То, что я называла верностью

Глава 1

В тот сентябрь Андрей ещё делал мне чай по вторникам.

Вторник сам по себе ничего для нашего брака не значил. Просто по вторникам я начинала раньше: первый клиент был в девять, до кабинета нужно было доехать, открыть окно, убрать со стола чужую бутылку воды, которую почти наверняка оставлял вечерний арендатор, и хотя бы десять минут посидеть в тишине до того, как кто-нибудь начнёт рассказывать мне, почему больше так не может.

В половине седьмого чайник уже щёлкнул. Я вышла на кухню босиком, в длинной серой футболке Андрея, и увидела кружку на своём месте. Белая, с тонкой трещиной возле ручки. Андрей стоял у столешницы и, не оборачиваясь, размазывал масло по двум кускам хлеба.

— Я не буду, — сказала я.

— Конечно.

Он положил сверху сыр и один бутерброд придвинул ко мне.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Это была одна из его неприятных привычек: он иногда знал, что я сделаю, на пять минут раньше меня. Не в важном. В важном мы оба были осторожнее. Но он знал, что утром я скажу «не буду есть», потом выпью половину чая, потом съем то, что лежит ближе всего, стоя, уже в пальто. Я села.

На подоконнике стоял пакет с землёй. В субботу Андрей собирался пересадить мой погибающий фикус, хотя фикус был мой и погибал по моей вине. Рядом лежала его рабочая рулетка с жёлтой стёртой кнопкой.

— У тебя сегодня Замоскворечье? — спросила я.

— Сначала Мосфильмовская. Потом объект на Тульской. Если они опять поставили перегородку не по плану, я кого-нибудь укушу.

— Ты это уже говорил на прошлой неделе.

— На прошлой неделе я ещё надеялся решать словами.

Я улыбнулась и отпила чай. Он был ровно такой, как я любила: крепкий, без сахара, с кусочком лимона, который Андрей бросал в кружку слишком рано, поэтому чай немного горчил. Мне подходило. Такой чай не требовал обсуждения.

На холодильнике висел список покупок. Бумага была прижата круглым синим магнитом. В списке Андреевым почерком стояли: яйца, порошок, лампочки Е14 и моё «ватные диски», написанное поперёк, потому что свободное место закончилось.

За стеной включили воду. Сверху кто-то протащил по полу стул. Дом просыпался вместе с нами, без всякой торжественности. Андрей собрал тарелки, я вытерла крошки ладонью и пересыпала их в раковину. На столе осталась моя кружка и его телефон, который дважды коротко завибрировал. Он не посмотрел.

— У тебя звонят.

— У меня до семи нет работы.

— Смелое заявление.

— Пусть доказывают обратное после семи.

Он налил себе воды и поставил стакан рядом со мной, потому что чай я пила охотно, а воду утром забывала. Я выпила половину, не споря. Это тоже не было заботой с большой буквы. Просто рядом жил человек, который видел, что стакан пустой, и мог его наполнить. У нас была хорошая жизнь. Я тогда могла произнести это без иронии.

Не идеальная. С идеальными жизнями я имела дело только на первых пятнадцати минутах консультации, пока человек ещё рассказывал официальную версию. Наша была обычной: аренда, две работы, счета, планы на отпуск, спор о том, кто опять не заказал воду, друзья, которых всё труднее собрать вместе, и секс, который иногда случался потому, что мы хотели друг друга, а иногда потому, что оба понимали: если ещё неделю ложиться спать в разное время, потом будет сложнее вспомнить, с какого движения начинать.

Но хорошая. Пока он ел, я открыла на телефоне расписание. Девять, десять тридцать, двенадцать, потом окно, потом ещё одна встреча в четыре. Я всегда говорила, что четыре консультации — это нормально. Пять уже начинали воровать остаток дня, три казались почти отдыхом. В тот момент мне хотелось отменить первую и ещё час лежать лицом в подушку.

— Не смей, — сказал Андрей.

— Что?

— У тебя сейчас лицо человека, который хочет написать «простите, внезапно заболела».

— Ты читаешь мои мысли.

— Нет. Ты уже открыла чат с первой.

Я закрыла чат.

— Ненавижу тебя.

— Ты меня слишком хорошо знаешь.

— И всё равно ошибаешься.

— Конечно.

Он сказал это легко, без укола. Я бросила в него салфеткой, он поймал её и положил рядом с тарелкой.

В кухне перегорела одна из трёх ламп под верхними шкафами, поэтому справа от мойки оставалось тёмное пятно. Мы жили с ним уже неделю. Андрей мог заменить лампу за три минуты, но дома он, как человек, который весь день заставлял подрядчиков исправлять чужие недоделки, иногда принципиально не замечал собственные. Я могла купить лампу сама, но почему-то тоже не покупала. Так и возникали наши маленькие семейные тупики: без принципиальной ссоры, просто у каждого находилось дело чуть срочнее.

Он открыл ящик со столовыми приборами. Ящик застрял.

— Вот, — сказала я. — Карма.

— Это направляющая.

— Ты не оставляешь миру ни одной тайны.

Андрей выдвинул ящик до конца, присел, два раза дёрнул нижнюю планку и что-то поправил пальцами.

— Теперь.

Я открыла. Ящик поехал мягко.

— Спасибо.

— Пять тысяч.

— Выставь счёт.

— На тебя уже нельзя. Ты проблемный контрагент.

Я смотрела, как он встаёт, придерживаясь за край стола, и заметила, что он поморщился.

— Спина?

— Нормально.

— Андрей.

— Вчера два часа на объекте стоял согнувшись. Пройдёт.

Я встала, подошла сзади и несколько секунд надавливала большими пальцами ему по обе стороны позвоночника, через футболку. Он опустил голову.

— Вот здесь?

— Ниже.

— Здесь?

— Да.

Он выдохнул.

— Всё, — сказал через полминуты. — А то ты сейчас опоздаешь и будешь обвинять мою поясницу.

Я убрала руки. Никакого особенного чувства в этом не было. Ни прилива нежности, ни внезапного осознания близости. Я просто знала, где у него болит спина, а он знал, что я не завтракаю, пока меня не заставят. Долгая жизнь вдвоём во многом состоит из такого знания: слишком мелкого для признаний и слишком точного, чтобы назвать его привычкой.

Андрей сел напротив и посмотрел на меня так, будто ждал продолжения разговора, которого мы не начинали.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— У тебя лицо «ничего».

— У меня лицо человека, который в шесть двадцать пытался понять, почему проектировщик поставил розетку за встроенным шкафом.

— Это не твоё обычное лицо «ничего».

Он провёл ладонью по щеке. Бритву он явно отложил на потом. В уголке глаза у него осталась тонкая красная полоска от подушки.

— Ты вчера опять легла после двух.

— Я читала.

— Ты смотрела в потолок.

— И читала.

— Май.

Так он называл меня только дома и только когда хотел, чтобы я перестала выкручиваться на пустом месте.

— Что? — повторила я.

— У тебя всё нормально?

Вопрос был слишком широким для половины седьмого утра. Я посмотрела на чай, потом на часы над дверью. Часы спешили на четыре минуты.

— У меня четыре консультации, потом Лена хочет встретиться. Я устала заранее.

— Я не про сегодня.

Я знала, про что он. И одновременно не знала.

Последние месяцы нас обоих раздражала одна и та же вещь: ничего достаточно плохого не происходило. Если бы Андрей пил, врал, исчезал на три дня или называл меня дурой, у нас был бы предмет разговора. Если бы я перестала приходить домой, сказала, что не люблю его, собрала чемодан, у него тоже был бы предмет. Вместо этого мы жили рядом, хорошо знали расписания друг друга, покупали нужный сыр и всё чаще откладывали разговор, для которого не находилось первого предложения.

— Нормально, — сказала я. — Правда.

Он кивнул. Не обиделся. Не надавил. Именно это потом будет неудобно вспоминать. А тогда я почувствовала облегчение. Андрей встал, открыл шкаф под раковиной и достал новый рулон пакетов для мусора.

— Вечером будешь? — спросил он.

— Не знаю. Лена зовёт к себе. У неё кто-то будет.

— Кто-то — это безопасное количество информации.

— По-моему, две девочки с её работы и ещё какие-то люди.

— Тогда я съем тот ужасный плов, который ты заморозила.

— Он нормальный.

— Он совершил преступление против риса.

— И ты всё равно его съешь.

— Именно поэтому я имею право на квалификацию.

Я доела бутерброд, хотя обещала не есть. В спальне я переоделась почти в темноте. Андрей терпеть не мог верхний свет утром, и я тоже привыкла обходиться полосой из прихожей. На стуле лежали его брюки, мои джинсы, белая рубашка, которую я собиралась гладить ещё в воскресенье. Я выбрала чёрное платье — оно не мялось и не требовало решения.

