Воспоминания молодого тысячелетнего человека. Зеркало

Пролог

Давно, так давно, что даже звёзды с тех пор успели переместиться на новые места, жили на земле великие Мастера. Их называли по-разному: в одних краях — мудрецами, в других — кудесниками, в третьих — просто странными людьми, которые знают то, чего знать нельзя.

Мастера были не такими, как все. Они умели слушать деревья и разговаривать с водой. Они понимали, почему ветер перед грозой пахнет железом, а после дождя — свежим хлебом. Они знали, что у каждого камня есть характер, а у каждой тени — настроение. Но главным их искусством было не это.

Главным их искусством была работа с Мыслями.

Мысль, считали Мастера, — это не просто то, что проносится в голове. Мысль — это форма. Как глина, из которой лепится всё: и тело человека, и его судьба, и даже то, как другие люди его видят. Мысль могла построить дом и разрушить крепость. Мысль могла исцелить и ранить. Мысль могла сделать человека красивым или уродливым — не снаружи, а изнутри, так что и снаружи потом всё менялось.

Но люди не видели своих мыслей. Они думали — и не замечали, как думают. Они говорили «я такой» — и не понимали, что сами себя такими сделали. И тогда Мастера решили: людям нужно зеркало. Не обычное, которое отражает лицо, а такое, которое отражает то, что внутри. Которое показывает не как ты выглядишь, а как ты себя ощущаешь. Как ты себя думаешь.

Работа над Зеркалом длилась семь лет. Семь Мастеров стояли вокруг него, каждый держал свой кусок расплавленного серебра, и каждый вливал в него своё понимание человека. Первый Мастер знал о теле. Второй — о памяти. Третий — о страхах. Четвёртый — о мечтах. Пятый — о времени. Шестой — о словах. Седьмой — о тишине, той самой, из которой рождаются все мысли.

Когда Зеркало остыло, Мастера посмотрели в него — и впервые увидели себя настоящими. Говорят, один из них заплакал. Говорят, другой рассмеялся. Говорят, седьмой Мастер, тот, что знал о тишине, просто кивнул и сказал:

— Теперь пусть оно работает.

Зеркало путешествовало из рук в руки. Его дарили королям и отшельникам, врачам и детям. Оно побывало в дворцовых залах и в деревенских избах. Оно стояло в храмах и в пещерах. Оно пережило наводнения, пожары, войны и долгие зимы, когда его забывали и оно стояло в темноте, тихо отражая темноту саму в себе.

А потом, уже в те времена, когда люди начали забывать о Мастерах и считать их сказкой, Зеркало оказалось в деревне Белостволье Его принёс последний из Мастеров — старик, который выглядел так, будто ему и тысяча лет, и один день одновременно. Он пришёл в деревню пешком, с одним мешком за плечами, в котором лежало завёрнутое в холстину Зеркало.

Старик остановился у дома на окраине, постучал и сказал хозяевам:

— Подержите. Когда придёт тот, кому нужно будет в него посмотреть, — он сам найдёт.

Хозяева не поняли. Но Зеркало приняли, поставили в горнице и постепенно привыкли. Потом про него забыли. Потом в доме стали жить другие люди. Потом — третьи. Зеркало переходило от поколения к поколению, тускнело, покрывалось пылью и тенями, но не трескалось и не разбивалось. Будто ждало.

Дом в Подберёзовке стал старым. Крыша проседала, ставни скрипели, половицы скрипели ещё громче. Люди говорили, что в доме когда-то жили волшебники, и поэтому туда лучше не соваться. Дети бегали мимо, бросали в окна желуди и убегали. Взрослые пожимали плечами и говорили: «Старый дом, что с него взять».

А Зеркало всё ждало.

И вот однажды в деревню приехал мальчик.

Новый дом

Ване было четыре года, и он был убеждён, что мир устроен для него. Не в том смысле, что он капризный или избалованный, — просто в четыре года каждый человек уверен, что утро начинается, когда он открывает глаза, а ночь приходит, потому что он устал. Ваня не был исключением.

Он приехал в Белостволье с бабушкой ранним утром, когда туман ещё лежал на полях, как большое серое одеяло, и деревья казались нарисованными карандашом на белой бумаге. Бабушка вела за руку, а Ваня тащил за другой рукой маленький чемоданчик, который был почти с него ростом и потому стучал по каждой кочке.

— Бабушка, а тут правда жили волшебники? — спросил Ваня, когда они свернули на тропинку к дому.

— Говорят, что жили, — ответила бабушка. — Но говорящий — не всегда правый, а правый — не всегда говорит. Пойдём посмотрим.

Дом стоял на пригорке, окружённый старыми берёзами, от которых деревня и получила своё имя. Он был деревянный, большой, с резными наличниками, на которых были вырезаны какие-то узоры, уже почти стёршиеся от времени. Крыша просела, но не провалилась. Ставни висели криво, но держались. Печная труба накренилась, но не упала. Дом был как старый дедушка, который и стоит-то еле-еле, но падать не собирается, потому что у него ещё есть дела.

Ваня поднялся на крыльцо. Доски под ногами застонали, но выдержали. Он потянул за ручку, дверь скрипнула — и открылась.

Внутри пахло старым деревом, сухими травами и чем-то ещё, чему Ваня не мог подобрать названия. Не страшно и не противно, а просто… необычно. Как будто дом выдыхал воздух, который простоял внутри много лет и успел стать собственным.