамских близнецов сидела в обнимку и флиртовала друг с другом так игриво, что казались подростками на двойном свидании. Их глаза блестели одинаково – одинаково пусто.

И среди этого хаоса – совершенно обычный парень. Подтянутый. Даже симпатичный. Как ни странно, именно он шокировал здесь больше остальных. Он заметил ее удивление и, не дожидаясь вопроса, вывернул пустые карманы – театрально, с едва заметным поклоном.

– Это мой номер, – сказал он. – Публика хохочет. Особенно милые девушки.

Вивьен не удержалась, улыбнулась. На секунду, почти по-настоящему. Парень улыбку не поддержал. Его лицо вернулось к прежней нейтральности – гладкой, как поверхность воды. Он чуть наклонил голову, будто фиксируя ее реакцию, и отвернулся, растворяясь в полумраке между рядами. Улыбка Вивьен осталась висеть на лице лишней деталью. Смех вокруг не был направлен на нее, он и не включал ее. Он катился сам по себе, как шум старого радиоприемника.

– Где мне найти Скомороха? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал делово.

Слова повисли в воздухе. Ближайшие фигуры на лестнице переглянулись. Медленно. Почти лениво. Потом один из них, с тонкими руками и слишком широкой улыбкой, протянул к ней ладони: дрожащие, как у нищего на паперти.

– Помоги бедным… несчастным… – протянул он фальшиво-плаксиво.

Двое рядом подхватили тон, и через секунду вся троица уже хихикала, толкая друг друга локтями. Это не выглядело как попытка издевки над ней – это скорее был смех для себя, старый, заученный номер.

Вивьен почувствовала раздражение. Достала купюру.

– Заплачу. Просто скажите, где он.

Купюра мелькнула в ее руке, как яркая приманка. Смех стал тише, пока не осел окончательно. Один из сидевших на ступенях наклонился вперед. Его лицо, до этого размазанное гримасой, вдруг стало спокойным. Мертвецки спокойным.

– Деньги… – протянул он задумчиво. – Это скучно.

Другой – с перевязанной шеей, кивнул.

– Посиди с нами лучше, – сказал он почти дружелюбно. – Выпьем. Поговорим. Ты ведь не торопишься?

Кто-то уже подвинулся, освобождая место на ступеньке. Жест выглядел гостеприимным, даже заботливым. Вивьен ощутила, как воздух стал гуще.

– Нет, спасибо, – сказала она быстро. – Мне просто нужно…

Она не договорила. Чья-то рука мягко коснулась ее локтя.

– Да ладно тебе, – произнес голос сбоку. – Не брезгуй.

Еще одна ладонь легла на ее плечо.

– Мы хорошие, – добавил кто-то. – Нууу… своеобразные.

Слово «своеобразные» прозвучало с особой тщательностью.

Вивьен попыталась улыбнуться – отказать вежливо, не обидев.

– Правда, не могу. Мне нужно идти.

Она шагнула назад.

Рука на локте не отпустила. Наоборот – усилила нажим, будто помогая ей не потерять равновесие.

– Куда ты все время спешишь? – спросили уже ближе.

Смех вокруг стал тише, плотнее. Он больше не разлетался по залу, держался рядом, кружил. Теперь на нее смотрели все.

– Садись, – повторил тот же голос. – По-хорошему.

Она дернулась, освобождая руку. Тут же почувствовала вторую ладонь – на спине. Третью – на запястье. Настойчивые касания усаживали ее на кресло, как за стол.

– Отпустите, – сказала она. Громче, чем хотела.

В ответ раздался смех. Круг сомкнулся незаметно. Пространство стало меньше, чем ее тело. Теперь прикосновения были повсюду. Кто-то пытался обнять ее за талию, кто-то гладил по руке, кто-то просто держал, не давая вывернуться.