Андрей появился в дверях с утюгом.

— Даже не думай, — сказала я.

— Я молчу.

— Ты стоишь с утюгом и осуждением.

— Это не осуждение. Это предложение инфраструктуры.

Я фыркнула.

— Сегодня платье.

— Вот видишь. Система работает.

Он поставил утюг обратно и забрал со спинки стула свои брюки. Мы несколько секунд переодевались одновременно и привычно отворачивались, чтобы не мешать друг другу. Я видела в зеркале его спину, чуть сутулую после сна, и себя — с собранными наспех волосами, без косметики, с полосой от подушки на щеке. Это тоже было частью нашей близости: возможность выглядеть друг при друге как человек до того, как он собрал лицо для остальных.

— В субботу никуда не планируй утро, — сказал Андрей, застёгивая ремень. — Я хочу хотя бы доехать за нормальным светом в спальню.

— Это надо записать в календарь.

— Уже.

— Запиши в календарь.

— Уже.

Он показал мне телефон. В субботу в одиннадцать стояло: «ЛАМПА. НЕ СЛИТЬ».

— Романтик.

— Девять лет брака. Я знаю, чем удерживать женщину.

Я поцеловала его в плечо, проходя мимо. Когда я пошла в прихожую, Андрей уже искал мой второй ботинок. Я оставила один у двери, второй каким-то образом оказался под банкеткой.

— Ты его туда ногой загнала, — сказал он.

— Это клевета.

Он вытащил ботинок и поставил передо мной. На тумбе стояла неглубокая синяя керамическая миска, куда мы бросали ключи. Она была неровная, с белой полосой по краю и прозрачным клеевым швом на боку. Для ключей этого было достаточно.

Я взяла свою связку. Два ключа, магнит от подъезда, маленький алюминиевый брелок без надписи. Рядом лежали Андреевы.

— Зонт, — сказал он.

— Не будет дождя.

— Будет.

— В приложении нет.

— Посмотри в окно.

Я посмотрела. Небо было ровного московского цвета, который невозможно честно назвать ни серым, ни белым. На стекле уже сидели три капли.

— Это не дождь.

Андрей молча протянул мне складной зонт. Я сунула его в сумку. У двери он поцеловал меня в висок. Я машинально положила ладонь ему на бок, под футболку, где кожа была тёплой после сна. Это длилось секунду, может две. Он пах мылом, чаем и своей кожей — запахом, который я почти не замечала отдельно.

— Не кусай людей на Мосфильмовской, — сказала я.

— Если перегородка на месте, никого не трону.

— И кошку покорми.

— Корм в машине.

— Ты вписал его в список.

— На следующий раз.

Я открыла дверь.

— Май.

Я обернулась.

— Если вечером не будешь — напиши. Я не жду в смысле контроля. Просто чтобы понимать.

— Напишу.

На этом всё. Не просьба вернуться пораньше. Не проверка. Не ревность. Не тот момент, который в романе потом подсвечивают и говорят: вот здесь уже было видно. Я спустилась на лифте, вышла во двор и только возле машины поняла, что забыла папку с договорами.

Вернулась. Дверь Андрей не запер. Я вошла, не снимая ботинок, и увидела его на кухне. Он стоял у раковины, пил мой недопитый чай и смотрел в окно.

— Фу, — сказала я. — Там лимон уже умер.

— Экономика семьи.

Он достал папку из-под моего ноутбука и протянул мне.

— Ты бы голову забыла.

— Голова со мной.

— Это спорно.

Я показала ему средний палец. Он засмеялся. Я тоже. Вот это я помню особенно хорошо. Смех ничего не доказывал. В семь без десяти утра, в конце сентября, мы всё ещё умели смеяться друг с другом без усилия.

Через двенадцать часов я впервые увижу Павла Нечаева. Но утром его ещё не было. Были Андрей, горький чай, папка с договорами, зонт в сумке и два комплекта ключей в треснувшей синей миске.

К Лене я приехала без десяти восемь и с мокрыми колготками. Зонт Андрея выдержал до метро, потом ветер два раза вывернул его, и последние сто метров я шла, прижимая спицы к себе, как сломанную птицу. Лена открыла дверь в зелёных домашних штанах и с бокалом вина.

— Ты прекрасна, — сказала она.

— Я знаю.

— С тебя течёт.

— Это сияние.

Она забрала у меня зонт, поставила его в ванну и сразу крикнула в комнату:

— Павел, у нас ещё один пострадавший от сентября.

Мужской голос ответил:

— Если зонт сломан, не выбрасывай. Посмотрю.

Я успела подумать только, что имя мне ничего не говорит. У Лены приглашения обычно звучали так, будто разговор уже начался и тебе осталось просто войти. Я не стала заранее выяснять, кто будет, чем занимается и почему мы все должны друг другу понравиться. Если вечер не складывался, Лена умела первой признать, что идея была плохой.

На кухне стояли три тарелки.

— А где твои «две девочки с работы и ещё какие-то люди»? — спросила я.

— Девочки слились. Какие-то люди тоже. Остались лучшие.

— То есть я могла не краситься.

— Ты и не красилась.

— Я красилась утром.

— Но это относилось к другой исторической эпохе.

Павел вышел из комнаты с отвёрткой в руке. Первое, что я заметила, — он был не красавец. Это не кокетство задним числом. Я действительно не подумала: какой мужчина. Среднего роста, тёмные волосы с сединой на висках, обычная тёмно-синяя рубашка, рукава закатаны. Лицо скорее уставшее, чем эффектное. Он держал в одной руке отвёртку, в другой — снятый с настольной лампы металлический плафон.

— Павел, — сказал он.

— Майя.

Он поставил плафон на стул и вытер ладонь о джинсы, прежде чем пожать мою.

— У вас тут ремонтная бригада? — спросила я.

— Нет, — сказала Лена. — Я совершила ошибку и пожаловалась человеку, который понимает в свете, что у меня лампа мигает.

— Она не мигает. У неё контакт отходит.

— Видишь? Уже поздно спасаться.

Павел улыбнулся.

— Пять минут.

— Это все мужчины, связанные с интерьерами, говорят «пять минут», — сказала я. — Потом в квартире три месяца нет одной стены.

— Личный опыт?

— Муж руководит проектами по коммерческим интерьерам.

Павел посмотрел на мою руку. Не демонстративно, просто взгляд на секунду зацепился за кольцо, когда я снимала часы, чтобы вытереть запястье от дождя.

— Тогда у вас дома, наверное, всё идеально.

— Конечно. На кухне неделю не горит подсветка.

— Профессиональная деформация.

— Профессиональное бессилие, — сказала я.

Он засмеялся и вернулся к лампе. Вот это было первое: мне понравилось, как он смеётся. Я не придала этому никакого значения. Если бы я придавала значение каждому голосу, руке, улыбке или запаху, который мне понравился, мне пришлось бы вести отдельную бухгалтерию. Верность никогда не означала для меня слепоту. Другие люди не становились бесполыми оттого, что я вышла замуж.

Лена сунула мне полотенце.

— Иди сушись. Я сейчас достану еду.

— Ты готовила?

— Я заказала. Не унижай меня.

В ванной я сняла мокрые колготки и решила остаться без них. Платье доходило до колен, в квартире было тепло. На полке у Лены стояло восемь банок с кремами, которыми она, судя по пыли, не пользовалась. Я вытерла ноги, посмотрела на себя в зеркало и увидела женщину после четырёх чужих разговоров подряд: немного поплывшая тушь, красный след от шарфа на шее, волосы, которые утром были собраны, а теперь просто торчали.

Ничего такого. Когда я вернулась, Павел уже собрал лампу. Она горела ровно.

— Волшебник, — сказала Лена.

— Контакт поджал.

— Нет. Волшебник звучит дороже.

Пока Лена вскрывала коробки, Павел перенёс лампу с края комода ближе к стене. Комната сразу стала мягче — не красивее в журнальном смысле, просто лица перестали быть одинаково бледными.

— Вот это уже нечестно, — сказала я. — Ты за минуту улучшил Ленину квартиру.

— Я только повернул лампу.

— Тем хуже. Теперь она будет думать, что остальные проблемы тоже решаются поворотом лампы.

— Я именно на это рассчитываю, — сказала Лена. — Майя потом повернёт меня как-нибудь психологически.

— Я тебя выброшу, — сказала я.

Павел посмотрел на Лену.

— Она всегда так нежно разговаривает с друзьями?

— Это ещё хороший вечер.

— Убедительно.

