Amora Vex
Ведьмины Цветы

1

На самом краю земли, у холодного и сурового синего моря, раскинулся тихий городок под названием Озёрный Дол — будто забытый временем уголок, где ветер пел свои древние песни, а волны монотонно шептали что‑то на непонятном языке. Море здесь казалось бескрайним и немного враждебным: его свинцовые воды то и дело вскипали белыми гребнями, разбиваясь о тёмные скалы, выступавшие из воды, словно острые зубы морского чудовища.

Здесь, на сочных зелёных холмах, теснились маленькие домики с разноцветными стенами и яркими крышами, укрывавшими жителей от частых северных ветров. Каждый домик был словно отдельная история: у одних фасады были выкрашены в тёплые оттенки охры и терракоты, будто впитавшие последние лучи уходящего солнца, у других — в холодные голубые и серые тона, перекликавшиеся с цветом моря. Крыши, покрытые потемневшей от времени черепицей или дранкой, слегка покосились под напором ветров, но в этом была своя уютная прелесть — казалось, что дома, как старые друзья, привыкли к капризам погоды и лишь поёживались, когда шторм набирал силу. Из труб кое‑где поднимался лёгкий дымок, смешиваясь с морским туманом и придавая городку ещё больше очарования.

Прямо через весело журчащий ручей был перекинут старый деревянный мостик — его доски, отполированные тысячами шагов, слегка поскрипывали при каждом шаге, а перила, хоть и покосились, всё ещё хранили следы резного узора, который когда‑то вырезал местный мастер. Именно за этим мостиком начиналась узкая тропа, уходящая прочь от побережья вглубь холмов; она петляла между валунами, поросшими мхом, и старыми берёзами с тонкими, почти прозрачными стволами. Тропа манила своей загадочностью: кто‑то говорил, что она ведёт к заброшенной мельнице, скрытой в лесу, а кто‑то уверял, что если идти по ней достаточно долго, можно выйти к маленькому озеру, в котором, по легенде, живёт дух воды.

В этом уединённом и мирном уголке текла спокойная жизнь Алёны, Милы и их мамы. Их домик стоял чуть в стороне от остальных, у самой опушки леса, и был выкрашен в нежно‑жёлтый цвет, который словно притягивал к себе редкие солнечные лучи. По утрам Алёна выбегала на крыльцо, чтобы вдохнуть свежий воздух, пахнущий морем и хвоей, а Мила, ещё сонная, прижималась к маминому плечу, пока та разливала по чашкам горячий травяной чай. Дни здесь текли неторопливо, каждый час был наполнен простыми радостями: прогулками по берегу, когда море отступало, оставляя после себя россыпи ракушек и гладких камешков; тихими вечерами, когда семья собиралась у камина, слушая мамины истории о далёких странах и морских приключениях; и долгими разговорами на мостике, где ветер, казалось, подсказывал самые важные слова. В Озёрном Доле время будто замедляло свой бег, позволяя каждому мгновению раскрыться во всей своей красоте.

Сгустившиеся над Озёрным Долом серые тучи, тяжёлые и низкие, будто сами небеса осели на прибрежные скалы, принесли с собой не просто северную прохладу — а настоящую чёрную беду, ту самую, что пробирается в дом не через распахнутую дверь, а сквозь незаметную щель, тихо, исподволь, чтобы обрушиться всей своей тяжестью в самый неподходящий миг. Ветер, ещё недавно шептавший в кронах старых берёз ласковые сказки, теперь выл, царапаясь в ставни, словно чуял, что в этом доме вот‑вот погаснет главный свет.

В маленьком, уютном цветном домике на самом берегу моря, где всегда пахло сушёными травами, свежим хлебом и тёплым воском от свечей, внезапно воцарилась зловещая, давящая тишина — та самая, что страшнее любого крика. Она заползала в углы, оседала на полках, пряталась в складках занавесок и делала каждый шаг по половицам невыносимо громким. Даже огонь в камине, обычно весело потрескивавший, теперь шипел, будто сердился на то, что ему приходится бороться с этой неестественной тишиной.

