Ирина Лем
Люська, завстоловой - деревенский детектив. Часть 2

До-ле-тай…

До седьмого неба…

Я тебя там встречу…

Любимая песня… Сделать погромче. Не расслабляться. Дослушать и забыть.

Так, через четыреста метров поворот. Черт! Темнота, как у негра в… одном месте. Первобытные дебри. Но дорога приличная для дикого леса. Еще бы. Сюда кто только ни наведывается, в том числе высшие начальники. Говорят, в советские времена еще, когда Тулу назначили городом-героем, сам Брежнев приезжал звезду вручать, а потом сюда заглянул поохотиться на кабанов.

Два километра до цели.

Остановиться метров за пятьдесят, чтобы машину не заметили… Нет, можно поближе. Кто заметит, тот не выживет. Далеко идти неохота, я темноты боюсь. Кто знает, что тут после чернобыльского облака развелось, может, мутанты, может, инопланетянты… Говорят, на зараженной территории природа бурно расцветает.

От чего?

От радиации?

Скорее, от отсутствия человека.

Я на месте. Заглушить мотор, выключить фары. Жилой домик – на поляне слева. Внутри огни не горят, только над входной дверью. Открываем… выстрелом.

Хоть с глушителем, а, кажется, в доме кто-то проснулся.

Включили свет. Как раз этого делать не стоило. Вижу цель. Человек вооружен. Охотничий дробовик. Действую на опережение. Без стресса, четко, метко. Правая рука «обнимает» рукоятку пистолета – крепко, но без напряга. Левая поддерживает снизу. Чуть приседаем, прицеливаемся, плавно, без рывка давим на курок – все, как по учебнику.

Готово! Точно между бровей. Убит с одного раза. Я контрольных не делаю.

Вторая цель. Без оружия. Выстрел. Труп.

Миссия закончена. Сделать фото и уходить.

Стоп. Что за шорохи в соседней комнате? Слабый, мурлыкающий звук.

Кошка? Щенок?

Да. Человеческий щенок.

Новорожденный.

Что с ним делать? Убивать ребенка уговора не было.

Написать сообщение.

«Двое готовы. Но здесь еще младенец.»

«Договор был – уничтожить всех, кто в доме».

«Я с детьми не воюю».

«Делай что хочешь, но чтобы он исчез, иначе контракт будет расторгнут».

Что делать?

Черт… смотрит еще такими ангельскими глазами…

Убить одного ангела, чтобы спасти другого?

Нет. Седьмое небо так не работает. За ангелов мстят.

Ладно. Твоя взяла, щенок. Возьму с собой, а там посмотрим – что с тобой делать. Но если заорешь, тут же пулю словишь. Ложись в переноску.

Поставить на переднее сиденье. Завести мотор. Включить радио. Опять Катя Лель. «Мой мармеладный». Это ты, что ли? Лежит, смотрит и даже улыбается…

Ладно, живи. Сейчас ради тебя в объезд поеду, ближе к жилью.

Вон дома показались. Зажиточные… Выгружаемся. Поставлю тебя у забора. Ори погромче, может, услышат, выйдут, найдут.

А не найдут…

Значит, судьба у тебя такая.

***

Ночь в деревне никогда не бывает тихой: то собаки забрешут, то куры закудахчут, то запоздалая машина протарахтит, то ранняя пташка заголосит, то кому-то бабахнет в голову поиграть на гармошке.

Григорий лежал на кровати и по привычке прислушивался. Все, что доносилось из открытого окна: тихие, вероятно, кошачьи шаги в траве, редкий «гав!» Малыша, приглушенный говор поздних пешеходов - не настораживало и не мешало заснуть. Григорий давно научился различать звуки: мирные, под которые можно вздремнуть, и военные, под которые нельзя отключаться ни на секунду.

Но сейчас о сне даже речи не шло. Через окно на Григория с упреком смотрела луна, Григорий с чувством вины смотрел на луну и вспоминал. Он был всего на два года старше сестры Лариски, но сколько себя помнил, ощущал ее защитником и опорой. Мать ушла, когда им стукнуло семь и пять. Отец сообщил и отправился колоть дрова – и колол их с такой ненавистью, что поленья буквально разлетались в разные стороны.

Григорий с Лариской сидели на ступеньках дома – плечом к плечу, как два птенца, оставшихся без родителей. Лариска хныкала и все повторяла «Где мама? Когда придет мама?», Григорию тоже в пору бы заплакать, но мужчины ведь не плачут - сидел, давил обиду обратно в горло, а она разрасталась и мешала дышать. Надо как-то успокоить, отвлечь Лариску, что-то сказать, что-то спросить… Голос пропал, остался писк, а пищать мужчине тоже не пристало. Григорий вскочил, сбегал в спальню, вытащил из наволочки стыренный в «Семафоре» «сникерс» и отдал Лариске. Она увлеклась вкусняшкой и заткнулась ненадолго.

Вспомнил совместную с отцом рыбалку – Григорий тогда не знал, что она будет последней. У них было прикормленное место вниз по Упёрте, сразу за чертой города, где русло становится извилистым, и много тихих заводей. Григорию бешено везло: кроме нескольких приличного размера окуней, вытащил почти килограммового судака – когда снимал с крючка, тот его укусил до крови.

Сердце облилось кровью. Сейчас бы выпить и забыться или покурить и расслабиться…

Как раз этого делать нельзя. Наносить себе вред – помогать врагу. Григорий научился по-другому справляться со смертью близких. Главное - не бередить память, чтобы не плакать, превращаясь в мягкую, мокрую губку. Сейчас надо быть твердым и крепким, как приклад. Сжать сердце в кулак, найти убийц и отомстить.

Еле дождался утра. Встал, принял холодный душ, выпил огненного кофе. Надо быть в форме, не раскисать. Сегодня ехать на опознание. Люся договорилась с Лютовым, чтобы без бумажных церемоний. Оформление потом, сначала опознание…

Лютов ожидал их в холле больницы.

- Григорий Матвеевич, приятно познакомиться, хоть и по неприятному поводу.

В реальности голос Лютова звучал еще противнее, чем по телефону. Скрипучее, картавее. На внешность он был… можно сказать – ничего… обыкновенный. Пройдешь, не заметишь. Возрастом около пятидесяти, ростом около ста восьмидесяти. Без особых примет и шарма, от которого женщины падают в обморок.

Протянул Григорию руку, пожал крепко и коротко – по-деловому. Повернулся к Люсе.

– Здравствуйте, Людмила Петровна. А где Колесников?

- Я за него, - сказала Люся, подражая «Не шурши». – Он вчера капитана получил, еще не очухался. Я буду свидетелем при опознании. Потом поедем в отдел, подпишем… то есть Гриша подпишет протокол.

- Тогда приглашаю в морг. – Лютов сделал широкий жест, будто приглашал не в мертвецкую, а в банкетный зал.

Пошел первым, показывая путь. Хотел, по обыкновению, сказать что-то саркастическое по поводу больничных нравов или рассказать случай из жизни психических больных, но, вскользь глянув на Григория, заставил себя замолчать. Только направо-налево отвечал на приветствия проходивших мимо пациентов и медработников – тоже без обычных шуток-прибауток.

Спустились в подвал и отправились по коридору, освещенному лампами нездорового желтого цвета. По стенам и потолку коридора тянулись трубы и провода, делавшие его похожим на бункер. Потусторонне подвывая, работала вентиляция. Люся представила, как вместе с воздухом улетают наружу души умерших. Внутренне вздрогнула, побледнела, задержала шаг. Глубоко вдохнула и прямо-таки заставила себя идти дальше.

Вдали показалась дверь с надписью «Морг». В воздухе все сильнее ощущались тошнотворные запахи разложения, которые тщетно пытались перебить хлор, формальдегид и другие крепко-пахнущие медицинские препараты.

Как нормальные люди могут тут целый день работать да еще пить чай или даже что-то есть – подумала Люся и побледнела сильнее. Остановилась, помахала на себя ладонью, как веером. Она всего один раз была в морге и тогда же первый раз в жизни упала в обморок…

Лютов тоже остановился. Несмотря на бесстрастное лицо и привычку к людским недомоганиям, он острым глазом замечал происходящее вокруг, имевшее отношение к состоянию здоровья.