Он не сделал из моего занятия отдельного номера программы, и я снова это заметила. Люди часто становились странными, узнав, кем я работаю. Одни начинали следить за каждым словом, будто я уже записываю симптомы. Другие, наоборот, немедленно приносили на стол самого себя: бывшую жену, мать, начальника, бессонницу, страх самолётов. Павел спросил один раз, уточнил, что практика не медицинская, и вернулся к еде.

Через несколько минут он сказал:

— У вас после четырёх разговоров подряд голова ещё работает?

— Голова да. Люди иногда перестают помещаться.

— В каком смысле?

Я покрутила вилку.

— Хочется час, чтобы никто ничего от тебя не хотел. Даже хорошего.

— Тогда я сейчас перестану задавать вопросы.

— Нет, это как раз нормальный вопрос.

— Хорошо. Но право на молчание сохраняется.

Я засмеялась. В этом не было никакой интимности. Просто точная мера расстояния — не ближе, чем я разрешила, и не дальше, чем требовалось из вежливости. Павел сел напротив меня. Лена разложила по тарелкам хачапури, салат и что-то мясное из коробок, перелила вино в кувшин и сказала, что так еда выглядит приготовленной дома.

— Где вы работаете? — спросил Павел.

Он спросил именно «работаете», не «чем занимаетесь». Я почему-то это отметила.

— Частная практика. Я психолог-консультант.

— Медицинская?

— Нет. Консультирование.

— Понял.

И всё. Он не спросил, могу ли я по лицу определить, что он думает. Не пошутил про то, что ему «тоже давно пора». Не начал объяснять, что психология — выдумка, а все проблемы от безделья. В работе я научилась считать отсутствие этих трёх реакций отдельной формой вежливости.

— А ты? — спросила я.

— Свет.

— Очень содержательно.

— Архитектурное освещение. Проектирую свет для общественных и частных пространств. Иногда объясняю взрослым людям, почему двадцать одинаковых точечных светильников по потолку — не единственный способ победить темноту.

— А иногда бесплатно чинит мои лампы, — сказала Лена.

— Это благотворительность.

— Это плата за еду.

Разговор был лёгким без всякой мгновенной близости. Наоборот. Никто никому ничего не должен был. Лена перебивала нас, я рассказывала про утренний зонт, Павел — как заказчик попросил сделать «дорогой полумрак, но чтобы всё было очень ярко». Я вспомнила Андрееву розетку за шкафом и пересказала его утреннюю угрозу кого-нибудь укусить.

— Муж у тебя суровый, — сказал Павел.

— Только к перегородкам.

— Это хорошее качество.

Я улыбнулась. Ещё один факт, который потом легко превратить в знак: я говорила об Андрее хорошо. Но тогда это не было защитой и не было предупреждением Павлу. Андрей просто существовал в моей жизни так же естественно, как работа, квартира и треснувшая чашка. Мне не приходило в голову вырезать его из разговора.

Лена принесла второй кувшин воды и села на подоконник.

— Я вам сейчас задам вопрос, — сказала она. — Только без профессионального насилия.

— Это кому? — спросил Павел.

— Обоим. Ты дизайнер, Майя психолог. У меня спальня выглядит как допросная. Что делать сначала: менять свет или перестать ненавидеть эту комнату?

— Свет, — сказал Павел.

— Комнату, — сказала я одновременно.

Мы посмотрели друг на друга.

— Вот, — сказала Лена. — Наконец-то конфликт.

Павел поднял ладонь.

— Я готов отступить. Если человек ненавидит комнату, лампой не спасти.

— А я готова отступить, — сказала я. — Если там свет как в операционной, чувство может быть вполне обоснованным.

— Вы ужасно неконфликтные, — сказала Лена.

— Мы взрослые, — сказал Павел.

— Скука.

Позже я буду помнить, что именно после этого начала чаще смотреть на него. Ничего блестящего он не сказал; скорее наоборот. Мне понравилось отсутствие соревнования. Он не пытался выиграть разговор. Не ждал, когда я закончу, чтобы показать, что знает больше. Иногда задавал вопрос и действительно слушал ответ, не готовя свой.

Это тоже можно слишком красиво описать. В тот вечер я не сидела напротив него и не думала: вот человек, который умеет слушать меня так, как не умеет муж. Андрей умел слушать. Просто мы с ним слышали друг друга уже через толстый слой известного. Я могла начать фразу, а он заранее знал её конец. Иногда правильно. Иногда нет. С Павлом ничего заранее известно не было, и сама эта пустота между фактами казалась свежей.

Но «свежей» я назову её позже. Тогда я просто выпила второй бокал вина. Лена ушла на кухню искать десерт. Я осталась с Павлом вдвоём впервые за вечер. Он посмотрел на мои босые ноги.

— Замёрзнете.

— После этих колготок я готова рискнуть жизнью.

— Логично.

На несколько секунд стало тихо. В комнате играла музыка, которую Лена включила настолько тихо, что слышался в основном холодильник.

— Лена часто так собирает людей? — спросил он.

— Слишком часто. И почти никогда не предупреждает, что нас будет трое.

— Тогда мне повезло.

Фраза была обычной. Совсем обычной. И всё-таки я подняла глаза. Он тоже смотрел на меня. Ничего не произошло.

Это важно для точности, а не для оправдания. Павел не коснулся моей руки. Я не придвинулась к нему. Не было тайного обмена номерами под столом, внезапного признания, музыки, которая стала громче именно в нужную секунду. Лена вернулась с мороженым, поставила упаковку между нами и спросила, кто будет есть прямо из коробки. Мы оба сказали:

— Я.

И снова засмеялись. После мороженого Лена достала маленькую тарелку с виноградом и стала рассказывать про человека с работы, который три недели согласовывал название внутреннего проекта, а потом назвал его «Импульс». Павел сказал, что за такие названия надо лишать доступа к заглавным буквам. Я сказала, что сначала надо запретить слово «трансформация». Лена потребовала не трогать её хлеб.

— А у света есть своё слово, которое все используют, когда не знают, чего хотят? — спросила я.

— «Атмосферно».

— Точно.

— Ещё «премиально». Если человек говорит «премиально, но недорого», можно идти пить кофе.

— У нас это «проработать».

— Что значит?

— Что никто пока не понял, что делать, но звучит так, будто процесс уже идёт.

Павел улыбнулся и постучал ногтем по бокалу.

— Значит, мы всё-таки коллеги.

Лена подняла бокал.

— За великий московский язык людей, которые выставляют счета за туман.

Мы выпили. Павел посмотрел на меня поверх края бокала, и в этот раз я удержала взгляд чуть дольше, чем требовалось. Не специально. Просто не отвела сразу. Если бы меня тогда спросили, произошло ли что-нибудь, я бы честно сказала: нет.

Но тело не обязано ждать, пока событие получит название. Иногда достаточно того, что человек остаётся в поле внимания на секунду дольше остальных. Я этого ещё не называла. В одиннадцать я начала собираться. Павел поднялся почти одновременно.

— Я вас подвезу? — спросил он.

— Спасибо, я на машине. И пила.

— Тогда тем более не на машине.

Я на секунду замерла.

— Чёрт.

Лена захохотала.

— Психолог-консультант. Четыре клиента. Два бокала вина. Машина под окном. Вот она, высшая форма планирования.

— Я вызову такси, — сказала я.

— Оставь машину до завтра, — сказала Лена. — Павел, тебе куда?

Он назвал район. Нам было не по пути. Я почему-то отметила и это. Такси приехало через четыре минуты. Пока я ждала, Лена стояла рядом и рассказывала, что утром заберёт мою машину сама, если я вдруг «из принципа» решу приехать за ней до первого кофе. Я сказала, что она не умеет водить мою машину. Она ответила, что у моей машины две педали и завышенная самооценка.

Павел слушал и улыбался, прислонившись плечом к стене. Никакой попытки продлить прощание не было. Это, возможно, и сделало его присутствие заметнее: мне не приходилось от него защищать вечер. Пока я обувалась, Павел возился с моим сломанным зонтом. Выправил одну спицу, защёлкнул фиксатор и несколько раз открыл его в прихожей.

— Жить будет, — сказал он.

— У вас сегодня день бесплатного ремонта.

— Я уже поел. Поздно выставлять счёт.

Я взяла зонт. Наши пальцы даже не соприкоснулись. На лестничной площадке мы попрощались. Лена осталась в дверях, Павел пошёл вниз пешком, я вызвала лифт.

— Рад был познакомиться, Майя.

— Я тоже.

Двери лифта закрылись. Я увидела себя в зеркале — босые ноги в туфлях, влажные волосы, чужой починенный зонт под мышкой — и подумала не о Павле. Я подумала, что Андрей был прав насчёт дождя.