– Не ломайся, – прошептали ей почти ласково. – Мы же тебя приняли…

Слово «приняли» кольнуло сильнее, чем прикосновения. Приняли – значило, она уже здесь. Уже внутри. Уже одна из. Кто-то провел ладонью по ее руке, медленно, как проверяют ткань. Другой аккуратно поправил ее волосы, заправив прядь за ухо. Жесты были почти заботливыми. Именно это заставило ее желудок сжаться. Она попыталась говорить спокойно:

– Я, правда, не могу. Мне нужно идти.

Слова прозвучали глухо, будто говорила под водой. Никто не ответил. Они переглянулись между собой. Как будто обсуждали не ее решение, а способ, которым его можно было бы его обойти. Один из них, с мягким, складчатым лицом, чуть наклонил голову и тихо сказал:

– Видите? Боится.

– Мы не кусаемся, – добавил другой.

Рука на ее локте стала тверже. Ладонь на спине – тяжелее. Ее повели на полшага назад к ступенькам, осторожно-настойчиво направляя ее. Вивьен вдруг отчетливо поняла: если она сейчас сядет – даже на секунду – все станет необратимо. Мысль вспыхнула быстро, ярко, как спичка в темноте.

Ее дыхание сбилось. Сердце резко ударило от внезапной ясности. Вежливость – все, чем она до сих пор защищалась, – оказалась бесполезной. Даже вредной. Каждый мягкий отказ только подтверждал, что ее можно уговаривать. Она перестала говорить. Она резко дернула руку на себя. Кто-то ойкнул от неожиданности. Она повернулась боком, выскальзывая из чужих ладоней, как рыба из сети.

– Эй, – прозвучало уже без улыбки.

Кто-то схватил ее за плечо – сильнее, чем раньше.

И вот тут, страх, наконец, стал физическим – импульсом, бьющим в груди. Она рванулась, ударилась бедром о ступеньку, почувствовала под ладонью чужую кожу. Бежать. Когда ее снова схватили – теперь уже грубее и жестче – внутри не осталось ничего, кроме одного: вырваться любой ценой.

У нее все внутри оборвалось. Она дернулась, плечо ушло из чужой хватки, но не полностью. Они окружили ее, как стая, смыкая круг. Хохотали, подвывали, игрались, как дети, поймавшие муху под стаканом. Она металась в крошечном квадрате. Один шаг туда, другой сюда, и каждый раз врезалась в чужое тело, железную ногу, холодную кожу, вонючую грудь. Кто-то грубо поднял ее над полом. Она дернулась, задыхаясь. И почувствовала, чей-то язык уже коснулся ее плеча. Тысяча рук: реальные и воображаемые, словно хватали ее одновременно. Она закричала. И ударила, в отчаянии, почти вслепую.

Ее нога, будто созданная только для этого, хлестнула по опухоли на лице ближайшего агрессора. Раздался влажный треск. Опухоль лопнула – взорвалась, как спелый плод. Ее залило смесью крови и густого, желтого гноя.

Крик уродца пронзил зал, и все остальные замерли. Эта секунда тишины стала ее спасением. Вивьен рванулась и побежала. Не оглядываясь. Не думая. Не дыша.

9

Вивьен вбежала обратно в лабиринт так стремительно, будто сама тьма гнала ее в спину. Холодный воздух ударил в легкие, зеркальные стены лизнули взглядом, и пространство, словно услышав ее страх, немедленно ожило.

Сзади, из покинутого зала, все еще тянулись те самые звуки. Гулкие, рваные, мокрые всхлипы покалеченного существа, цепляясь за ее пятки. Они эхом прокатывались по металлическим рамам зеркал, множились и ломались, превращаясь в хор страдания.

Но стоило Вивьен пробежать несколько метров, как все резко изменилось. Крики отдалились. Будто кто-то схватил звук за хвост и оттащил на сотню метров, на целый квартал, за стену, за поворот другого мира. Резкая смена дистанции была такой неестественной, что ее уши заложило, а сердце на миг пропустило удар.

Она влетела в очередной поворот и остановилась, хватая воздух рваным, болезненным дыханием. По щеке стекала грязная слеза: соленая, как кровь; и горячая, как унижение.