- Люсь, тебе плохо? – спросил без всякого выражения. На первый взгляд - дежурная фраза и ничего больше. Но близкие Лютова знали: бесстрастность – щит его души, розовой и мягкой, как носик младенца. - Хочешь вернуться?

- Н-нет, - ответила Люся.

А хотелось ответить – да! Хотелось вернуться и больше никогда сюда не спускаться. В этот ад, подземелье, могилу. Но нельзя бросить человека в беде. Григорий же ее не бросил. Возился с ней два дня, раскрывая отравление в столовой. И она не бросит.

– Пойду дальше. Я должна… Я же свидетель опознания…

- Скорее кандидат на падение в обморок, - строго сказал Лютов и, поддерживая Люсю за локоть, усадил на специально стоявший поблизости стул. – Знаешь что. Давай сегодня Я поработаю свидетелем. А к тебе приставлю санитара, чтобы вывел из наших темниц на волю. Володя, бегом сюда! – крикнул Лютов, приоткрыв дверь «Морга».

Люся вздрогнула: почему-то ожидала, что сейчас оттуда выбежит тощий, синий труп, а выбежал… вполне себе живой парень в белом халате, шапочке и резиновых перчатках.

- Да, Борис Андреевич.

- У нас тут живая пациентка образовалась. Чтобы не окочурилась, дай ей нашатыря, отведи наверх и посиди рядом, пока мы не вернемся.

- Хорошо, Борис Андреевич. – Володя скрылся за дверью и почти тут же появился с мокрой ваткой в руке. Сунул ее под нос Люсе, та вдохнула, дернула головой, открыла глаза, сконцентрировалась на Григории.

- Гриш, прости… - пролепетала. – Хотела тебя поддержать…

- Я в порядке, - сказал Григорий – скорее себе, чем ей. – Спасибо, Люся. Езжай на работу, не жди меня.

- Я подожду. Наверху. Не спеши. Пойдемте, Володя. Можно, я возьму вас под руку? – Не дожидаясь ответа, Люся облокотилась на руку санитара и потихоньку побрела в обратную сторону. С каждым шагом идти становилось легче, будто Люся возвращалась с того света на этот.

Лютов коротко глянул им вслед и отвернулся. Проблема решена, вернемся к тому, на чем остановились.

- А вы, Григорий Матвеевич, к трупному парфюму как относитесь?

- Мне не привыкать.

- Тогда заходите.

Едва Лютов открыл дверь, в нос Григорию ударил запах – до того тяжелый и густой, что, казалось, он дрожал, как студень. Все здесь было неживое, стерильное, металлическое – особенно стальной стол с выемкой и отверстием для слива в углу.

- Наше чистилище, - с профессиональным спокойствием сказал Лютов. – А теперь пройдем в ад. – Раздвинул шторы из прозрачного пластика и вошел в смежную комнату - ярко освещенную и заметно более прохладную, чем предыдущая. – Вам кого первого показать – мужчину или женщину?

- Женщину, - повторил Григорий последнее услышанное слово.

Лютов надел перчатки и выдвинул ящик под номером шесть.

- Это она? – спросил и повернулся к Григорию, подняв глаза – тот был выше.

Высокий Григорий рядом не стоял.

Он лежал.

- Это она, - сказал себе под нос Лютов и отправился за нашатырем.

***

Компания из двух оперов и двух ппэсников стояла на углу вокзала возле таблички «место для курения» и травила анекдоты. Выступал Коля Колесников, как старший по званию и ходячий сборник смешных историй.

- Работа у нас нервная, чувствую – стресс дает о себе знать, обратился я к психологу. Он говорит: заведи кота и рассказывай ему о своих мыслях и переживаниях. Я так и сделал. А кот выслушал, вытащил сигарету из моей пачки и собрался закурить…

- Ха-ха-ха! – дружный хохот расколол хрупкую утреннюю тишину.

Мужчины одновременно, с удовольствием затянулись, не торопясь выпустили дым – кто густой струей вверх, кто двумя струями из носа. Коля выпускал колечками и считал – раз, два, три… когда заслышал треск мотора и сбился со счета. Глянул, кто там?

Новый Люськин… ухажер не ухажер… друг или приятель… в общем, недавний знакомый – ее и его, Коли. Как его зовут?

Ах, да. Вспомнил. Протянул руку.

- Привет, Григорий!

- Привет, Николай. – Григорий пожал протянутую руку да, видимо, слишком крепко.

Коля поморщился, дернул плечом, на котором красовался новенький погон с четырьмя звездочками.

- Не дави. Плечо болит. Вчера звезды обмывали. Начальник делал дырки вилкой на погонах, не рассчитал, глубоко проткнул. Ладно, заживет, как на собаке.

- Поздравляю с капитаном.

- Спасибо, друг. А ты чего такой бледный?... Погоди. Извини. Забыл. Подписывать приехал? Пошли. – Коля бросил наполовину выкуренную сигарету в урну и первым отправился в кабинет.

Достал бланк протокола, коротко спросил «твои?» и после утвердительного кивка стал заполнять данные прозрачной, одноразовой ручкой. Отстраненным голосом Григорий отвечал на вопросы и напряженно следил за движениями ручки с какой-то совершенно глупой, не свойственной ему, невозможной надеждой. Что, если ручка ошибется и напишет вместо «трупы» - «живые люди»? Отец и сестра чудесным образом оживут, выйдут из морга, помашут Лютову рукой, встретятся с Григорием, и они все вместе отправятся домой…

- Ты дома уже был? – донесся до сознания вопрос Коли.

- Дома? Нет еще. Сегодня поеду. Подожди. Разве там не опечатано? Можно заходить?

- Можно. Там и не было опечатано.

- Как - не было? Место преступления и все такое.

- Место преступления в другом месте. В домике лесника на краю Болотовского заказника.

- Подозреваемые есть?

- Тайна следствия. Дело у следака в сейфе, и даже я его полностью не видел. – Коля оторвался от протокола и с нотками извинения добавил: - Гриш, я понимаю, ты хотел бы разобраться, но в данном случае – без меня. Аминыч… то есть его величество Владимир Вениаминович Пушков будут недовольны.

- Ну хоть в общих чертах.

- В общих чертах ты сам видел. Убили обоих с одного выстрела прямо в лоб. Ты бы так смог?

- Нет.

- И я нет. Какой вывод?

- Работал профессионал. Высшей категории.

- Вот именно. Найти такого практически невозможно. Если только лучших сыскарей-важняков бросить на раскрытие. Но этого никто не будет делать ради лесника и его дочери.

- Почему?

- Маленькие сошки. Если бы убили родственников главаря администрации, поставили бы на уши всю полицию области. Извини - жизнь такова и больше никакова. Я бы к тебе со всей душой, да боюсь Пушкова. Он хоть и выглядит, как придурошный профессор, но в делах – дотошный крючкотвор. Не любит, когда в его епархию лезут.

- Сведи меня с ним.

- Не думаю, что он согласится. – Коля сделал последнюю запись, повернул протокол, подтолкнул к Григорию. – Прочти и подпиши вот здесь.

Григорий подписал, предварительно пробежав глазами по тексту.

- У него же должны быть приемные часы.

- По пятницам с трех до пяти. Сегодня среда. Будешь ждать?

- Участникам военных действий – без очереди.

- Ладно, - Голос Коли «Не шурши» смягчился. - Попробую. Если он на месте. Но особо не надейся.

- Да я уже забыл – как это делается.

Коля аккуратно сложил бумаги в папку, убрал в сейф, достал из нагрудного кармана телефон, набрал номер, поставил на «громкую». После шестого сигнала послышался недовольный голос:

- Колесников, чего тебе? Говори быстрее, мне через две минуты в суд ехать.

- У меня к вам посетитель.

- В пятницу с трех до пяти.

- Действующий военный.

Секунда молчания.

- Заводи. – И отключился.