Потом телефон показал его сообщение: «Ты там живая?» Я написала: «Да. Выезжаю. Машину оставлю у Лены, я выпила». Ответ пришёл сразу: «Правильно. Возьми такси от подъезда, не иди до метро».

Я улыбнулась. И только уже в машине, когда водитель спросил, какую музыку поставить, я неожиданно вспомнила, как Павел сказал: «Тогда мне повезло». Секунда. Не больше. Я посмотрела в окно и решила, что это просто приятный вечер.

Такси ехало медленно, будто Москва решила наказать меня за самонадеянность человека, который приезжает в гости на машине и вспоминает об этом только перед дверью. Два бокала вина были тут ни при чём.

Я сидела сзади, держала на коленях сумку и Ленины остатки вечера: починенный зонт, запах её свечи на рукаве, лёгкую тяжесть вина в голове. Водитель включил радио совсем тихо. На Садовом мы встали почти намертво. Телефон снова завибрировал.

Андрей написал: «Доехала?» Я взглянула на карту. «Ещё минут двадцать. Пробка». «Я не сплю». Я набрала: «Не жди», — и стёрла. Потом написала:

«Не надо меня караулить. Я с ключами». Он ответил: «Я работаю. У тебя слишком высокая самооценка». Я рассмеялась вслух. Водитель посмотрел на меня в зеркало.

— Извините, — сказала я.

— Да я ничего.

Я убрала телефон в сумку и на несколько минут действительно перестала думать о вечере. Смотрела на мокрые витрины, на людей под прозрачными зонтами, на автобус, который полз рядом с нами. Вино постепенно отпускало. Хотелось воды, в душ и снять платье. Павел в эту последовательность не входил.

И всё же, когда машина повернула во двор, я снова услышала его голос — не целую фразу, даже не слова, а интонацию. Спокойную, без нажима. Я раздражённо подумала: ну и что.

Это было первое моё «ну и что» о нём. Дверь квартиры открылась раньше, чем я успела достать ключ. Андрей стоял босиком, в серой футболке и домашних штанах. За его спиной горел только свет над кухонной столешницей.

— Ты чего? — спросила я.

— Услышал лифт.

— Маньяк.

— Соседская дверь скрипит иначе.

Он отступил, пропуская меня. Я сняла туфли и поставила сумку на банкетку. Зонт раскрывать в прихожей не стала — просто прислонила к стене. Андрей посмотрел на него.

— Он же был сломан.

— Починили.

— Кто?

Вопрос был настолько обычным, что я ответила не задумываясь.

— У Лены был Павел. Он светом занимается. Дизайнер. Сначала ей лампу ковырял, потом мой зонт.

— Удобный гость.

— Очень.

Я сказала это с той интонацией, с какой говорят о человеке, умеющем достать отвёртку из кармана. Андрей кивнул и взял у меня пальто.

Вот здесь память особенно бесполезна, если хочется найти красивую первую ложь. Её не было. Я назвала Павла. Назвала его профессию. Рассказала, что он был у Лены и что починил мой зонт. Если бы Андрей задал ещё два вопроса, я, скорее всего, ответила бы и на них. Только вопросов не было.

И я не сказала, что несколько раз ловила взгляд Павла. Не сказала про «тогда мне повезло». Решения что-то скрывать у меня ещё не было. Эти вещи просто не стояли для меня в одном ряду с фактами. Они были шумом вечера — таким же, как музыка, мокрые колготки и смешная Ленина тирада про корпоративный «Импульс». Позже мне будет очень удобно спорить именно об этом различии.

В ту ночь спорить было не с кем.

— Есть будешь? — спросил Андрей.

— Нет.

Он открыл холодильник.

— Я поставил суп. Там нормальный, не твой рисовый терроризм. Плов я, кстати, всё-таки съел.

— И?

— Преступление против риса подтверждено. Но суп нормальный.

— Иди к чёрту.

— Будешь суп?

Я покачала головой, потом увидела на столе кусок хлеба и передумала.

— Дай половину.

— Половину хлеба?

— Половину супа.

— Так люди не говорят.

— Ты понял.

Он достал небольшую кастрюлю, поставил на плиту и включил огонь. Я села на край стула и расстегнула ремешок часов. На запястье осталась красная полоска.

— Как Лена? — спросил Андрей.

— Лена великолепна. Лена посадила нас втроём и потом час делала вид, что это случайность.

— Вас троих?

— Меня, её и Павла.

— А, то есть две девочки с работы испарились.

— Я же утром сказала «по-моему».

— Сильная юридическая позиция.

— Спасибо.

Он помешал суп.

— И кто такой Павел, кроме бесплатного сервиса зонтов?

— Дизайнер света. Для квартир, ресторанов, каких-то общественных пространств. Я не очень поняла.

— Светодизайнер?

— Кажется.

— И ты не взяла телефон?

— Зачем?

— Мы полгода не можем выбрать лампу в спальню.

— Мы её не выбираем. Это другое.

— Вот и появился человек, который мог бы сказать, что мы идиоты профессионально.

Я засмеялась.

— Нет, телефон не взяла.

Это тоже правда. Андрей выключил плиту и поставил передо мной миску. Я съела первую ложку слишком быстро и обожгла язык.

— Горячо, — сказал он.

— Спасибо, Андрей. Теперь понятно.

— Я видел будущее.

Он налил мне воды и сел напротив, подтянув к себе ноутбук. На экране была таблица с какими-то сроками. Несколько строк горели красным.

— Ты ещё долго? — спросила я.

— Минут десять. Они завтра с утра начинают потолок, а у меня в проекте две версии высоты. Хочу понять, какая из них настоящая.

— Та, на которой меньше проблем.

— Поэтому ты не строитель.

Я ела и рассказывала про вечер. Про Лену, которая заставила всех снимать обувь, потому что «так красивее пол». Про её спальню, похожую на допросную. Про спор — свет сначала или чувство к комнате. Про корпоративные слова, за которые надо лишать доступа к заглавным буквам. Павел в моём рассказе присутствовал ровно столько, сколько требовали эти эпизоды.

— Он сказал, что если человек ненавидит комнату, лампой не спасти, — пересказала я.

— Разумный мужик.

— Я сказала то же самое другими словами.

— Тогда тем более разумный.

— Ты сейчас за кого?

— За лампу. У нас суббота занята.

Он показал мне календарь. Там всё ещё стояло: «ЛАМПА. НЕ СЛИТЬ». Я вдруг вспомнила, как Павел стоял у Лены на стремянке и щёлкал выключателем, проверяя свет. Не лицо. Его руки — точнее, движение, когда он придерживал плафон одной ладонью и другой закручивал крепление.

Мысль пришла и ушла. Андрей в это время говорил про магазин.

— ...если там опять только золотые шары и чёрные трубки, я сдаюсь.

— Что?

— Я говорю: если там опять люстры как приборы для допроса состоятельных людей, покупаем первую белую.

— Согласна.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Ты устала?

— Четыре человека подряд. Потом вино. Потом пробка.

— Тогда иди спать. Машину завтра заберёшь?

— Да. Лена дома до десяти.

— Могу подкинуть. Даже если мне в другую сторону — не критично.

Проверила время.

— У меня первый клиент в двенадцать. Я сама. Не надо.

— Окей.

И снова — никакого нажима. Он не превращал заботу в долг. Предложил, получил отказ, убрал предложение. Я допила воду. На столе рядом с его локтем лежал смятый список покупок. Я увидела своё «кофе» и ниже его почерком — «порошок, батарейки, нормальный хлеб».

— Нормальный хлеб — это какой? — спросила я.

— Не тот кирпич, который ты покупаешь, потому что на нём написано «цельнозерновой».

— Он полезный.

— Им можно подпереть дверь.

— Отлично. Два назначения.

Андрей взял ручку и дописал что-то внизу.

— Тебе что-нибудь ещё?

Я подумала.

— Средство для линз.

— Записал.

— Я сама могу купить.

— Я знаю.

Он даже не посмотрел на меня, просто вернулся к таблице. Мы много лет жили среди таких коротких обменов: кто заберёт химчистку, у кого кончился шампунь, кому по дороге зайти в магазин. Ничего, что стоило бы рассказывать подруге на следующий день. Но именно из этого состояла большая часть нашей совместной жизни, и тогда она всё ещё работала.

— Спасибо за суп.

— Я ничего не готовил. Я его разогрел.

— Не уничтожай красивый жест объяснениями.

— Хорошо. Я сварил его из костей врагов.

Я отнесла миску в раковину. Андрей встал, чтобы забрать её у меня, но я толкнула его плечом.

— Сядь. Спасай потолок.