Их любимая мама — всегда такая статная, сильная, согревавшая дочерей одним своим присутствием, словно сама была маленьким домашним солнцем, — очень сильно заболела. Болезнь пришла не с кашлем и не с лихорадкой, а с тихим, ледяным шагом, будто невидимый зимний заморозок коснулся её сердца, забрав все жизненные силы и оставив после себя лишь хрупкую оболочку. Она слегла в постели, и тяжёлое шерстяное одеяло, когда‑то уютное и надёжное, теперь казалось непосильной ношей для её ослабевшего тела — словно само тепло превратилось в тяжесть, которую она больше не могла нести.

Большие серо‑голубые глаза, которые ещё вчера отражали счастье, искрились материнским теплом и любовью, теперь стали совсем погасшими, подёрнутыми мутной пеленой бессилия. В них больше не было той спокойной уверенности, которая могла одним взглядом унять любой страх; теперь в них застыла странная пустота — будто она смотрела куда‑то сквозь стены, сквозь ветер и волны, туда, где граница между «сейчас» и «потом» становилась всё тоньше. И от этого взгляда у девочек сжималось сердце: ведь если даже мама, их тихая гавань, не могла больше держать шторм на расстоянии, то кто тогда мог?

Алёна, привыкшая быть опорой, теперь стояла у кровати, сжимая в руках ту самую веточку голубых цветов, и пыталась найти хоть одно правильное слово — такое, которое могло бы вернуть маме силы. Но слова рассыпались, как сухие листья, и она лишь крепче сжимала пальцы, стараясь не дать дрожи проникнуть в голос. Её собранность, всегда такая надёжная, вдруг показалась ей самой тонкой скорлупой, готовой треснуть от одного неверного движения.

Мила, обычно лёгкая и доверчивая, притихла. Она не крутила в пальцах ни камешков, ни цветов — её венок из последних летних цветов и осенних листьев лежал на столе, словно забытый. Она сидела на краешке стула, не сводя глаз с маминого лица, и время от времени осторожно касалась её руки, будто проверяя, не исчезла ли она совсем. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала — потому что знала: если заплачет она, то сломается и Алёна. И тогда не останется никого, кто мог бы держать этот дом на месте, пока буря бушует за окном.

Однажды в дом пришёл врач — его позвали ещё на рассвете, когда первые лучи солнца, едва пробившись сквозь свинцовую пелену туч, лишь на мгновение позолотили гребни волн. Он явился, словно вестник из другого, более равнодушного мира: в тяжёлом дорожном плаще, потемневшем от брызг и ветра, с потрёпанным кожаным саквояжем, который, казалось, хранил в себе не только склянки и инструменты, но и груз чужих несбывшихся надежд. Его сапоги глухо стучали по половицам, и этот звук, чужой и резкий, резанул по натянутым нервам, будто нарушал саму священную тишину дома.

Он долго сидел у постели матери, склонившись над ней с той особой, почти благоговейной осторожностью, с какой прикасаются к чему‑то хрупкому, что может рассыпаться от одного неловкого движения. Слушал дыхание, тихое и прерывистое, словно ветер, теряющийся в высокой траве. Щупал едва уловимый пульс, смотрел в её потускневшие глаза, будто пытался прочесть в них историю болезни, которую не опишешь ни в одной книге. Его пальцы были холодными, опытными и в то же время странно беспомощными — будто он знал все правила исцеления, но перед этой бедой они вдруг утратили силу.

Когда он наконец выпрямился, тяжёлый саквояж будто потянул его плечи вниз, а в усталых глазах мелькнуло то самое выражение, которого девочки боялись больше всего: не злость, не раздражение, а тихая, горькая беспомощность. Он медленно покачал головой — не резко, не демонстративно, а так, словно сам сопротивлялся этому жесту, будто надеялся, что голова не послушается и останется неподвижной. И тогда его голос прозвучал глухо, будто слова давались ему с трудом:

— Я не могу ей ничем помочь. Эта болезнь… она не из тех, что поддаются моим снадобьям и знаниям.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные, как камни, брошенные в тихий пруд. Алёна почувствовала, как земля уходит из‑под ног, но усилием воли заставила себя стоять прямо, лишь крепче сжала в пальцах веточку голубых цветов — единственное, что ещё связывало её с надеждой. Её серые глаза, обычно такие спокойные и мудрые, теперь горели упрямым, почти отчаянным огнём: она искала в словах врача лазейку, хоть намёк на возможность бороться, но не находила.