Коля сказал:

- Удача на твоей стороне. Я тоже. Потому предупреждаю. Пушков - не нашего поля ягода. С ним найти общий язык… легче с обезьяной договориться. Не пьет, не курит, взяток не берет, даже коньяком. Если ты ему с первого взгляда не понравишься, разговор не состоится. «Да, нет и до свидания». В исключительно благостном настроении может снизойти до беседы. Но не факт, что дружеской. У богов друзей нет. Пушков тебя унизит своей грамотностью. У него какой-то слишком правильный русский язык. Будто с доктором Живаго разговариваешь. Все эти «разрешите откланяться», «позвольте полюбопытствовать»… Пастернак, одним словом.

- Ты его читал?

- Нет. В супе ел.

***

Перед дверью с гордой надписью «Подполковник юстиции Владимир Вениаминович Пушков» Коля подобострастно наклонил голову и три раза постучал согнутым указательным пальцем. Услышав изнутри «Войдите!», вошел, за ним – Григорий.

Кабинет следователя походил на кабинет председателя райкома партии - общими чертами и в дешевом варианте. Два стола, большой и маленький - в виде буквы «Т» со стульями по бокам, вдоль стен шкафы с непрозрачными дверцами, полки с юридической литературой, в углу за спиной хозяина сейф, в другом углу кофейный аппарат, мини-холодильник, печенье и конфеты в хрустальной вазочке. Вместо шелковых, волно-образно подобранных штор – непременной детали советско-партийных интерьеров, у Пушкова висел обычный тюль, прямой и, на удивление, кипенно-белый.

Вообще, в кабинете ощущалась педантичная аккуратность и хирургическая чистота. На рабочем столе ни пылинки, ни соринки, ни хаоса, ни делового беспорядка, только лампа с белым абажуром, черная трубка телефона на подставке, суккулент в виде зеленой розочки и папка с документами, которую Пушков только что закрыл. Пахло не кисло-застоялым воздухом старых, пыльно-прокуренных, служебных помещений, но по-майски свежо и немного кофейно.

Пушков походил на «профессора» разве что только усами как у Эйнштейна, пышно нависавшими над верхней губой. Видно, в них и ушла вся растительность с головы, череп блестел, как шар для боулинга с дырками для глаз, носа и рта. Выражение лица обманчиво-простоватое, но любой, хоть немного разбирающийся в физиогномике, сообразил бы - это маска. «При случае он тебя «срежет» и выставит дураком, так что будь настороже», - сказал себе Григорий. По приглашению руки Пушкова он устроился на стуле за приставным столом, по мановению той же руки Коля скрылся за дверью.

- Позвольте спросить: вы по какому вопросу? – проговорил Пушков деланно-вежливым тоном.

- Я по вопросу Стрельцовых, - сказал Григорий. Помолчал. Реакции не дождался и продолжил: - Убили моего отца и сестру. Хотелось бы знать, как продвигается следствие. Удалось ли за что-то зацепиться.

- Проводим следственные мероприятия, о результатах доложим, когда они будут, - скороговоркой произнес Пушков. - У вас все? Тогда позвольте закончить. Мне в суд ехать надо.

- А мне надо найти убийцу! – неожиданно для себя и следователя выкрикнул Григорий и прихлопнул по столу так, что подпрыгнула металлическая пепельница с выемками для трех сигарет.

Начинавший приподниматься Пушков, плюхнулся обратно в кресло и уставился на посетителя - молча, без паники и угроз вызвать наряд. Григорий сложил руки в замок, будто запретил им грохать по столам, и, глядя на пепельницу, сказал глухим голосом, почти шепотом:

- Я девять лет на войне. В горячих точках по всему миру. Повидал всякое, трупом меня не удивишь. А сегодня, в морге… - голос прервался. Григорий кашлянул, сильнее сжал пальцы и продолжил: - Сегодня как увидел… упал в обморок. Потому что потерял опору. Понимаешь? Каждому человеку нужна опора в жизни, даже такому бугаю, как я. Надо за что-то держаться, за чью-то любовь и веру. За чью-то молитву. Особенно когда по тебе пушки палят, и снайперы работают. У меня опорой были отец и сестра. Может, потому и я был жив. Теперь их нет. Значит, и мне… остается пулю в лоб. Больше не для кого жить…

- Может быть – есть для кого… погоди с пулей… - сказал Пушков тоже тихо, с легкой дозой сочувствия. Секунд пять молчал, глядя на обложку папки. Потом спросил:

– Ты в каком звании?

- Майор.

- Залез ты ко мне в душу, майор… У меня хоть и есть дом, жена, кот, а опоры нет. Никому я, как человек, не нужен. Рассматривают меня, как слугу на побегушках. Подай-принеси. Коту - вкусняшки, жене – денежки. Отдал и проваливай. Я и проваливал, чаще всего к брату. К сыну его привязался, а он ко мне. Владик. Умница, университет окончил по юридическому направлению. Будущий коллега. Сейчас на войне дроноводом. Вот он меня и держит. Пока.

Пушков еле заметно вздохнул. Подумал. Потом кивнул, будто согласился с собственными мыслями, и сказал твердо:

– Я тебе помогу, как офицер – офицеру. Только пообещай. Если найдешь преступника, не будешь вершить самосуд, но доставишь ко мне, чтобы все по закону.

После секундной задержки Григорий сказал твердо:

- Обещаю.

- Выпить хочешь?

Опять секунда размышлений и ответ:

- Хочу.

- Вино, виски, коньяк?

- Я патриот.

- Понял. – Пушков достал из морозилки «Русский стандарт», сел напротив Григория, разлил по стопкам. – Знаешь. Мне кажется, мы сами – опора. Мир на плечах держим. Защищаем добро, сражаемся со злом. Ты с оружием в руках, я на невидимом фронте. Давай – за нас?

- А давай.

Чокнулись, хлопнули разом. Пушков убрал бутылку, взял папку, подвинул Григорию.

- Читай, смотри фотографии, разбирайся. Будут вопросы – задавай. А я пока…

- В суд?

- Да нет. В суд мне через два часа. Сейчас в туалет.

***

- Слушай, Владимир Вениамиро… Вериами… - начал Григорий и запутался.

- Да зови по имени, когда мы вдвоем, а при свидетелях – по званию, так проще.

- Хорошо. Владимир, если не трудно, расскажи в общих чертах, а то тут… На фотографии смотреть не могу, размяк что-то. Не отошел еще от увиденного утром. Читать тоже не получается. Длинно, запутанно… целый роман в протоколах, как… - «Война и мир» чуть не выпалил Григорий, вспомнив жалобы Коли «Не шурши».

- Грешен. Люблю писать языком - сочным литературным, а не сухим полицейским. Чтобы картина преступления сразу перед глазами вставала. Как в Третьяковке. «Иван Грозный убивает сына» - один раз увидел, на всю жизнь запомнил. На талант не претендую, но за грамотность краснеть не хочу. Ты заметил – у меня ни одной ошибки правописания, и каждая запятая на месте.

- Тебе надо было не в следователи идти, а в Чеховы.

- Между прочим, он однажды хорошо следователем поработал. В повести «Драма на охоте». Читал? Нет? Фильм наверняка смотрел «Мой ласковый и нежный зверь». Там еще музыка потрясающая. Вальс… Но я отвлекся. Спрашивай, буду отвечать.

- Почему именно вам дело отдали? Леса за Упёртой разве к Привокзальному району относятся?

- Там ничейная зона. Отдали нам - по месту прописки жертв. Кстати, ты тоже там прописан. По правилам, я должен тебя опросить – где был в ночь с пятого на шестое мая сего года, что делал, есть ли свидетели.

- Не занимайся чепухой. Я только в понедельник тринадцатого приехал.

- Где был?

- Мотался по госпиталям.

- А ДО того?

- Скитался по войнушкам.

- Ясно. Когда контактировал с родственниками в последний раз и каким образом?

- Мы обычно созванивались. Вернее – я звонил. Нечасто, по причине службы. В начале прошлого года был ранен, телефон потерял, лежал сначала в реанимации, потом восемь месяцев - на реабилитации. Думал, ходить больше не смогу, но, как видишь, обошлось. Даже бегать опять научился. Неважно. Контакта с отцом и сестрой не имел почти два года. Вот приехал их проведать. Проведал, называется… - Григорий гулко сглотнул. – Ладно. У тебя какие версии?