— Это звучит почти благородно.

Когда я поставила стакан в мойку, заметила рядом с краном мокрую губку и две кружки.

— Ты опять оставил чайный пакетик в раковине.

Андрей не поднял головы от ноутбука.

— Неправда.

— Он лежит передо мной.

— Это обстоятельство, а не доказательство авторства.

— В квартире двое взрослых. Я утром чай не пила.

— Ты могла забыть.

— Я могу забыть встречу. Чай — нет.

— Удобная система доказательств.

Я выбросила пакетик и тут же разозлилась на себя, потому что именно такие мелочи в последние месяцы раздражали сильнее, чем им полагалось. Андрей мог утром сварить мне чай, найти папку, дать зонт, а вечером оставить мокрую губку на краю мойки — и я почему-то замечала губку так, будто она отменяла всё остальное. Или, наоборот, всё остальное должно было навсегда лишить меня права злиться на губку.

— И полотенце на сушилке опять комком, — сказала я.

Он наконец посмотрел на меня.

— Май, я сегодня вышел из дома в семь двадцать и вернулся в девять. Можно я завтра получу обвинительное заключение?

Тон был спокойный, но усталый.

— Можно.

— Спасибо.

Я сама себе показалась мелочной и тут же — что было хуже — немного обиделась на собственную мелочность. Андрей закрыл ноутбук.

— Иди сюда.

— Зачем?

— Просто иди.

Я подошла. Он обнял меня за талию и прижался лбом к животу. Сидя, он почти всегда делал так, когда у него не было сил на нормальное примирение. Я положила ладонь ему на затылок. Волосы были жёсткие после душа.

— Полотенце я повешу, — сказал он.

— Я не про полотенце.

— Я знаю.

— И я не знаю, про что.

— Это тоже знаю.

Мы постояли так несколько секунд. Вот это и было нашей проблемой в самом неудобном виде: иногда мы прекрасно понимали, что между нами что-то не так, и при этом не могли назвать ничего достаточно отдельного, чтобы исправить. Не было одной двери, которую надо закрыть, одного разговора, который надо провести, одной причины, которую можно вынуть и положить на стол.

Андрей отпустил меня первым.

— Всё, — сказал он. — В душ. Потом будешь ругаться профессионально.

— Я дома не работаю.

— Именно поэтому страшно.

В ванной я долго смывала тушь. В зеркале лицо стало обычным: мокрые ресницы, след от подушки уже исчез, на щеке отпечаталась тонкая линия от пальцев, когда я подпирала голову в такси. Я включила душ и стояла под горячей водой дольше, чем нужно. Мне было хорошо.

Вот это слово я тогда позволила себе без проверки. Не «влюблена», не «возбуждена», не «заинтересована». Просто хорошо. Хорошо от вина, от Лены, от разговора, от того, что вечером я была не чьей-то женой и не специалистом в кресле напротив клиента, а человеком, которому можно было смеяться над словом «премиально» и не знать заранее, кто что скажет.

Если бы Павла не было, вечер всё равно состоялся бы. Я была в этом уверена. В спальне Андрей уже лежал, но не спал. Ноутбук стоял закрытый на полу у кровати.

— Потолок выжил? — спросила я.

— До девяти утра.

Я легла рядом и вытянула ноги. Простыня была прохладной. Андрей повернулся ко мне.

— Ты пахнешь Лениной свечкой.

— Я помылась.

— Не помогло.

— У неё свечи нападают на одежду.

Он провёл носом по моему плечу.

— И вином.

— Два бокала.

— Я ничего не говорил.

— Но подумал.

— Я подумал, что ты завтра будешь ныть, что тебе сушит рот.

— Это клевета номер два за день.

Он положил ладонь мне на живот поверх футболки. Не как приглашение. Просто положил. Через минуту его пальцы расслабились. Я закрыла глаза. Мне было спокойно рядом с ним. Через пару минут Андрей вдруг сказал:

— Ты сегодня какая-то весёлая.

Я открыла глаза.

— Это плохо?

— Нет. Просто давно ты не сидела вот так с людьми.

— Лена смешная.

— Это я знаю.

Он не спросил, с каким именно человеком мне было хорошо. Я не выбрала между несколькими возможными ответами. Мне не пришлось ничего отрицать.

— Тебе надо чаще выходить, — сказал Андрей. — А то у тебя работа, дом, работа, дом. Потом ты начинаешь ненавидеть человечество за то, что оно пишет тебе после девяти.

— Я не ненавижу человечество.

— Ты вчера сказала про голосовое на шесть минут: «за это должна быть административная ответственность».

— Это была научная позиция.

— Конечно.

Он придвинулся ближе и уткнулся носом мне в волосы. Я не спрашивала себя, насколько сильно люблю мужа и насколько меня заинтересовал другой мужчина. Такие вопросы появляются позже, когда уже есть что раскладывать по порядку.

В тот вечер критерий был проще: произошло ли что-нибудь. По этому критерию — нет. Я не врала Андрею. Не решала, что он чего-то не должен знать. Переписки ещё не существовало, стирать было нечего, придумывать — тоже.

Я просто не пересказала ему две секунды своего внимания. Тогда это казалось нормальной экономией человеческой речи. Позже эти две секунды станут неудобнее многих поступков, которые хотя бы можно назвать.

Но в ту ночь я ещё ничего не объясняла.

— Ты спишь? — спросила я.

— Уже почти.

— Лена спросила, что сначала менять: свет или отношение к комнате.

— И?

— Мы с Павлом ответили одновременно. Он сказал свет, я — комнату.

Андрей хмыкнул, не открывая глаз.

— Значит, лампу в субботу выбираю я.

— Почему?

— Потому что психологи ненадёжны.

Я улыбнулась в темноте. Вот так Павел появился в нашей спальне впервые: не как имя, которое нельзя произносить, а как человек из смешной истории про лампу. Андрей знал, что он существовал.

Он не знал только одного — и я сама ещё не считала это знанием: мне хотелось вспомнить, как Павел смотрел на меня, когда сказал, что ему повезло. Я не стала этого делать специально.

Память сделала сама. Фраза вернулась, пока Андрей засыпал рядом. Я заметила, что снова улыбаюсь, и перевернулась на другой бок. Телефон лежал на тумбочке экраном вверх. Он не светился.

Никаких сообщений не было. Ничего не происходило. И в тот момент это было правдой.

Глава 2

Утром в субботу Андрей разбудил меня фразой:

— У нас сегодня важный день.

Я открыла один глаз.

— Ты увольняешься?

— Хуже. Мы покупаем лампу.

Я натянула одеяло на голову.

— Перенеси на понедельник.

— В понедельник ты работаешь.

— Тогда на следующий брак.

— Там тоже будет спальня.

Из-под одеяла я показала ему руку, не уточняя, какой именно палец имела в виду. Андрей засмеялся и ушёл на кухню. Через десять минут запахло кофе.

Я лежала ещё немного, слушая, как он открывает шкафы. Ничего драматического в том утре не было. Голова после вина не болела, только хотелось воды. За окном был редкий московский сентябрь, когда солнце выглядит убедительно, а потом выходишь на улицу и понимаешь, что оно работает исключительно на фотографии. Телефон лежал на тумбочке экраном вверх.

Три сообщения от Лены. Первое: фотография пустой коробки из-под мороженого. Второе: «Вы оба свиньи». Третье: «Я создала чат, потому что Павел требует доказательств, что его лампа пережила ночь».

Я открыла новый чат. Он назывался «СВЕТ И ТЕРАПИЯ», что уже было достаточным основанием выйти из него. Лена прислала фотографию спальни. Лампа горела. Павел написал: «Пациент стабилен». Я ответила: «Диагнозы запрещены».

Он: «Тогда объект функционирует в пределах технического задания». Лена: «Ненавижу вас обоих». Я улыбнулась и положила телефон обратно.

— Ты с кем там? — крикнул Андрей из кухни.

— Лена создала чат вчерашних идиотов.

— Хорошее название.

— У неё хуже.

Я встала, накинула халат и пошла на кухню. Андрей поставил передо мной кружку.

— Пей. В одиннадцать выезжаем.

— Почему в одиннадцать?

— Потому что если приехать после двух, там будут семьи с детьми и люди, которые считают выбор светильника формой досуга.

— А мы кто?

— Люди, которые полгода не способны купить белую лампу.

— Звучит хуже.

На холодильнике всё ещё висел список покупок. Вчерашнее «нормальный хлеб» Андрей подчеркнул.

— Манипулятор, — сказала я.

— Визуальный менеджмент.

Я взяла ручку и рядом написала: «НЕ ЧЁРСТВЫЙ».

— Теперь это техническое задание.