Мила не издала ни звука. Она просто застыла у изножья кровати, и её пальцы, всегда такие беспокойные, наконец замерли. Венок из летних цветов и осенних листьев, который она всё это время теребила, тихо скользнул на пол, и лепестки, ещё вчера такие яркие, теперь казались поблёкшими, словно впитали в себя эту внезапную безысходность. В её больших глазах не было слёз — только огромное, немое недоумение, как у ребёнка, которому впервые показали, что мир не всегда добр и справедлив.

И в этот миг дом будто стал ещё тише — так тихо бывает только перед самой сильной бурей. Ветер за окном всё выл, море всё билось о скалы, но внутри этой маленькой комнаты время словно остановилось, чтобы дать им прочувствовать всю тяжесть услышанного. Врач, неловко потоптавшись, тихо собрал свои вещи, пробормотал какие‑то слова утешения, которые прозвучали чуждо и беспомощно, и ушёл, оставив после себя лишь запах лекарств.

Дни потянулись длинной, серой чередой, и в доме на берегу всё переменилось — не резко, не с грохотом, а тихо, по крупице, словно сама жизнь осторожно перекладывала тяжесть с одних плеч на другие. Девочки теперь сами управлялись с хозяйством, и в этом новом порядке было столько старания, столько упрямой нежности, что даже опустевшие углы будто старались не мешать, не скрипеть лишний раз.

Мила, всегда такая лёгкая, теперь двигалась по дому с особенной, собранной сноровкой. Её быстрые, почти бесшумные шаги снова зазвучали в комнатах, но теперь в них слышалась не просто детская суетливость, а старательная, трогательная взрослость. Она ловко сметала пыль с полок,, расставляла миски и чашки так, чтобы всё стояло ровно, будто от этого зависело, сохранится ли в доме хоть капля прежнего уюта. В её движениях не было прежней беззаботной рассеянности: каждый жест был точным, выверенным, словно она боялась, что любая небрежность может разрушить хрупкий порядок, который они пытались удержать. Даже венок из летних цветов и осенних листьев, когда‑то небрежно сплетённый и вечно сбивавшийся набок, теперь лежал на комоде аккуратно, как символ того, что она изо всех сил старается сохранить кусочек прежней жизни.

А Алёна брала на себя всё, что требовало силы и решимости. По утрам она разводила огонь в камине — и это было не просто привычное дело, а целый ритуал, в котором каждое полено, каждая искра значили что‑то большее. Пламя разгоралось медленно, неохотно, словно сопротивлялось, но Алёна терпеливо дула на первые робкие язычки, шептала что‑то себе под нос, и огонь, будто чувствуя её упорство, наконец вспыхивал, прогоняя мрак и сырость.

Потом она надевала свой дорожный костюм цвета левеющего мха и хвои, застёгивала прочные коричневые сапоги и выходила за порог. В городе она ходила от лавки к лавке, скупая самое необходимое: муку, соль, сушёную рыбу, коренья. Её спокойные серые глаза теперь смотрели на всё особенно внимательно — она запоминала цены, прикидывала, хватит ли отложенных монет, старалась не тратить лишнего.

Возвращаясь домой, она несла тяжелую корзину продуктов. И каждый раз, подходя к домику, она на мгновение задерживалась у порога, собираясь с силами, чтобы снова надеть маску спокойной уверенности — ту самую, которая была нужна Миле.

Вечерами, когда сумерки опускались на Озёрный Дол, Алёна готовила ужин. Это был не просто процесс — это была тихая битва с тревогой, с холодом, с ощущением, что мир стал слишком большим и слишком суровым. Она помешивала похлёбку в чугунном котелке, прислушиваясь к тому, как шипит и булькает еда, и старалась вложить в каждое движение всю свою заботу. Иногда, когда пар поднимался над кастрюлей, ей казалось, что в этом тёплом облаке мелькает мамин силуэт — на мгновение, как отголосок сна, — и тогда она крепче сжимала деревянную ложку, чтобы не дать слезам пробиться сквозь эту хрупкую иллюзию.