- Ну, версий несколько. Связаны с деятельностью твоего отца. Может, ответка из прошлого прилетела – он же в девяностые опером работал, в нашем, кстати, отделе. Почти легендарная личность, я слышал. Честность, неподкупность, смелость на грани риска.

- За ту смелость его и подрезали. Еле выкарабкался. И, кстати, преступника не нашли.

- Тогда мало кого находили. Сам знаешь, какое время сволочное было. В общем, оттуда могли отголоски донестись. Может, кого-то он все-таки посадил, а тот недавно освободился и отомстил. Или дружкам заказал. Тут вариантов множество. Или в современности кому-то насолил, помешал, услышал чего случайно. Он пенсионер был, подрабатывал лесником в Болотовском заказнике, жил на территории.

Там после Чернобыля закрыто было для посещений. За пару десятилетий природа восстановилась так, что даже, говорят, медведи заходят. Не говоря про кабанов, косуль и прочую живность. Заказник недавно открыли. Многие бегают туда по ягоды-грибы. Особенно шустрят те, кто «гробовые» получает. Наведываются и любители пострелять. Потом в баньке попариться, шашлычка поесть. Твой папа организовывал. Может, чего услышал, не предназначенного для его ушей. Хотя высокие шишки туда не заглядывали – уровень не тот. Но кто знает… А дочь пришла проведать.

- Нет. Она тоже с ним жила. Квартиру городскую сдавали. Я сегодня утром, еще до морга, туда сгонял. Нормальная семья, двое детей. Сказали – снимают у Матвея Сергеевича. Все официально, договор показали.

- Значит, их отбрасываем, как подозреваемых в уловках с жильем. Будешь выселять?

- Конечно. Глупо у знакомых ютиться, когда свое жилье есть. По поводу орудия убийства можешь что-нибудь сказать?

- Немного. На месте преступления оружие не нашли, только две гильзы. Отправил баллистикам в область. Скорее всего, пистолет Макарова. Точнее – после экспертизы.

- Отпечатки?

- Только твоего отца и сестры. Киллеры отпечатков не оставляют. Способ убийства - его отпечаток. Ты же видел, работал профессионал. Надо в архивах проверять на предмет случаев из прошлого. Запросы делать.

- Сделал?

- Запросы сделал, жду ответы. До архивов руки пока не дошли.

- Следы обуви, машины?

- Следы если и были, их затоптали наши «специалисты», первыми прибывшие на место. До них потоптались рыбаки, которые приехали порыбачить на зорьке. Вечером зашли к Матвею Сергеевичу поделиться уловом, обнаружили два трупа. Они и сообщили. Отпечатков протекторов на подъезде к хозяйству полно. Сам понимаешь, туда многие приезжают охотиться, рыбачить. Слегка браконьерничают - с разрешения высокого начальства. Самые заметные следы криминалист отгипсовал и взял на экспертизу. Тоже жду.

- Телефоны, гаджеты нашли?

- Телефон один был, стационарный, скорее всего – твоего отца.

- Точно. Он не любил современные, плоские. Говорил: тычу заскорузлыми пальцами в экран и по циферкам не попадаю. Удобнее объемную трубку в руке держать и на выпуклые кнопки нажимать. Ее телефон нашли?

- Ее – нет.

- Плохо искали?

- Колесников руководил осмотром, с него и спрашивай. Слушай, мне теперь на самом деле некогда. - Пушков с дотошной аккуратностью сложил документы и фотографии обратно в папку, спрятал в сейф. Снял с плечиков китель с блестевшими золотом звездами, надел, одернул, осмотрел себя в зеркало, висевшее на внутренней дверце шкафа. Вынул из кармана миниатюрную расческу и тщательно расчесал усы.

Ясный сигнал - время приема окончено. Григорий тоже поднялся. Едва направился к двери, вспомнил, обернулся.

- Ты в начале разговора обронил, что мне, вроде, все же есть для кого жить. Что имел ввиду? Родственников, о которых я не знаю? У отца тайные дети нашлись?

- Не у отца… впрочем, долго объяснять. Спроси у «Не шурши». Он в курсе.

***

Линейный отдел полиции располагался в левом крыле вокзала и хоть не отличался величиной, но все здесь было по-взрослому, даже свой «обезьянник» имелся. На четыре персоны, сейчас сидели две. Вернее, один лежал, другой ходил кругами и выглядел, как человек, прилично потрепанный в схватке с «зеленым змием». Подняв давно, а может и никогда, не мытый палец, ходячий поучал лежачего:

- …и запомни совет, причем бесплатный: никогда не дерись пьяным, все равно промахнешься – знаю по собственному, печальному опыту… Эй, товарищ милиционер… то есть полиционер! – крикнул он, завидев проходившего мимо Григория. – Можно вопрос?

- Я ни тот, ни другой, но вопрос можно. – Григорий притормозил, не приближаясь, однако, к решетке в виде прямоугольников размером с кирпич.

Мужик просунул руку сквозь «кирпич» и проговорил тоном попрошайки:

- Подайте бывшему работнику роскомнадзора…

- Ты где это надзирал, что сюда попал?

- На тульском спиртзаводе. Слаб оказался. Вот донадзирался.

- Надрался ты…

- Ваша правда. Ну подайте…

- Я по средАм не подаю.

- Хотя бы воды. Трубы горят, горло сушит. Если не выпью, помру прям здесь… Стой! Я же не бесплатно прошу. Я тебе за это стишок расскажу. Собственного сочинения. Я по призванию поэт. Слушай:

Мама сшила мне штаны

Из пространственной дыры,

Чтоб проветривали ж(о)пу

Многомерные миры.

Понравилось?

- Понравилось. – Григорий усмехнулся и пошел на выход.

- Ты куда?

- За водой.

Григорий отвернулся и тут же забыл про пьяницу. Своих забот навалилось. И начать разгребать надо… с Коли «Не шурши».

Новоиспеченный капитан стоял на том же месте и болтал с теми же ппэсниками, время от времени прикладываясь к банке «ледяного чая».

- …прихожу я к психиатру за справкой. На входе сидит бабка, вяжет что-то кружевное, задает обычные вопросы. Вдруг как заорет: откуда у вас такой странный шрам на лбу?! Я опешил неслабо. Никакого шрама не имею, обычная складка между бровей. Она через секунду: а, нет, мне показалось, тень так легла. И продолжила вязать. А я получил справку и нервный срыв.

Дружный хохот. Один ппэсник собрался тоже что-то смешное рассказать, его остановил Коля, заметивший Григория. Тот с места в карьер спросил:

- Кто делал обыск?

«Где, когда» – объяснять не требовалось, Коля понял сразу.

- Так вот эти двое и делали. Осмотр места преступления называется. По правилам должен был Свиридов за ними наблюдать, но он в тот день отгул брал.

- Пушков был?

- Конечно. По-быстрому осмотрел и уехал.

- А ты?

- Я тоже… был… - неуверенно ответил Коля. – Но не все время. Отъезжал разрулить ситуёвину с шурином… деверем… короче…

- Короче, не было тебя какое-то время.

- Ну, не было. А что там искать-то?

- Телефон моей сестры, например.

Коля повернулся к ппэсникам.

- Телефон видели?

- Н-нет, - с еле заметной запинкой ответил тот, что выглядел старше.

У другого на лице появилось испуганное выражение, будто мама застигла его за пожиранием варенья, припасенного на зиму.

- А ты что скажешь? – обратился к нему, как к слабому звену, Григорий, который уже знал ответ.

- Да мы что… мы ничего… - принялся лепетать молодой.

- Телефон куда дели? – набросился на него Коля.

- К-какой телефон…

- Не придуривайся. Рассказывай. Иначе загремишь, как соучастник, за сокрытие улик. Вместе загремите, как группа. Группе больше дают.

- Да за что?! Нам сказали искать гильзы, мы нашли и отдали. Про телефон ничего не говорили. – Молодой сделал круглые глаза, не понимая – в чем его обвиняют.

Коля сделал злые глаза и толкнул его в грудь.

- Ты че, вообще не догоняешь – что вы натворили?

Оба повертели головами, и, похоже, искренне.

