Анастасия Смирнова
Кивок в темноте

Утро. Свет, которого не было

Солнце слепило, словно хотело выжечь всё дотла, нагревая и так спёртый воздух маленькой коморки до состояния тягучей, неподвижной массы. Сквозь узкие щели жалюзи пробивались жёсткие лучи — они падали на облупившуюся краску стойки, на потёртую кромку меню, на пылинки, что висели в воздухе, словно застывшие искры. От этого жара казалось, что плавится не только кожа, а сам кислород — он становился густым, тяжёлым, его приходилось вдыхать с усилием, проталкивая сквозь невидимую преграду.

Кофемашина зашипела, как разъярённый кот, и этот звук вклинился в череп, усиливая тупую, настойчивую пульсацию в висках. Она выплёвывала пар, в котором смешивались запахи ванили и перегретого молока — сладкий, но какой-то фальшивый, поддельный уют.

Четырнадцатый день подряд. В висках стучало в такт помпе эспрессо, а ноги гудели так, будто он отстоял на них не пару часов начала смены, а целую жизнь. Но сегодня было почти хорошо. Сегодня в кофейне пахло свежей выпечкой — тёплый, обволакивающий аромат на секунду перекрывал въевшийся в сознание запах прогорклого масла. Даже липкий налёт на барной стойке казался милым — деталью старого, привычного мира, к которому хочется прижаться, чтобы не рассыпаться.

Дверь звякнула, и колокольчик прозвенел так бодро, что звук будто встряхнул воздух. Вошла она.

Старушка в ярко‑красном пальто, вызывающе ярком среди серых будней, и голубом шарфе, небрежно, но с изяществом наброшенном на плечи. От неё пахло мятными леденцами — свежестью, которая резала нос, и дорогим, терпким табаком, пряным и чуть горьким, как воспоминание о чём‑то давно ушедшем. Этот запах был таким настоящим, таким живым, что на мгновение показалось: весь остальной мир — лишь декорация.

— Ну что, зомби, — она бодро стукнула костяшками пальцев по стойке, и звук вышел звонким, подтверждая: она здесь, она реальна. — Делай мой обычный. И не вздумай сегодня хмуриться, у тебя от этого морщины раньше времени появятся.

Он усмехнулся, и эта улыбка далась ему на удивление легко — мышцы лица вспомнили забытое движение. Руки сами отточили все эти мелкие, ритуальные действия: помол, темперовка, пролив. Движения были точными, и на секунду он почувствовал себя не просто бариста, а хранителем маленького, хрупкого порядка. Идеальная крема легла на поверхность кофе ровным, шелковистым слоем. Он протянул ей стаканчик, и их пальцы на секунду соприкоснулись.

Они были тёплыми. Живыми. Это тепло на мгновение пробилось сквозь его оцепенение.

— Ты бы спал, милый, — сказала она, принимая кофе. В её глазах плясали искры. — Мир не рухнет, если ты пропустишь одну смену. А то ты уже сам на себя не похож. Прозрачный совсем…

— Да некогда всё, — глухо отозвался он, стыдливо пряча глаза, потому что не хотел, чтобы она видела, насколько он истощён.

— Вот молодёжь пошла… А жить‑то когда собираешься? — Она сунула смятую купюру в стаканчик. — Купишь себе витамины. Да и поспи всё же.

Она развернулась и вышла. Её движения были плавными и уверенными, будто она знала, куда идёт, и не боялась ни дождя, ни ветра. Колокольчик над дверью бодро звякнул, и звук ещё несколько мгновений висел в воздухе, как обещание чего‑то хорошего.

Он моргнул — и мир сдвинулся с места, как старая плёнка, пошедшая с перебоями.