Мила накрывала на стол, расставляя тарелки и ложки с такой тщательностью, будто сервировка могла удержать семью вместе. Они садились друг напротив друга, и в эти минуты дом снова становился похожим на прежний: тёплый, живой, наполненный тихими разговорами и запахом еды. Алёна старалась говорить о чём‑нибудь простом и хорошем — о том, как ветер сегодня гнал облака, как на тропе попалась необычная ракушка, как в лесу мелькнула рыжая лиса. Мила слушала, кивала, иногда вставляла что‑то своё, и на её лице мелькала слабая, но настоящая улыбка. И в эти мгновения казалось, что тьма отступает хотя бы на шаг, уступая место крохотному, упрямому свету.

А потом они шли к маминой комнате. Алёна тихо приоткрывала дверь, и они обе замирали на пороге, вглядываясь в полумрак, где на кровати лежала их мама — всё такая же родная, всё такая же любимая, но будто ставшая тоньше, прозрачнее, словно её удерживало в этом мире только их присутствие. Мила осторожно брала её руку, согревая своими ладошками, а Алёна шептала что‑то о том, как прошёл день, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. И мама, едва приоткрыв глаза, чуть заметно улыбалась — этой своей тихой, всё понимающей улыбкой, от которой у девочек сжималось сердце, но которая в то же время давала им силы держаться дальше.

Алёна иногда уходила подрабатывать, чтобы заработать хоть немного денег: помогала в рыбацкой артели перебирать сети, носила тяжёлые корзины с водорослями на сушку, чинила прохудившиеся ставни у одиноких стариков — брала любую работу, за которую платили медной монетой. Она возвращалась домой поздно, когда небо над морем становилось тёмно‑синим, почти чёрным, а звёзды казались острыми осколками льда. Усталость наливала руки свинцом, но она не позволяла себе присесть сразу: сначала тихо ставила корзину у порога, потом разжигала огонь, чтобы Мила не сидела в холоде, и только после этого опускалась на табурет, прикрывая на мгновение глаза, будто проверяя, не рассыпался ли за время её отсутствия тот хрупкий порядок, который они так старательно берегли.

И вот однажды, когда она возвращалась из города, волоча за собой тяжёлую корзину с остатками товара, который ей доверили донести до лавки, случайный обрывок разговора зацепил её слух. Два старика на углу переулка, кутаясь в потрёпанные плащи, шептались о старой женщине, что живёт на самой окраине Озёрного Дола, там, где тропа уходит в густой ельник и теряется среди валунов. Говорили, будто она знает травы, которых нет ни в одном травнике, будто в её саду растут цветы, распускающиеся только в лунные ночи, а отвары её способны поднять на ноги даже того, кого уже считали потерянным. В этих словах было столько надежды и столько суеверного страха, что Алёна замерла, забыв про тяжесть корзины, и прислушалась, стараясь не пропустить ни единого слова.

Старики говорили сбивчиво, с оговорками, будто боялись, что кто‑то услышит и осудит их за эти рассказы. Кто‑то шептал, что старуха — ведьма, кто‑то — что она просто мудрая знахарка, слишком старая и слишком гордая, чтобы объяснять каждому, откуда у неё эти знания. Но одно было ясно: к ней шли те, кому больше некуда было идти. И в груди у Алёны что‑то дрогнуло — то самое упрямое, отчаянное чувство, которое не давало ей сдаться.

На следующий день, едва рассвело, Алёна снова отправилась в город, но теперь её путь лежал не к рыбным складам и не к лавкам, а к окраине, туда, где дома становились всё реже, а воздух — гуще от запаха хвои и прелой листвы. Тропа петляла, уводя всё дальше от привычного мира, и с каждым шагом сердце Алёны билось всё быстрее — не от усталости, а от странной смеси надежды и страха. Она не знала, что скажет этой женщине, не знала, поверит ли та в её историю, не знала даже, правда ли всё, что о ней говорят. Но она знала одно: если есть хоть малейший шанс, она обязана его использовать.