- Два дебила – это сила! – сказал Коля и собрался выразиться покрепче, но постеснялся проходивших мимо пассажиров с детьми, вытекавших из только что прибывшей электрички.

Неудобно перед людьми. Подумают - полицейские разборки. Лучше бы они с таким энтузиазмом преступников ловили. Бесшумно, одними губами Коля выразился трехэтажным матом, а вслух спросил:

– Где телефон?

- Ну… мы его с Витьком, - молодой кивнул на товарища, - барыге на рынке сплавили в тот же вечер.

- Много заработали? – спросил Коля с издевкой, которую те не заметили по простоте души.

- Да пару сотен…

- У меня больше заработаете. По десятке на брата. Строгого режима. – Коля испепелил взглядом каждого ппэсника по очереди. - Так. Приказ. Прекратить травить байки и отправляться на поиски телефона. Чтобы к вечеру он лежал у меня на столе. Иначе ночью вы будете сидеть у меня в камере! Выполнять!

- Есть выполнять!! – крикнули оба ппэсника, приложили правые руки к фуражкам и побежали к машине.

Допив «ледяной чай», Коля смял банку и бросил в урну, попав точно в дыру, видимо, не раз тренировался.

- Закуришь? – спросил у Григория и потянулся к нагрудному карману, который оттопыривала пачка сигарет.

- Бросил, - ответил Григорий, напряженно наблюдая за его рукой. – Да с вами закуришь… Нет, не буду. Ты кури и рассказывай.

- Что рассказывать? Чего ты еще не знаешь после беседы с Пушковым?

- Он про каких-то еще моих родственников говорил. Да не успел с подробностями, в суд спешил.

- Сначала скажи – давно со своими на связь не выходил?

- Два года точно.

- Ясно. Не мог знать. – Злые глаза Коли потеплели. - Племянник у тебя.

Если бы у Григория над головой внезапно взорвался дрон, он бы не так опешил. К дронам привык, а к новости про племянника… Мысли разлетелись, как от взрыва. Вопросы толпились и жужжали в голове, будто пчелы в улье. Как? Когда? Где он??

- Где он?

- Неизвестно. В доме лесника стояла детская кроватка, лежали вещи – для совсем маленького, как за границей говорят «бэби». Самого бэби не нашли. Ни живого, ни…

- Я найду. Землю буду рыть, а найду.

Григорий потер виски, пытаясь из хаоса выделить главное и выстроить логическую цепочку.

Что у нас главное?

Ребенок.

- Как узнали, что мальчик?

- По ДНК из вещей.

- Точно сын моей сестры?

- Девяносто девять процентов – достаточно?

- Коля, давай на место съездим.

- Зачем? Там все уже вычищено, ни улик, ни следов.

- Хочу сам осмотреть. Подышать тем воздухом, кожей ощутить атмосферу. Камеры в округе есть? Вообще – какие версии разрабатываете, если не секрет?

- Вообще это секрет. Но у нас рекомендация свыше: помогать участникам военных операций. Так что можешь рассчитывать на мое содействие. Отвечаю на вопрос: приоритетные версии связаны с прошлым и настоящим твоего отца.

- Про отца ребенка что-нибудь известно? Может, это он их?

- Может. Только зачем? – Коля докурил и замял сигарету в специально стоявшей пепельнице на ножке. – Ладно. Срочного у меня все равно сейчас ничего нет. На несрочное отправил Свиридова. Дебилов тоже озадачил. Поехали прокатимся. Кстати, хорошая идея. Ты, как единственный наследник, имеешь право что-то из вещей забрать.

Звонок на мобильный Григория. На экране высветилось «Люся». Нажал на «прием», поставил на громкую.

- Привет, Люсь.

- Привет, Гриш. Чем занимаешься?

- Расследованием. Вместе с Колей. Сейчас отправляемся на… - Григорий запнулся. На место – чего? Сказать «на место преступления» или «на место убийства» язык не поворачивался. Сказал: - Отправляемся осмотреть домик лесника.

- Можно присоединиться? В столовой закончила, свободна, как ветер. Я ведь не чужая Ларисе была. Может, подскажу чего полезного.

- Конечно, Люсь, - сказал Коля. – Мы сейчас за тобой заедем.

***

Люся вышла к машине с пакетами, полными судков-тормозков. Как вскоре оказалось, там лежали пирожки с начинкой, ватрушки, салфетки, в отдельном пакете - три банки «ледяного чая». Отдала пакеты Григорию, сидевшему впереди, сама села сзади. Выглядела она снова свежо и розово. От утренней бледно-смертельной цветовой гаммы на лице не осталось и следа.

- Небось, не успели сегодня поесть как следует. Угощайтесь, а то похудеете.

- Главное, чтобы ты не похудела, красавица моя, - сказал Коля, открыл лежавший сверху судок, вытащил пирожок, откусил почти половину.

- Красавица, да не твоя, - проговорила незлобно Люся. - У тебя Маринка есть.

- Кстати, про Маринку. Пошли мы недавно в театр, на концерт. Вернее, она меня потащила, решила к культуре приобщить. У нас места были в амфитеатре, самые крайние в ряду, рядом с дверью. Ну, мы пришли за пятнадцать минут до начала, которое на восемнадцать ноль-ноль было назначено. Причем, всех заранее предупредили: телефоны отключить и не опаздывать, потому что будут вести прямой репортаж с концерта по областному телевидению.

И что бы вы думали?

Только на сцене началась музыка, за дверью начался шум. Сперва еле слышно, потом все громче, и уже до гула дошло. У администраторов стресс и прямой эфир. Бегали-бегали туда-сюда и все же открыли. Опоздавшие стали рассаживаться. Нам по ногам тоже прошлись. И, конечно, не обошлось без тех, кто забыл или не сразу нашел свои места. Встали нагло – к оркестру передом, к нам задом.

Ну ладно, вроде успокоились, рассосались, закрыли двери… там опять возня. Топот, ропот. Через полчаса после начала, блин! Опять пришлось открывать. Завалилась толпа, и не одни старики-одуваны да бабки-трубки, приличные люди тоже были – в галстуках, на каблуках. Мне прям стыдно стало за сограждан. Что ж вы такая деревня-то…

Возмущения Коли никто из присутствующих не поддержал, и он ненадолго замолчал. Григорий воспользовался паузой, спросил по делу:

- Люсь, ты знала, что у Ларисы родился ребенок?

- Ой, батюшки, - пролепетала Люся, приложила руки к губам и глянула на Колю в зеркало заднего вида. Тот поймал ее взгляд и утвердительно кивнул. – Правда, что ль? Ты меня прям оглаушил. Аж в дрожь бросило.

Откинувшись на спинку, Люся замолчала, осознавая услышанное – как новый продукт его следовало пропустить через себя, переварить, дать оценку. Как человек ответственный, примерила событие на себя – почему не в курсе была, может, недоглядела или напортачила где?

Вроде нет... не напортачила…

- Нет, не знала ничего. Мы с ней последние годы как-то потерялись. У каждой своя дорога, свои заботы и друзья. Ни от кого не слышала про ребенка. Хотя сплетни у нас в Богородицке разносятся со скоростью света. Боюсь спросить…

- Не бойся, спрашивай. – Григорий уже догадался – о чем.

- Он живой или… Коль, а что ты мне ничего не сказал-то?

- А что - чуть что, сразу Коля? Откуда я знал… Вообще-то это тайна следствия.

- Так мы едем ребенка искать?

- И его тоже, - ответил Григорий, повернувшись к Люсе в пол-оборота. – Живой или нет – неизвестно. Но, может, что-нибудь найдем, что укажет. Или каким-то образом поможет…

- Не найдем ничего, - буркнул Коля и затих, откусывая новый большой кусок от пирожка. Едва прожевал, снова заговорил, переведя разговор на тему, более близкую его неунывающему характеру. – Вкусно, Люсь, как в лучших домах ЛондОна и Парижа. А мне Маринка, в основном, грузинское блюдо готовит, называется «жричёдали». Ха-ха-ха!

Хохот его никто не поддержал. Шутить в пустоту все равно что разговаривать с глухонемым, Коля замолчал на всю оставшуюся дорогу. Он, конечно, понимал неуместность шуток в данной ситуации, но ничего с собой поделать не мог. Работа у него такая – не принимать чужую боль близко к сердцу. Его боль тоже никому особо не нужна. Да Коля и не любитель других нагружать.