При этом комната зеркал приняла ее обратно так, будто пасть кашалота втянула вместе с потоком. И первое, что увидела Вивьен в отражении – свое голое тело. Зеркало выдало ее наготу без предупреждения и деликатности. Без предварительных ласт, срывая покровы стыда. Она замерла.

– Они меня… раздели? – проскрипело внутри.

Толпы рук, слюна, лапы, хватка – все вспыхнуло в памяти. Она смотрит вниз, трогает себя: ткань под пальцами. Одежда на месте.

Как вдруг внезапно раздался смех, подобный удару по стеклу. Он вспыхнул сразу, цельным, горячим пламенем, и в этом пламени слышался праздник, похожий на казнь. Смех Скомороха заполнил пространство так, будто у комнаты появилось второе сердце, чье биение оглушало. Звук прыгал по стенам, дробился, искрил, и каждый осколок звенел отдельно. Смех был легким по тембру и одновременно тяжелым по смыслу. Он словно умел снимать кожу с мыслей. Скоморох смеялся долго. Смеялся так, словно видел ее насквозь – до самой первой причины, из которой она когда-то стала собой. Смеялся так, будто в ее молчании прятался смешной секрет или даже вселенская ошибка. Затем смех надломился и перешел в хриплый остаток, извиваясь танцующим дымком после пожара. Скоморох заговорил мягко, голосом актера, наученного ласково объявлять даже приговор.

– Ты, правда, веришь зеркалам? – спросил он.

Он сделал шаг в отражении, и движение было нарочито легким, почти танцевальным, уместное в любом балагане. И только его взгляд оставался сосредоточенным настолько, что растворял последнее ощущение легкости.

– Зеркало, – произнес он, – это лишь храм твоего взгляда. Только здесь молятся не тебе, а тому, какой ты согласилась быть.

Слова падали точно и просто, как косточки, выплюнутые изо рта. Вивьен оглянулась по сторонам в смятении, готовая обрушить на него всю свою ярость. И не нашла ни кого, кроме себя. Скоморох смеялся в отражении и только в отражении. Он чуть наклонил голову, прислушиваясь к ее дыханию.

– Скажи… – продолжил Скоморох. – Ложь всегда лжет?

Он поднял брови, и этот жест был почти дружеским. Немного даже комичным будь он к месту.

– Иногда ложь говорит правду, – сказал он. – Только так, чтобы ее приняли. Правду часто убивает сразу. И только ложь способна выложить ее по кусочкам.

Он посмотрел на нее медленно, словно читая текст, написанный на внутренней стороне ее кожи.

– А теперь ты голая.

Скоморох даже не скользнул взглядом туда, куда обычно смотрят мужчины. Он смотрел глубже – туда, где начинается граница “я”.

– Что это значит для тебя? – спросил он.

Пауза встала между ними стеной. В эту паузу вошли чужие глаза, чужие слова, чужие правила. Ей показалось, что мир приблизился, как лицо к зеркалу, и ждет: скажи, кто ты. Скоморох снова улыбнулся, почти нежно.

– Стыд? - произнес он. – Или беззащитность?

Он произнес эти слова так, словно называл две двери.

– Стыд рождается там, где умирает воля. Беззащитность восходит на руинах удовольствия, укрытых пеплом вины.

Он сделал еще шаг.

– Стыд живет ради чужих зрителей, – сказал он. – Ради толпы, которая требует маску. Беззащитность живет ради истины. Ради того, что смотрит без имени.

Он остановился совсем близко. Воздух между ними стал тоньше.

– Так что с тобой произошло? - спросил Скоморох. – Тебя раздели? Или ты сама отказалась прятаться?

Он замолчал. И в этой тишине нагота вдруг обрела окончательный смысл, представив Вивьен агентом без легенды.

И Скоморох ждал ответа так, словно уже услышал его – в ее позвоночнике, в дрожи плеч, в том, как сердце пытается стучать тише.

– Зеркало лжет. Но лжет правду.