— Отлично.

Телефон снова завибрировал на столе. На этот раз сообщение было не в общем чате. Павел. Я увидела имя и на секунду удивилась тому, что сообщение появилось отдельно. Потом вспомнила: в общем чате видны участники. Никакой загадки.

«Вчера вы говорили про светильники, похожие на орудия допроса. Нашёл победителя». Под текстом была фотография: чёрная конструкция из трёх тонких трубок, одна из которых заканчивалась чем-то вроде металлического глаза.

Я рассмеялась.

— Что? — спросил Андрей.

Я повернула к нему экран.

— Смотри.

Он взял телефон, посмотрел.

— Это не лампа. Это устройство, которым миллиардер сообщает гостям, что у него есть дизайнер.

— Павел утверждает, что это победитель в категории допроса.

— А. Тот самый?

— Кто?

— Светодизайнер.

— Да.

Андрей вернул мне телефон.

— Ответь, что мы сегодня едем выбирать настоящую. Пусть морально подготовится к поражению профессии.

Я подняла брови.

— Почему я должна защищать честь нашей спальни?

— Потому что ты с ним знакома.

Вот так у меня появился повод ответить Павлу, который не требовал ни малейшего внутреннего решения. Я написала: «Сегодня проверяем, способна ли ваша отрасль продать нам обычный белый светильник. Муж настроен скептически».

Показала Андрею.

— Нормально?

— Жестоко. Отправляй.

Я отправила. Сейчас мне даже смешно, насколько открытым был этот первый разговор. Имя Павла лежало на экране между чашкой и хлебом. Андрей сам прочитал сообщение. Я упомянула его в ответе. Если бы телефон в ту минуту взял кто угодно из нас двоих, не произошло бы ничего, что требовало объяснений.

Павел ответил через минуту: «Если найдёте белый, круглый и без золотой арматуры — отрасль официально реабилитирована». А потом прислал ссылку на конкретную модель. Андрей открыл её со своего места, наклонившись к моему экрану.

— Нормальная.

— Восемьдесят семь тысяч.

— Ненормальная.

— Отрасль не спасена.

Я написала Павлу цену. Он ответил: «Снимаю кандидатуру. Я отвечаю за свет, не за преступления». Андрей фыркнул.

— Вот теперь разумный.

Телефон остался лежать между нами. Мы допили кофе, собрались и через час были в магазине, где всё действительно выглядело так, будто люди с деньгами особенно боятся обычных предметов.

Андрей шёл впереди, поднимал голову к подвешенным образцам и иногда говорил:

— Нет.

Я шла следом.

— Ты даже не посмотрел.

— Посмотрел.

— Две секунды.

— Этого достаточно, чтобы понять, что над кроватью не должно висеть кольцо диаметром метр двадцать.

— Может, я хочу кольцо.

— Тогда сначала купим квартиру с потолком четыре метра.

— Ты против моих амбиций.

— Я против сотрясения мозга.

Мы остановились у ряда простых светильников. Белые, молочные, матовые, почти одинаковые.

— Вот, — сказал Андрей. — Человечество всё-таки выжило.

Он выбрал один. Я выбрала соседний. Они отличались толщиной рамки примерно на сантиметр.

— Этот легче, — сказала я.

— Они оба весят меньше твоей сумки.

— Я визуально.

— А я физически.

Мы позвали консультанта. Он выслушал нас и сказал, что обе модели «дают совершенно разный сценарий света». Мы с Андреем переглянулись.

— Не смей, — сказала я.

— Я ничего.

— Я вижу.

Консультант продолжал объяснять про температуру, рассеивание и управление с пульта. Я старалась слушать. Андрей задавал нормальные вопросы: высота, монтаж, гарантия. Через пять минут мне стало скучно. Я достала телефон.

В чате с Павлом оставалась ссылка на дорогую лампу и наша короткая переписка. Я сфотографировала два белых светильника перед нами. Палец остановился над отправкой. Запрета не было; меня остановило другое — внезапная ясность, что отправить можно.

Скорее потому, что я вдруг заметила: можно. Вчера этот человек был случайным гостем Лены. Сегодня его имя стояло в моём списке диалогов, и у меня был совершенно нормальный повод прислать ему фотографию.

— Спроси своего специалиста, — сказал Андрей, не отрываясь от разговора с консультантом. — Левый или правый.

— Серьёзно?

— Почему нет? Мы уже час тут.

Я отправила фотографию.

«Профессиональный суд. Левый или правый?»

Павел ответил не сразу. Мы успели перейти к следующему стенду. Андрей спорил с консультантом о том, входит ли блок питания в комплект, я рассматривала лампу, похожую на тарелку.

Телефон завибрировал. «Правый. Но только если потолок не низкий. Иначе будет ощущение, что он лежит сверху». Я прочитала Андрею.

— Потолок обычный, — сказал он.

Я написала: «Обычный московский. Без дворцовых амбиций». Павел: «Тогда левый». Я: «Вы сейчас изменили решение за семь секунд». Он: «Получил новые данные». Я: «Очень удобно».

Он: «Так работает почти всё, кроме семейных споров». Я остановилась. Фраза была достаточно нейтральной, чтобы ответить шуткой. Достаточно личной, чтобы я её заметила. И всё же она не была предложением перейти куда-то ещё. Он не спросил про мой брак. Не намекнул на вчерашний взгляд. Не сделал ни одного движения, которое можно было бы назвать нарушением границы.

Я написала: «Не переоценивайте лампы». Он прислал смеющийся смайлик.

— Что сказал? — спросил Андрей.

— Левый. Сначала правый, потом получил данные и передумал.

— Наконец человек, который умеет признавать ошибку.

— Он не признал ошибку. Он сменил решение.

— Психологи.

— Проектные менеджеры.

Андрей положил ладонь мне между лопаток и подвёл ближе к выбранному светильнику.

— Берём?

Я посмотрела.

— Берём.

Мы оплатили лампу. Коробка оказалась больше, чем казалась, и Андрей тащил её до машины, ворча, что минимализм — это маркетинговая ложь: предмет простой, а упаковки как у холодильника. Я открыла багажник.

Телефон лежал в кармане пальто. Он больше не вибрировал. По дороге домой Андрей говорил о монтаже, о том, что надо купить новые дюбели, и о человеке на его объекте, который опять прислал чертёж без размеров. Я слушала вполуха, но не из-за Павла. Я всегда слушала такие рассказы вполуха, если Андрей начинал называть фамилии людей, которых я никогда не видела.

На светофоре он вдруг спросил:

— Кстати, как зовут этого твоего светового человека? Павел?

— Да.

— Нечаев?

— Откуда ты знаешь фамилию?

— На ссылке был профиль.

— А.

— Может, еслимонтаж будет идиотский, наймём его и не будем мучиться.

— Ты сейчас предлагаешь пригласить домой мужчину, с которым я познакомилась вчера?

Андрей повернул голову и посмотрел на меня.

— Майя, он лампочки делает.

Я засмеялась.

— Свет. Он делает свет.

— Тем более. Звучит безопаснее.

— Запомню формулировку.

Зелёный загорелся. Дома Андрей поставил коробку в прихожей и ушёл искать инструменты. Я сняла пальто, положила телефон на тумбу экраном вверх и пошла мыть руки. Когда вернулась, на экране было сообщение.

Павел: «Потом покажете, что получилось? Мне теперь интересно, выдержит ли левый реальность». Андрей прошёл мимо с ящиком инструментов.

— Он что, проверяет домашнее задание?

— Хочет фотографию потом.

— Отправь. Пусть несёт ответственность за совет.

Я ответила: «Если переживём монтаж». И положила телефон обратно. Монтаж занял не пятнадцать минут, как обещал Андрей, а почти час. Сначала выяснилось, что в коробке лежат дюбели, которыми можно было крепить разве что табличку «не прислоняться». Потом Андрей дважды спускался со стремянки за другим сверлом. Я стояла у выключателя и по его команде включала и выключала свет.

— Сейчас.

Щёлк.

— Выключи.

Щёлк.

— Включи.

Щёлк.

— Если ты ещё раз скажешь «выключи», я начну брать оплату как ассистент.

— Ты не ассистент. Ты система автоматизации.

— Тогда разговаривай уважительно.

— Уважаемая система автоматизации, выключите питание.

— Вот. Можешь же.

Когда старый светильник сняли, на потолке осталось серое кольцо. Новый оказался чуть меньше и не закрывал его полностью. Андрей спустился, посмотрел вверх и сказал слово, которое точно не стоило включать в инструкцию по монтажу.

— Вот теперь зови профессионала, — сказала я.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я ещё не унижен достаточно.