На следующий день, едва рассвело, Алёна снова отправилась в город, но теперь её путь лежал не к рыбным складам и не к лавкам, а к окраине, туда, где дома становились всё реже, а воздух — гуще от запаха хвои и прелой листвы. Тропа петляла, уводя всё дальше от привычного мира, и с каждым шагом сердце Алёны билось всё быстрее — не от усталости, а от странной смеси надежды и страха. Она не знала, что скажет этой женщине, не знала, поверит ли та в её историю, не знала даже, правда ли всё, что о ней говорят. Но она знала одно: если есть хоть малейший шанс, она обязана его использовать.

Алёна шла так быстро и была настолько погружена в свои тревожные мысли, что далеко не сразу заметила шорох за спиной. Лишь когда тропа окончательно углубилась в туманный пригородный лес, старшая сестра обернулась и застыла от изумления.

Из-за раскидистого куста папоротника, виновато шмыгая носом, показалась Мила. Сестра тайно увязалась за ней с самого дома.

Алёна хотела было приказать Миле повернуть назад, но, взглянув на раскрасневшееся лицо младшей сестры, осеклась. В этой детской прыти и нескладном упрямстве крылась такая же отчаянная любовь к маме, как и в её собственной суровой решимости. Старшая сестра лишь тяжело вздохнула, поправила воротник своего приталенного жилета и протянула Миле руку. И они пошли вместе.

Пройдя сквозь пелену густого тумана, Алёна и Мила замерли в изумлении. Перед ними открылся сад, о котором в Озёрном Доле шептались вполголоса, будто боялись спугнуть его странную, почти нездешнюю красоту. Утро уже вступало в свои права: небо на востоке наливалось нежно‑розовым. Сад в этот час казался не таинственно‑мрачным, а торжественно‑прекрасным — словно сам мир замер на пороге нового дня, чтобы дать этому месту раскрыться во всей его удивительной силе.

Извилистые дорожки, выложенные гладким серым камнем, змеились между холмами, утопающими в пышной зелени. Повсюду — на клумбах, у корней вековых деревьев и на склонах — распускались дивные цветы. Одни сверкали в солнечных лучах, будто усыпанные крошечными бриллиантами росы, другие, с лепестками глубокого фиолетового оттенка, казались бархатными, хранящими в себе прохладу ушедшей ночи. Воздух был напоён свежестью, и каждый вдох наполнял лёгкие прохладой и пряным ароматом трав.

Мила невольно потянулась к россыпи нежно‑голубых бутонов, так похожих на незабудки в руке её сестры. Любопытство пересилило осторожность: она сорвала один цветок, поднесла к лицу, вдыхая его запах — не сладкий и не пряный, а странный, будто пахнущий дождём и далёкими горами. И в тот же миг тишина сада дрогнула, словно кто‑то провёл ладонью по туго натянутой струне. Роса на соседних стеблях чуть вздрогнула, а воздух будто стал плотнее, насыщеннее, будто сам сад на мгновение затаил дыхание.

Вокруг царила особая утренняя тишина — та, что бывает только в самом начале дня, когда мир ещё не наполнился привычными звуками. Не было ни жужжания пчёл, ни шелеста ветра, только редкие, едва слышные птичьи трели доносились откуда‑то издалека, подчёркивая уединённость этого места. Сад освещался теперь не таинственными огнями, а мягким, живым светом восходящего солнца: его лучи скользили по крыше беседки, по тёмной черепице высокого дома, по гладким камням дорожек, делая видимыми мельчайшие детали — трещинки, мох, крошечные травинки, пробившиеся сквозь щели.

Сёстры сделали первый шаг по каменной тропе, и в этот момент из‑за раскидистого куста бузины, почти сливаясь с игрой света и тени, появилась старуха. Она не вышла через калитку и не появилась из дверей дома — казалось, сама утренняя дымка сгустилась и приняла очертания человеческой фигуры.

На первый взгляд она казалась прекрасной девой, но присмотревшись, можно было заметить, как тяжелы её веки и как безжизненен взгляд. Она была стара как сам мир. На ней покоились пышные парчовые одежды цвета спелой тыквы и жухлой травы. Одежда скрывала её иссушенное временем тело, а длинные жемчужные нити на юбке мерно постукивали при каждом движении, отсчитывая мгновения.