Григорию, конечно, не до смеха. Потерять в один момент отца, сестру и, возможно, племянника… Три горя сразу. Коля с одним едва справился в прошлом году. Отец после развода с матерью уехал на другую сторону Тульской области, в деревню Гущино, что на реке Оке. Взял участок под индивидуальное жилищное строительство, поставил дом и еще много чего соорудил во дворе.

Нечасто приезжал Коля, но тем теплее, душевнее были встречи. Поспорили как-то насчет светодиодов – игольчатый ли у них спектр, слепят они или нет. Отец ещё пальцем у виска покрутил. Коля уже забыл – сам дурак оказался в том споре или отец, но тот умел выставить его дураком. Вспомнил, как попрощался с отцом: обнял, пожал руку, похлопал по плечу и поехал, а в зеркало смотрел, как отец закрывал ворота и долго еще махал рукой, а потом скрылся за забором.

До сих пор помнил Коля его голос, когда позвонил поздравить с двадцать третьим февраля. Отец когда-то, при Союзе еще, проходил службу по призыву, в ракетной части. Рассказывал про ядерное ПВО… А через неделю позвонил брат. Голос дрожал: «В курсе? Нет? Отец умер.» Шестьдесят три года.

Не пил. Курить бросил лет десять лет назад. До серьёзных врачей так и не доехал - паника. Дурак. До последнего бегал, как заведенный. Заменить сайлентблоки в шниве – без проблем. Заказать новый мотор на лодку - отлично. Таскать его, мотор этот - кайф. Уплыть рыбачить на Оку в ночь – гоwно вопрос.

Хоронили. Коля целовал холодный лоб и плакал.

Всё сделали: памятник, фотку нашли из 90-х, еще на "Зенит" снятую, он там улыбается, молодой, лет 40 наверное. Оградку поставили. До сих пор Коля приезжает к отцу «в гости», на тихий берег среди камышей - его любимое, «прикормленное» место. Ставит палатку, сидит и ждет, когда отец затемно возвратится на лодке с мотором и похвастается уловом. Сварят ухи, поедят, выпьют, поговорят «за жизнь». А утром Коля проснется с легкой душой… Вот такое у него горе-счастье.

- Приехали.

***

Жилой домик, баня, сарайчики, выполненные из дерева, стояли вокруг поляны, органично вписанные в пейзаж. Все постройки - в старо-русском стиле, без лубка и кружевной тонкости, но с мастерством, неожиданном для глубинки. Или наоборот – ожидаемо, ведь именно в глубинке еще остались мастера, способные создать красоту, в которой живет народная душа. Резные карнизы и наличники, Ярило-солнце там, где сходятся углы крыш, сказочные кудряшки-завитушки…

Сказка, которая должна была закончиться счастливо.

Но не в этот раз.

Дверь оказалась не заперта.

- Черт! – сказал Коля, первым вошедший в дом. – Полный разгром. После обыска такого не было, я лично проверял.

- А до него? – спросил Григорий.

- До него был полный порядок… если не считать два трупа.

- То есть убили и ушли?

- Именно такое предположение высказал Пушков. Данный бардак с большой долей вероятности оставили воры. Да-а-а… сограждане постарались. Вынесли все, что плохо лежало. – Коля поддел ногой тряпку, прикрыл черно-бурое пятно на полу. - Осматривайся, Григорий, забирай, что найдешь. Имеешь право. Люсь, тебе лучше не смотреть, но если обещаешь не падать в обморок, то можешь.

- Не обещаю, но постараюсь, - ответила Люся и, оставив Григория оглядывать зал, прошла туда, где должна быть спальня.

Григорий остановился посередине, не зная – с чего начать, куда смотреть, что думать. Вдвойне печальная картина: пятна застывшей крови напоминали об убийстве, вдобавок по комнатам «как Мамай прошел». Волна несправедливости накрыла. Боли и обиды. Он полжизни воевал, защищая и спасая других, а своих не защитил, не спас.

Не заморские враги, «свои» постарались - осквернили, растерзали, надругались. Убили даже прошлое. На полу фото в рамке с разбитым стеклом: Гриша двенадцати лет держит собственноручно выловленную щуку грамм под восемьсот, отец с гордым видом улыбается на фотокамеру, показывая большой палец. Фотографировала Лариска, неумело, срезала им ступни, но неважно. Главное – запечатлела первую щуку в жизни Григория. И, кстати, последнюю.

Вынул фото из рамки, поискал глазами журнал или книгу, чтобы вложить и не помять. Ничего другого, что бы взять на память, в доме не оказалось – своровано. Пока искал, из другой комнаты услышал крик Люси:

- Нашла!

У Григория мелькнула дико сумасшедшая мысль – нашла ребенка, бросился к ней.

- Что? Что нашла?

- Вот. Бирка новорожденного. – Люся показала мятый кусочек клеенки на белой, хлопчатобумажной веревке. - Лежала под матрасиком в детской кроватке. Моя мамочка всегда под матрасом деньги прятала от мужа, моего отчима. Я тут посмотрела и нашла. Правда, не все прочитывается, но имя есть. Миша.

- Бирка – это уже кое-что. По ней постараемся найти роддом. Молодец, Люся! Дай руку тебе поцелую.

Григорий наклонился к ее руке, Люся слегка присела, делая книксен. Несмотря на тяжесть ситуации, ощущала легкость. Собственную полезность. И позитив. Не все сограждане – воры и убийцы, хороших все равно больше, и они победят.

- А ты нашел что искал? – спросил Коля. - Что-то из вещей хотел бы забрать? Хотя тут мало чего осталось.

- Одежда меня не интересует. У отца была шкатулка с милицейским наградами и красная коробка с именным пистолетом ОЦ-21 «Малыш», калибр 5,45. Вы из оружия что-нибудь нашли?

- Только дробовик. Лежал рядом с… - чуть не вырвалось «с трупом». - …с твоим отцом. Он из пистолета стрелял?

- Насколько я знаю – нет. Есть надпись «От Министра обороны РФ» и серийный номер, конечно.

- Не мог он его в квартире оставить?

- Не думаю. Он шкатулку с коробкой всегда с собой брал, даже когда на дачу ездил. К тому же у квартирантов дети, не будешь же там оружие оставлять.

- Пистолет – дело серьезное, возьмем на заметку, – сказал Коля и с едва заметным нетерпением махнул рукой в сторону выхода. – Ну что – домой?

- Погоди. Позвоню Лютову. – Григорий достал утром купленный мобильник, посмотрел на экран. – Восемнадцать-ноль-восемь. Если он еще на работе, подскочу уточнить кое-какие моменты.

В списке контактов нашел нужный номер, нажал на вызов.

- Я с тобой, - вставила Люся между сигналами.

После шестого послышался голос Лютова:

- Кто звонит?

- Григорий Стрельцов. Добрый вечер.

- Привет, Григорий Матвеич. Уже очухался?

- Да вроде.

- Я тоже! – крикнула Люся.

- Рад слышать ваш звонкий голосок, Людмила Петровна, - проскрипел Лютов. – Тогда моя помощь вам не нужна. В чем же причина данного звонка? Хотите повторить аттракцион?

- Нет, спасибо, повторить не хотим. Надо уточнить некоторые детали. Если у вас есть время…

- Для хороших людей время всегда найду. И даже выпивку с закуской. А также нашатырь с кушеткой, но, надеюсь, в этот раз они не понадобятся. Подскакивайте на своем Харли-Дэвидсоне к больнице. Через сколько минут прикажете вас ждать?

- Думаю, минут через пятнадцать-двадцать.

- Тогда до скорого.

***

Облокотившись о стойку регистрации, Лютов болтал с молодой медсестрой. Беседа происходила, очевидно, на фривольные темы: густо накрашенные ресницы девушки вспархивали, как бабочки, она глядела влюбленными глазами на главного терапевта и слегка розовела. Он же лишь приподнимал верхнюю губу, открывая зубы, что в его случае означало улыбку.