Он снова полез наверх. Я села на край кровати и посмотрела на телефон. Экран был тёмный. Это движение я заметила. Ничего определённого я не ждала; скорее мне понравилось, что можно проверить и обнаружить отсутствие сообщения.

Телефон лежал открыто. Андрей ходил мимо. Никакой части моей жизни ещё не требовалось менять положение предметов.

— Май, дай карандаш.

Я протянула ему карандаш.

— И не смотри на меня так.

— Как?

— Как на человека, который сейчас просверлит новую дырку рядом со старой.

— Я вообще ничего не сказала.

— У тебя лицо сказало.

— Моя профессия не отвечает за лицо.

— Удобно вы устроились.

В третью попытку светильник встал ровно. Андрей закрутил последний винт, спустился и велел мне выключить верхний свет. Я выключила. Он включил новую лампу. Комната изменилась совсем немного. Просто пропала резкая тень у шкафа, а стена напротив кровати перестала казаться серой. Ничего журнального. Но я сразу поняла, что так лучше.

— Ладно, — сказала я. — Ты молодец.

— Я?

— Мы. И Нечаев: он выбрал модель.

— Значит, у проекта три автора.

Андрей встал в дверях и посмотрел на комнату со стороны.

— Сфотографируй ему. Пусть видит результат.

Я взяла телефон. Павел ответил на фотографию минуты через три. «Нормально. Но кровать можно было развернуть на девяносто градусов». Я прочитала вслух. Андрей возмутился:

— Вот это уже вторжение в частную жизнь.

Я написала: «Поздно. За кровать отвечает муж». Павел: «Тогда снимаю полномочия». Андрей протянул руку.

— Дай.

Я отдала ему телефон. Он набрал сам: «Муж подтверждает: полномочия сняты». Павел ответил: «Принято. Свет оставляю за собой».

Андрей вернул телефон.

— Нормальный человек.

— Ты быстро выдаёшь лицензии на нормальность.

— Он не предложил снести стену.

— Низкая планка.

— После моей работы — реалистичная.

Мы убрали инструменты. Старую лампу Андрей положил в коробку от новой, потому что выбрасывать рабочую вещь ему всегда было жалко. Я протёрла пыль с тумбочки. Потом мы оба легли поверх покрывала и несколько минут смотрели в потолок, как люди, которые совершили большое хозяйственное дело и теперь имеют право ничего не делать.

— Лучше? — спросил Андрей.

— Лучше.

— Стоило полугода споров?

— Нет.

— Отлично.

Я повернула голову к нему.

— А если бы купили вчерашнюю за восемьдесят семь?

— Я бы развёлся.

— Наконец у нас есть понятная причина.

— И доказательная база.

Я засмеялась и толкнула его коленом. Телефон остался рядом на кровати между нами, экраном вверх. На нём всё ещё был открыт чат с Павлом, последнее сообщение — про свет.

Андрей это видел. Я это знала. И мне не требовалось решать, нормально ли переписываться с Павлом, потому что в тот день ответ был слишком очевиден: конечно, нормально. В тот день она не требовала усилия: Андрей видел экран, Павел знал о муже, я не меняла ни одного факта в рассказе.

Нормальность вообще очень удобная вещь, пока не приходится выяснять, в какой момент она закончилась. Вот так началась наша переписка. Не с тайного признания. Не с сообщения, которое пришлось прятать. Не с решения сделать что-то за спиной у мужа.

С фотографии двух почти одинаковых белых ламп, которую Андрей сам предложил отправить. В тот день это было просто удобно. И именно поэтому позже мне будет так трудно назвать момент, когда удобство перестало быть нейтральным.

Через десять дней после истории с лампой Павел написал мне в половине второго. Я как раз закрыла дверь за клиентом и смотрела на часы, пытаясь решить, успею ли поесть до следующего.

«Я рядом с вашим царством. У вас здесь где-нибудь можно обедать без деревянной доски вместо тарелки?»

Я прочитала сообщение и улыбнулась. «Это Москва. Доска входит в аренду». Он прислал фотографию меню какого-то места через квартал. На фотографии бургер действительно лежал на доске. «Спасите».

Я посмотрела на расписание. Следующий человек был через час двадцать. Обычно я в такие окна ела прямо в кабинете: салат из контейнера, суп из доставки, что-нибудь, что можно закончить за пятнадцать минут и не думать. В тот день контейнера не было. Я написала:

«Есть кафе на углу. У меня сорок пять минут». Павел ответил: «Беру». Вот и всё. Если искать момент, когда я впервые пошла ему навстречу сама, можно выбрать этот. Но тогда он выглядел слишком маленьким, чтобы называться выбором. Человек, с которым было приятно разговаривать, оказался рядом. Я всё равно собиралась обедать. Между этими двумя фактами не было видимого пространства для моральной драмы.

Я надела пальто, положила телефон в карман и спустилась. Павел стоял у входа в кафе и смотрел на вывеску.

— Я ожидал худшего, — сказал он.

— Досок нет.

— Уже доверяю.

На нём было тёмное пальто без шарфа и тот же спокойный вид человека, которому не надо занимать собой всю доступную площадь. Я отметила, что он выглядит лучше, чем у Лены в квартире. Потом отметила, что отметила.

— У вас сорок пять минут? — спросил он.

— Уже сорок две.

— Тогда никаких сложных блюд и биографий.

— Биография у меня всё равно длиннее меню.

Мы сели у окна. Стол оказался маленьким, поэтому телефоны пришлось положить почти рядом. Я заказала суп и кофе, Павел — пасту.

— Вы правда были рядом? — спросила я.

— Правда. У меня объект в двух кварталах. Ресторан перед открытием.

— И там всё плохо?

— Там всё дорого.

— Это не одно и то же.

— Иногда одно.

Он рассказал, что владелец решил в последний момент заменить половину светильников, потому что увидел в другом ресторане «более атмосферные». Павел произнёс слово «атмосферные» так, будто держал во рту монету.

— Ненавидите клиентов? — спросила я.

— Нет. Я ненавижу фразу «сделайте красиво». Клиентов люблю: они платят.

— Честная позиция.

— А вы? Бывает?

Я засмеялась.

— Клиентов — нет. Иногда ненавижу время. Когда человек за пять минут до конца говорит фразу, после которой хочется отменить следующие два часа.

— И что делаете?

— Не отменяю.

— Плохо устроена профессия.

— У вас лучше? За пять минут до сдачи никто не говорит, что хочет другой потолок?

Павел поднял вилку.

— Беру вопрос назад.

В этот момент у Павла зазвонил телефон. Он посмотрел на экран.

— Извините. Это как раз люди, которые хотят другой потолок.

— Берите. Я буду оценивать профессиональную выдержку.

Он ответил. Голос у него изменился совсем немного — исчезла насмешка, фразы стали короткими. Он спросил, кто сейчас на объекте, попросил не трогать уже установленную линию и дважды повторил размер. Потом закрыл глаза, послушал ещё секунд десять и сказал:

— Нет. Если вы сейчас перенесёте вывод, завтра туда не встанет шкаф. Оставьте как есть. Я подъеду после трёх.

Положил телефон.

— Ну? — спросил он.

— Четыре с минусом.

— За что минус?

— За закрытые глаза.

— Это техника саморегуляции.

— Или желание убить человека. Иногда одно от другого трудно отличить.

Он не стал жаловаться на подрядчиков. Просто открыл фотографию на телефоне, быстро увеличил какой-то угол потолка и убрал экран. Мне понравилось смотреть, как он работает.

В самой компетентности нет ничего эротического. Андрей был компетентным человеком, я видела это каждый день и не падала в обморок. Но Павел был новым. У нового человека каждое умение сначала видно отдельно, ещё не покрыто привычкой.

— Что там было? — спросила я.

— Ребята решили улучшить проект без проекта.

— Творчество.

— Его почему-то особенно любят люди с перфоратором.

— Вы ужасный сноб.

— Я человек, которому потом показывают дырку в потолке и говорят: «Мы думали, так лучше».

— А вы не любите, когда люди думают?

— Люблю. По согласованному чертежу.

Я снова засмеялась. Официант принёс хлеб. Павел автоматически подвинул корзинку ближе ко мне, потому что она стояла у его локтя. Никакого жеста. Просто освободил место. Я взяла кусок.

— А кабинет у вас свой? — спросил он.

— Арендую комнату.

— В клинике?

— Нет. Обычный кабинет в пространстве, где несколько специалистов снимают комнаты по дням. Мне так удобнее.

— И никто не пытается сделать там «атмосферный свет»?

— Хозяева попытались. Я выкрутила одну лампочку.

— Варварство.

— За неё нельзя было смотреть человеку в лицо.

— Это уже по моей части.