В зеркале Вивьен стояла в первозданной наготе – такой, какой человек был создан солнцем и землей. И тут отражение дрогнуло, распахнувшись, как рана. Появились другие тела. Древнейшие. Голые - так естественно, словно одежда была чужда им по природе.

Мужчины с тяжелыми породистыми членами, свободно поблескивающими в жарком свете. Женщины с тягучими, увесистыми грудями, открытыми солнцу. У всех масляная кожа, напитанная тропическим теплом. Абсолютно искренние, неживотные, до-моральные. Ни одного жеста, прикрывающего тело. И главное, ни малейшего стыда.

Голос Скомороха сменился пронзающим тоном.

– Вот настоящий человек. Голый настолько, насколько позволяет тьма, из которой он вышел.

Вивьен смотрела, и внутри все крутилось, то тошнота, то странное уважение, то что-то болезненно-интимное. Но картинка рванулась вперед.

Мужчина бежит, перепрыгивая корни. Один корень – острый, как клык. Он срывается. И камень рвет кожу на его пенисе. Рвущаяся плоть, странно яркая кровь, мгновенная судорога от боли. Он хватается между ног, воет.

Женщина пробирается сквозь сухие заросли. Острые листья рассекают мягкие ткани между ее ног – тонко, но болезненно. Капли крови стекают по бедру. Резкий кадр: женская грудь. Сосок разорван когтем ветки. Хлопок красной крови. Крик женщины, прорезающий воздух.

Вивьен содрогнулась, прижала ладонь к груди, будто сама пережила эту боль.

Голос стал ниже:

– Самые мягкие ткани, самые важные ткани были под постоянной угрозой.

Кадры сменяются: племя вяжет первые повязки. Грубая кожа. Лоскуты меха. Тугие веревки. Мужчины обматывают пах в два-три слоя защиты. Женщины прикрывают грудь после кормления - осторожно, почти священно, бережно, боясь повторить разрыв. И только после этого, когда ткань закрыла ранимое – их лица стали спокойнее.

Голос ударил последней фразой, как кол:

– Ты думаешь, одежда придумана, чтобы скрывать похоть? Ха.

Пауза.

– Одежда возникла, чтобы защитить слабое. Не мораль создала ткани. А кровь.

Зеркало гаснет, но последним бликом она видит свое отражение – нагое, как прежде, но лишенное стыда.

10

И где-то далеко – слишком далеко, чтобы быть реальным, но достаточно близко, чтобы ее кожа покрылась мурашками – снова прорезались крики из зала. Теперь они звучали так, словно кричали из другого времени. Звук пришел так резко, будто дрогнул не воздух, а сама ткань мира дала трещину.

Вивьен вздрогнула всем телом, но не сделала ни шага. Секунду назад она дышала, теперь дыхание оборвалось на середине вдоха. Горло сжалось. Холод мгновенно выступил на спине, под тканью одежды, и кожа словно стала чужой.

Она не успела осмыслить услышанное. Казалось, не было времени назвать это словом. Это не был страх из фильмов, который рисуется в голове – с образами, догадками, логикой. Это был первобытный страх. Такой, который достался человеку вместе с костями, сухожилиями и рефлексами. Страх, которому не научат в школе.

Внутри все сжалось. Сердце ударило один раз, тяжело, как кулак о дверь. И замерло. Потом ударило снова, но уже чаще, словно пыталось выбить себе выход из грудной клетки. Ноги стали ватными и одновременно готовыми к прыжку. Мышцы налились тугой, болезненной силой. Тело уже приняло решение, но разум еще не понял, какое. Бежать? Или стоять неподвижно, становясь частью стены, тени, воздуха? Парадокс был в том, что оба варианта казались смертельно неправильными.

Она попыталась повернуть голову и не смогла. Мышцы сковали шею, как в ошейнике. Вивьен лишь скосила глаза, стараясь увидеть источник звука боковым зрением. Но в боковом зрении все превращалось в обман: формы текли, линии плыли, и любое движение казалось угрозой. Тишина после звука не успокоила, наоборот, делала его сильнее. Словно сама тишина ждала продолжения.