- Позвали меня успокоить одного пациента. Разбушевался, как Фантомас, ходит по реанимации, кулаками размахивает, орет: «Инигорь! Инигорь!». Ну я вхожу и спокойно так спрашиваю: «Как дела?». Он: «Все заимбирь!» и на меня прет. Говорю, опять спокойно: «Прекрати орать, а то сейчас тебе руку в задницу по локоть вставлю». Он остановился, будто на столб наскочил, и ведь прекратил.

Регистраторша залилась колокольчиковым смехом, Лютов, глядя на нее улыбнулся шире обычного.

- Никогда не видела Лютова веселым. Обычно он хмурый как манул, - шепнула Люся Григорию, входя в вестибюль.

Пока девушка вытирала слезы салфеткой, стараясь не размазать тушь, Лютов, из желания все видеть и знать, крутил головой. Заметил прибывших Люсю и Григория.

– Вот и мои гости. Ну, Аллочка, работайте, а я пойду высокую делегацию встречать.

Снова сделав суровое лицо, Лютов пожал руки прибывшим – Григорию крепко, Люсе слегка и первым направился к лестнице на второй этаж, где царствовал в своем терапевтическом отделении. Проходя мимо регистрации, кивнул на Аллочку.

- Идеальный работник для труда, не требующего интеллектуального напряжения. Когда мозги раздавали, Аллочка за длинными ногами стояла. Сидит здесь, в основном, для красоты. Лучшее, что у нее получается – это улыбнуться и ответить «да-нет-не знаю-спросите старшую медсестру». Но я и за такой персонал держусь, подбадриваю иногда байками, чтобы не разбегались - из-за объема работ и уровня зарплат. Нигде вы не получите так мало за ночь в костюме медсестры, как в муниципальной больнице.

- Почему же вы сами не уходите в приватную клинику? – спросила Люся. – Наверняка, поступали предложения.

- Поступали и не раз. Но я, знаете ли, упертый патриот и закаленный советский романтик. Люблю помогать людям за просто так. Букетик сворованных с клумбы тюльпанов, подаренный спасенной от запора бабушкой, мне дороже конвертов с валютой и коньяков со звездами.

Непрерывно болтая, Лютов без малейших признаков одышки поднимался по ступеням.

- Впрочем, коньяк пью с удовольствием. Меня им снабжает главный венеролог. Вот кому не страшны социальные катаклизмы. Будет процветать всегда – при капитализме, при социализме и даже при муниципалитете. Но не подумайте, что я завидую. Хотя… может быть совсем чуть-чуть. Не его специализации, но национальной особенности. Доктор Гросс – это звучит гордо!

Лютов сначала поднял указательный палец, потом двинул им вперед.

– В любую дыру без мыла влезет, извините за специфические подробности. Самый востребованный доктор нашей больницы и ее окрестностей. Его на руках носят и на мерседесах возят. Потому как все мы люди-человеки, и даже великие мира всего порой подхватывают самые постыдные болезни. Вспомните основателя Майкрософта и причину, по которой жена с ним развелась. Вот от кого лично я не ожидал.

Лютов открыл ключом дверь с табличкой «Доктор Лютов» и сделал адресованный Люсе жест, приглашающий войти.

- Прошу вас, Людмила Петровна! Кстати, знаете – откуда пошла традиция пропускать женщин вперед?

- Из викторианской Англии? - спросил Григорий.

- Из далекой древности. Первобытные люди не умели строить жилье, искали уже существующее, так сказать вторичку. Гроты, пещеры. Но сначала надо было удостовериться, что там отсутствуют хозяева - саблезубые тигры или медведи. Запускали туда первыми женщин, как наименее ценных членов общества.

Это потом, уже в наши, цивилизованные времена придумали песенку «Без женщин жить нельзя на свете, нет!» А тогда - без мужчин было нельзя, потому как он защитник и добытчик. Сейчас женщины во многом переняли их функции… но не будем о печальном. Людмила Петровна, как говорится: заходи не бойся, уходи не плачь. Здесь, кроме меня, опасных хищников не проживает, но я сегодня добрый.

Как ни странно, в кабинете не пахло больницей. Во всей больнице да, тут нет. Пахло чем-то нежным, романтичным, далеким, заморским. На профессию хозяина указывали названия книг, толпившихся на полках, и скелет в углу, имевший чисто практическую функцию – на плечах держать кожаную куртку, на голове – кепку с эмблемой ЦСКА.

На стене напротив входа висел фотопортрет пожилого мужчины, с бородой и в очках, через которые смотрели глаза мудреца. Обычно в рабочих кабинетах вешают изображения людей, имеющих отношение к организации: в полиции – Дзержинского, в библиотеке – Толстого. Григорий присмотрелся и узнал доктора Боткина. Точно такой портрет висел в больнице, где он лежал, потом, восстанавливаясь, ходил черепашьими шагами по коридору, делая паузы на передых.

Однажды, во время одной из пауз поинтересовался именем портрета и его заслугами. Оказался он выдающимся русским врачом, блестящим диагностом и, кстати, отцом того Боткина, который лечил последнюю царскую семью и погиб вместе с ними. Великие люди - передавали таланты по наследству. Теперь чаще всего передают умственную отсталость…

Общая обстановка ничем не напоминала сухое, служебное помещение, скорее кабинет средней руки пенсионера, который поставил во главу угла покой и уют. Стены приятного глазу песочного оттенка, рабочий стол основательный, но не громоздкий, цветом «под орех», в том же стиле два шкафа. На столе - не допотопный, шумный ящик с экраном, появившийся на заре компьютерной эры, но современный, бесшумный ноутбук. Сзади удобнейшее «кресло директора» с разделенной на зоны спинкой.

Лампа в виде подвешенной тарелки распространяла мягкий свет, окно прикрывал нежно-бежевый тюль с волнообразным узором по нижнему краю. И как финальный аккорд любителя комфорта - на этажерке, покрытой кружевной накидкой, стоял горшок с пышно цветущей геранью.

- Вот такой я мещанин, - кивнув на герань, сказал Лютов. Снял белый халат и повесил скелету на руку. – Мой рабочий день до шести, и я уже час как не обязан носить эту арестантскую робу.

Под «робой» оказался неожиданно модерновый «прикид»: коричневые вельветовые брюки, темно-синий свитер с вырезом в виде буквы V, под ним – белая футболка. На остроносые, из телячьей кожи туфли Люся давно обращала внимание, но воспринимала их отдельно от хозяина: ходят красивые туфли под бесформенным халатом и всё. Не прикладывалось одно к другому. Теперь сложилось - его облик предстал как единое целое и вполне себе неплохое.

- Ничего себе, - сказала Люся, с почти восхищением оглядывая Лютова. В халате не принимала его за мужчину по установившемуся шаблону, что доктора бесполые. Без халата видела его впервые и даже удивилась. – Выглядите моложе, чем я думала.

- Хоть и корявый, а комплимент, спасибо, Люся, добрая душа.

- Сколько же вам на самом деле?

- Мужчинам не принято задавать вопросы о возрасте. Им обычно задают о зарплате-квартире-машине, но я не комплексую и признаюсь – я уже на год старше Стива Джобса. Устраивает?

- Конечно, - дипломатично ответила Люся. Она понятия не имела, кто такой Стив Джобс, и сколько ему лет. Уточнять не стала, чтобы не влезать в незнакомую тему и не показать случайно свое невежество. Полюбопытствовала: - Странно, что до сих пор не женаты.

- Милочка-Людмилочка, это не странно, а закономерно.

- Вы женоненавистник?

- Я жено-реалистик. Наблюдая моих родителей, я еще в детстве запретил себе жениться. И, кстати, ни разу не пожалел. Семья – это тюрьма, в которой заключенным чаще всего оказывается мужчина. Мне свобода дороже всех «прелестей» семейной жизни. Каторги и на работе хватает. Сейчас женщины – сплошь принцессы, в том числе разведёнки с ребёнками.

Я как-то ради смеха сделал профиль на сайте знакомств. Поставил неразборчивое фото и текст: немолодой, законченный эгоист с низкой зарплатой и высокой само-оценкой ищет постоянные отношения на основе любви и взаимопонимания со стороны супруги.

- И что?

- И ничего. Ни одна собака не отреагировала. Кстати, про собаку. Я считаю, что она - лучшая жена. Моя Стелла, например: не облаивает за пьяный вид, не огрызается за малую зарплату, моему приходу радуется так, что чуть бока себе хвостом не отобьет. Только сяду – она тут как тут, оближет, зацелует. Где вы такую жену видели? Я лично никогда… Прошу. Располагайтесь. - Лютов закрыл дверь на ключ и пригласил гостей пройти за ширму, украшенную ландшафтами Японии.

За ширмой, на низком столике был накрыт настоящий банкет: бутылки с алкоголем, лимонадом, водой, а также чаша с фруктами и овощами, среди которых виднелись свеже-зеленые огурчики, помидоры «дамские пальчики», сладкие перцы, эстетично накрытые веточками петрушки. На блюдце лежали полукругом дольки лимона.

- После семи сам Бог разрешил выпить и закусить, - сказал Лютов и первым сел за стол.

- После семи есть нельзя, а то поправишься, - заявила Люся. – Вам не грозит, вы не полнеете…

- Это потому, что я злой, - заявил Лютов. – Мне худеть нельзя, а то, не дай Бог, подобрею. Кусаться перестану. Персонал почует слабину, пустится во все тяжкие.

- А мне не помешало бы схуднуть. Недавно прочитала у какой-то блогерши: питаться надо понемногу, но часто - шесть раз в день.

- Чтобы похудеть, надо питаться три раза.

- В день?

- В неделю. Понедельник, среда, пятница. И не ешьте рисовую кашу, а то ж(о)па работать не будет. Ну, садитесь, не стесняйтесь. Григорий Матвеич, вам худеть не надо, чего налить?

- Можно коньячку.

- Люсь – тебе?

- Я за рулем.

- Я тоже. Но когда выпью, езжу аккуратнее, чем когда трезвый. Поддержу в выборе Григория Матвеича. – Лютов налил коньяк в две низкие, пузатые рюмки, отхлебнул из своей, посмаковал во рту, проглотил. – Коньяк нельзя пить, как водку – залпом. Это благородный напиток, его надо пить глотками и не закусывать. Вот вы, Людмила Петровна, спрашивали, как я выдерживаю в этой провинциальной во всех отношениях больнице. Отвечу. Благодаря ему. – Лютов приподнял рюмку с коньяком.

- Можно же спиться.

- Однажды я тоже так подумал и решил завязать с алкоголем. Не скажу, что это было лучшее решение в моей жизни. За два дня полной трезвости со мной произошли огромные изменения. Нормализовалась ненависть к людям. Стабилизировался цинизм. Вернулось желание посылать всех в… прекрасное далёко. Сам не ожидал. Испугался. И прежде, чем изменения приняли необратимый характер, я снова начал выпивать. Чисто для здоровья нервной системы. Потому что иначе не выживешь в нашей психбольнице – и я не имею ввиду пациентов.

Вот вам парочка примеров. Говорю девушке-стажёрке: сделай пациенту УЗИ тестикулов. Она глаза на лоб выкатила и застыла с таким выражением, будто я ей стриптиз предложил показать. Сбой в системе произошел. Говорю еще раз, по-русски: сделай ультразвук яиц. Сразу поняла. – Лютов повернулся к Григорию. – Как вам вкус?

- Норм коньячок, - ответил Григорий и не слукавил.

Ему не терпелось перейти к делу, но понимал, что Лютову надо дать выговориться. Сейчас он расслаблен, открыт и, относительно, благорасположен. Заметно, что любит выступать в одно лицо – перед слушателями близкого себе интеллекта (относится к Григорию) или перед теми немногими, к которым он благоволит (Люся). Если же его прервать, встрять со своими просьбами, Лютов обидится, закроет ставни и выключит свет – меня нет, идите с миром.

Ничего, подождем, спешить некуда. Время позднее - если удастся выудить у Лютова полезную информацию, обрабатывать ее Григорий будет уже завтра. Ему тоже не мешало бы расслабиться. Первоклассный коньяк – может и не лучшее успокоительное, но и не самое плохое.

- У нас недавно почти смертельное ЧП произошло, - продолжал Лютов. – Уборщица брызнула хлором в лицо санитара. Еле откачали. Говорю: «Валентина Никаноровна, вы мне Лобанова чуть не задвухсотили. Что на вас нашло-то?» Она отвечает: «Ой, испужалась до смерти. Мою мужской туалет, а он идет прямо на меня – глаза красные, ноги заплетаются, что-то непонятное бормочет».

Говорю: «Он с перепоя всегда такой. Одним словом пьяница». А она подумала – инопланетянин. Хотел ее своровать и доставить на тарелку для опытов. Недавно хорор-фильм про них смотрела и обсуждала с медсестрами в процедурке. Вампиров до кучи вспомнили и метод борьбы с ними – святой водой брызнуть. Бабка и брызнула на санитара святым хлором. Семьдесят лет, а даже не понимает, чего натворила. У нее в смысле ума обратный отсчет начался – от старческой мудрости к младенческой неразумности.

Я, конечно, бываю иногда чересчур строг. Зашкаливаю. Требую работать без ошибок. Не у всех получается. Бываю снисходителен, но в тот раз меня понесло. Наорал на бабушку и ее команду. «Болтайте о чем угодно, только не начинайте думать своей головой, а то выйдете из матрицы и обратно не вернетесь!»

Однако сомневаюсь, что дошло. Народец, знаете ли, простоват у нас. Кассир на счетах считает. Бухгалтерия толстож(о)пая пять раз в день чай пьет. Заказал распечатку по зарплатам и прибавкам, неделю ждал. На exel пять минут работы. Какой ексель? Нет, не слышали.

Я, когда на работу ухожу, умное лицо дома оставляю. – Лютов отхлебнул значительный глоток, проглотил, прочувствовал. И продолжил: - Но ничего. Есть еще порох в пороховницах и ягоды в ягодицах… Люсь, прости мой нефранцузский. Я, временами, культурный человек, но, как говорится - все мы люди, все мы человеки, идеальных среди живых нет. Идеальные только покойники – они не просят прибавки к зарплате, не делают глупостей и обладают ангельским терпением. А вы по какому вопросу приехали-то?

От неожиданности Люся вздрогнула. Примерно на середине Лютовского монолога она впала в дремоту с открытыми глазами и витала в мыслях где-то между трещиной на мотоциклетном шлеме и завтрашним меню. Она жевала соломку перца и не ощущала ее вкуса. От вопроса Лютова едва не поперхнулась и начала гулко глотать. Ответил Григорий:

- Мы всё по моим вопросам.

- Слушаю, - сказал Лютов и кивнул головой, по-царски милостиво разрешая говорить.

- Я без предисловий. Стало известно, что в домике лесника, кроме отца и моей сестры, находился ребенок. Новорожденный. Он пропал. Скорей всего, он мой единственный родственник, который остался… хочется верить, что остался - в живых. Вы делали экспертизу тел. Можете сказать, хотя бы примерно, когда были роды?

- Могу. Скажу больше. В случае твоей сестры я установил время разрешения от бремени с точностью до трех дней. Наружный зев щелевидный, мы называем его «рыбий рот», шейка матки не до конца сократилась… но это медицинские подробности, они вам ни к чему. Короче. Если отсчитывать с момента ее смерти, то ребенок родился примерно девять недель назад. Где-то между третьим и пятым марта.

- Что-нибудь еще - про место родов, способ…

- …фамилию врача… - Лютов хотел усмехнуться и удержался. Не тот момент для шуток. Для коньяка – да. Пригубил еще из рюмки и отставил. – Друг мой, Григорий, медицина сильна, но не всесильна. Акушеры не ставят штамп на лоб младенца – сделано в роддоме таком-то. Могу поделиться впечатлениями, без всяческих доказательств и протоколов.

Роды проходили естественным путем. Принимал высокопрофессиональный специалист. Кстати, про его фамилию все же скажу пару слов. Она должна иметь русское звучание или близкое к тому. Потому что врачи с фамилиями когда-то братских республик, особенно южного направления, высокой профессиональностью не отличаются. Диплом купил – все, он врач. Не хочу никого очернять, но из жизни опыт не сотрешь, как говорится.