Вивьен стояла в ступоре, и каждая секунда растягивалась, как расплавленный металл. Она чувствовала, как дрожит запястье, как подрагивают пальцы. Но не могла поднять руку. Не могла даже сглотнуть. А потом, где-то в глубине мыслей, всплыло простое знание: если она сейчас ошибется, второго выбора ей уже не дадут.

Она медленно повернулась. Зеркала не отступили. Каждое на своем месте, выверенном с той пугающей точностью, так, что отражения тянулись одно за другим, замыкаясь в кольцо.

Вивьен сделала шаг и подошла к одному из зеркал почти вплотную. Поверхность стекла выглядела холодной, безупречно гладкой на вид. Она прикоснулась к стеклу ладонью и ощутила мертвецкий холод, исходящий от поверхности и пронизывающий до костей.

Она отдернула руку и вдруг, без предупреждения ударила по стеклу ногой. Вложила в удар все: злость, страх, накопившееся напряжение. Боль вернулась мгновенно, сухо и тупо. Стекло же не дрогнуло, даже не отозвалось звоном.

– Нет… – выдохнула она, уже громче.

Плечо пошло вперед почти само. Удар. Второй. Третий. Каждый раз ее отбрасывало назад, будто лабиринт не сопротивлялся, а беспардонно игнорировал ее существование, не находя в ней угрозы и даже помехи.

Она поскользнулась, потеряла равновесие и тяжело упала на пол. Камень был холодным и твердым, как кафель в туалете. Удар выбил воздух из легких. Несколько секунд она просто лежала, широко раскрыв рот, хватая воздух, который совсем не спешил входить. Пока пол медленно втягивал тепло ее тела.

Сначала она тихо всхлипнула. Один раз. Потом еще. Этот звук показался ей посторонним, почти неприличным, будто кто-то другой плакал ее ртом. Она попыталась сглотнуть, но горло отказалось подчиниться. И тогда ее прорвало.

– Скоморох… – хрипло, сквозь слезы. – Ты доволен?

Она приподнялась на локтях, глядя в стеклянный круг вокруг себя, словно он мог передать слова дальше.

– Это что, по-твоему, смешно? – голос дрожал, срывался, но в нем уже закипала ярость. – Отличная шутка. Просто блестящая.

Она засмеялась – коротко и безумно.

– Я поняла. Ты хотел эффект. Ты его получил. Хватит.

Вивьен ударила ладонью по полу. Боль вспыхнула, но она не отдернула руку.

– Выпусти меня! – выкрикнула она. - Или выйди сам. Объясни. Ты же любишь объяснять, да? Любишь смотреть, как люди корчатся и делают выводы?

Слезы текли по лицу, смешиваясь с потом. Она чувствовала каждую точку соприкосновения с миром: колени, ладони, лоб, прижатый к камню.

– Ты заигрался, – прошипела она. – Шутка затянулась. Слышишь?

Она кричала, пока горло не обожгло болью. Крик ушел в зеркала и исчез, не оставив эха. Лабиринт молчал.

Вивьен опустилась обратно на пол, обхватила себя руками. Грудь ходила тяжело и неровно. Ярость еще жила в ней, но только в виде тлеющих углей. И в этом молчании, плотном и бесконечном, было что-то хуже угрозы: ощущение, что никто не обязан отвечать. Ни Скоморох. Ни пространство. Ни сам мир.

Лабиринт, тем временем, дышал медленно и глубоко. И не собирался отпускать первым.

Вивьен подняла голову, упершись взглядом в зеркала. В глазах рябило из-за обилия влаги в глазах. Она вытерла слезы, глубоко вкопавшись пальцами в яблоки, и… Ее отражение было… сломано.

Лицо разодрано шрамами, словно карта забытой войны. Уши растянуты тяжелыми кольцами до безобразных лоскутов. Ноздри – раздвинуты и обвисли, как никогда не заживающие раны. Губы – вытянуты кольцами, распухшие, трепещущие, будто они живут собственной жизнью.

Вивьен почувствовала, как по позвоночнику прошел холод, липкий и прямой, словно язык змеи.

Голос шел рядом: ровный, ласковый, такой нежный:

– Тебе кажется, что ты ужасна? Что тебя изуродовало? Нет… тебя… защитили.

Зеркало дрогнуло, и отражение раскрылось вглубь, как ноздря зверя. Тропическая ночь. Племя охотников идет на соседей. Полуголые мужчины, измазанные пеплом, вооруженные копьями с каменным наконечником, крадущиеся, как хищники. И трофей у них один – женщины.

Красивая, мягкая, здоровая. Ее тело взрастит потомство. Ее лицо обновит лик племени. Ее кости накормят их землю. Они не крали золото. Не брали еду. Им не нужны были вещи. Только матка.

Зеркало показало вырванные из хижин тела женщин, визжащих и сопротивляющихся. Мужчины хватают их, как добычу. Переворачивают через плечо, как мясо, и уносят в темноту леса. И Вивьен почувствовала древний, звериный страх, берущий начало в начале формирования вида.

Поверженное племя. Уставшее. Истощенное. Мужчин осталось совсем мало. Каждая битва, будто разрывание собственной груди. Старейшины собираются ночью. Сидят кругом. Молчат. Вглядываются в женщин. И один старик, кривой, морщинистый, шепотом произносит:

– Красота убивает нас.

Женщины смотрят на него. Кто-то плачет. Кто-то сжимает руки до крови. И они понимают, их тела стали причиной гибели племени.

Утром начинается ритуал. Зеркало приблизилось так, словно Вивьен сама держала нож. Женщины садятся по кругу. Мужчины перед ними. Немая тишина, и только звук барабанов помогает заглушить скоблящий звук и настроить сердце.

Первая женщина поднимает волосы. Лезвие проходит по щеке. Кровь стекает теплой струей и растворяется в пыли. Она не кричит, только сжимает губы.

Вторая – режет лоб, глубоким крестом, от бровей до линии волос. Брови срезаются. Красный пот течет по лицу.

Третья – поднимает губу, и мужчина вставляет костяное кольцо, растягивая плоть. Губа трещит. Мясо рвется, как мокрая ткань.

Четвертая – протягивает уши. Их режут, прокалывают, рвут кольцами, чтобы сделать их безобразно длинными, отвисающими, как разорванные листья.

Женщины плачут. Но ни одна не отступает.

И голос сказал:

– Они не ломали себя, лишь строили защиту. Уродство стало их щитом. Покалеченная красота – их броней. И что есть красота, если не обещание счастья?

Проходит время. Племя охотников приходит снова. Видит женщин. И вдруг впервые за сотни лет – останавливается. Женщины сидят спокойно, ровно. Шрамы, как рвы. Губы, растянуты так, что похожи на ритуальные маски. Лица, устрашающе чужие, несъедобные, нежеланные.

Мужчины переглядываются. У них поднимается что-то, похожее на отвращение. И страх. Они уводят глаза. Разворачиваются и уходят. Красота исчезла, и вместе с ней исчезла угроза.

Зеркало вернуло Вивьен ее собственное изуродованное отражение. И голос сказал глухо, как через землю:

– Так рождается то, что позже назовут «красотой». Помни, красота – это всегда лишь обещание счастья.

Пауза. Холодный вдох.

– А уродство… это обещание выживания.

Зеркало снова дернулось, словно кто-то схватил его за края изнутри. Кровавые сцены исчезли, осталась только тишина. Пепельный рассвет. Племя сидит вокруг костра. Женщины – все те же: шрамы, кольца, растянутые губы, отвисающие уши. Их лица теперь представляют пейзажи выживания.

Зеркало дрогнуло вновь, сцены стали листать эпохи как страницы. Женщины начинают выделять свои шрамы как украшения. Одна – обводит разрезы охрой. Другая – втирает в растянутые губы красную глину. Третья – подвешивает в уши еще больше колец, чтобы подчеркнуть силу своего «обереженного» лица.