— Поздно. Я решила вопрос административно.

— Без согласования?

— Вызывайте комиссию.

Он посмотрел на меня и улыбнулся так, будто разговор действительно можно было продолжать сколько угодно. И вдруг поняла: мне тоже не хочется, чтобы он заканчивался. Это было новее, чем сам интерес.

Разговор шёл легко. Это слово потом будет повторяться в моих воспоминаниях чаще, чем нужно: легко.

С Андреем мне тоже бывало легко. Просто по-другому. Мы знали друг друга слишком хорошо, чтобы каждая фраза могла быть новой. У нас был общий склад контекста: если он говорил «твоя тётя», я знала, какая; если я говорила «тот ресторан», он помнил, где нам однажды принесли холодный суп; если кто-то из нас произносил «майские», за словом стояло сразу несколько лет.

С Павлом ничего за словами не стояло заранее.

С Андреем новизна давно закончилась, но это не означало, что закончился интерес. Иногда он приходил домой с историей про объект, и я могла слушать двадцать минут, если в ней был человек, который по ошибке заказал двери на восемь сантиметров уже проёма. Иногда я рассказывала ему о странностях аренды кабинета или о том, как три взрослых человека не способны договориться, кому принадлежит кулер в коридоре.

Просто мы знали, где у другого смешное место, где больное, где разговор закончится заранее. С Павлом карты ещё не было. Я могла сказать:

— Я терпеть не могу, когда человек опаздывает на двадцать минут и потом начинает встречу со слов «я вообще очень пунктуальный».

И не знать, согласится ли он. Павел сказал:

— Я опаздываю. Обычно минут на семь; после семи уже стыдно.

— Научная шкала.

— Годами проверял.

— Андрей приходит раньше. Почти всегда.

— И это раздражает?

Я хотела автоматически сказать «нет», но вопрос оказался точнее, чем мне понравилось.

— Иногда, — призналась я. — Если я ещё собираюсь, а он уже стоит в прихожей полностью готовый и ничего не говорит.

— А что плохого, если ничего не говорит?

— В этом и плохое. Он просто существует готовый.

Павел засмеялся.

— Жестокий человек.

— Вы не понимаете.

— Я понимаю. Молчаливое превосходство.

— Вот.

Я сказала это и вдруг почувствовала лёгкую неловкость. Ничего страшного о муже я не рассказала; просто маленькая домашняя подробность впервые перешла к Павлу без всякой необходимости. Он не подхватил.

Не сказал: «Наверное, с ним тяжело». Не предложил мне союз против Андрея.

— Я, если прихожу раньше, обычно захожу в соседний магазин, — сказал он. — Чтобы никто не видел моего морального преимущества.

И разговор пошёл дальше. Эта способность не делать из каждого моего слова свидетельство против мужа позже будет иметь значение. В тот день она просто позволила мне говорить свободнее.

Он мог спросить:

— Вы всегда хотели этим заниматься?

И мне действительно приходилось отвечать, а не выбирать готовую версию из нашего семейного архива.

— Психологией?

— Да.

Я отпила воду.

— Не всегда.

— А чем?

— В разное время — всем, чем занимаются люди до того, как убедят себя, что нашли взрослую профессию.

— Это уклонение.

— Конечно.

— Значит, есть версия, которую вы не хотите рассказывать.

— Есть версия, которая займёт дольше сорока двух минут.

— Уже тридцати четырёх.

— Тем более.

Он не стал вытягивать ответ. И вот это мне тоже нравилось: он оставлял паузу там, где другой человек часто пытается немедленно её заполнить. Принесли суп. Павел посмотрел в мою тарелку.

— Это еда?

— У вас макароны.

— Паста.

— Видите, как легко вас купить словом.

— Я работаю в интерьерах. Меня покупают словами ежедневно.

Я попробовала суп. Он оказался слишком солёным.

— Ваш муж в итоге доволен лампой? — спросил Павел.

Вопрос прозвучал совершенно спокойно.

— Да. Он теперь считает себя человеком, который победил дизайн.

— Я видел его сообщение. У него есть основания.

— Не поощряйте.

— Поздно.

— Он, кстати, сказал, что если мы опять не справимся со светом, позовём вас.

— «Опять» звучит многообещающе.

— У нас ещё кухня.

— Тогда вам нужен не я, а семейный бюджет.

Я усмехнулась. Павел не обходил Андрея. Не делал вид, что мужа нет, не менял тон при его упоминании. Это сильно облегчало мне собственную задачу: если человек спокойно говорит о твоём муже, значит, разговор с ним не может быть чем-то неправильным.

Логика безупречная, пока не приходится проверять, кто именно ею пользуется и зачем. Тогда я её не проверяла.

— А вы женаты? — спросила я.

Павел посмотрел на меня поверх стакана.

— Нет, — сказал он.

— Слишком прямой вопрос?

— Нормальный. Можно было соврать, что профессиональный интерес.

— К какой профессии относится семейное положение?

— К моей — при желании ко всему. Но нет: женат был. Давно.

Он сказал это без той паузы, которой люди иногда требуют сочувствия.

— Дети?

— Нет. Всё, анкета закончилась.

— Отлично.

Он улыбнулся. Я тоже. На этом можно было закончить. Можно было вернуться к ресторану, к лампам, к работе. Но я спросила:

— Почему развелись?

Вот это уже был мой вопрос. Не его признание, не Ленина провокация, не случайность. Павел отложил вилку.

— Потому что сначала мы очень старались не ругаться, а потом обнаружили, что почти не разговариваем.

Ответ был простой и неприятно точный.

— И кто ушёл?

— Она.

— Вы хотели, чтобы осталась?

— Тогда — да.

— А сейчас?

Он подумал.

— Сейчас я бы не хотел обратно в тот брак.

Я ждала продолжения. Он не добавил ни «это было к лучшему», ни «мы были слишком разными», ни привычного рассказа, в котором развод задним числом становится очевидно правильным решением.

— Удобный ответ, — сказала я. — Не надо говорить, кто был виноват.

— А обязательно кто-то должен?

— Нет. И да, я опять работаю.

— У вас лицо сказало раньше.

Я рассмеялась громче, чем собиралась. Женщина за соседним столом посмотрела на нас.

— Андрей тоже так говорит, — сказала я.

— Что именно?

— Что у меня лицо работает без лицензии.

— Значит, есть независимое подтверждение.

Я взглянула на Павла и на секунду слишком ясно увидела его рот. Не в смысле картинки, которую нужно немедленно превращать в фантазию. Просто увидела. Человеческое лицо иногда внезапно распадается на отдельные детали. Глаза. Рот. Руки. Шея над воротником.

Потом снова собирается обратно. Я взяла чашку. Кофе был горячий.

— У вас осталось девять минут, — сказал Павел.

Глянула на часы.

— Одиннадцать.

— Вы оптимист.

— Я быстро хожу.

— Тогда десять.

Мы расплатились каждый за себя. Павел не спорил, когда я положила карту первой. Это почему-то тоже понравилось мне сильнее, чем имело право. На улице ветер стал резче.

— До кабинета проводить? — спросил он.

— Там два квартала, а вам в другую сторону.

— На один квартал. Четыре минуты переживу.

Я могла сказать «не надо». Не сказала. Мы пошли рядом. У перехода загорелся красный. Остановились. Павел стоял достаточно близко, чтобы я чувствовала запах его одежды — не парфюм даже, скорее холодный воздух и что-то сухое, древесное.

Я сделала полшага в сторону, потому что мимо протискивался человек с велосипедом. Павел тоже отступил. Он не коснулся меня. Важна была именно обычность. Мы говорили о том, почему рестораны делают музыку громче к вечеру. Павел утверждал, что люди начинают заказывать быстрее. Я сказала, что он придумал. Он согласился, что придумал.

У двери моего здания он остановился.

— Спасибо за спасение от доски.

— Не за что.

— И за анкету.

— За это не нужно было платить.

— Опасный бизнес.

Я достала телефон, чтобы посмотреть время. На экране не было сообщений от Андрея. Не было причины что-либо ему писать прямо сейчас. Мы обычно не отчитывались друг другу, где именно съели суп между работой.

Я убрала телефон обратно. Вот здесь позднее можно легко подставить нужное слово: скрыла. Но в тот день я ещё ничего не скрывала.

Чтобы скрыть, надо сначала решить, что другой человек вправе ожидать информацию и что ты сознательно не даёшь её именно поэтому. Я не принимала такого решения. Обед поместился у меня в ту же категорию, что кофе с коллегой или случайная встреча у метро: можно рассказать вечером, можно забыть. Через минуту я уже поднималась по лестнице и думала о следующем клиенте.

А через три минуты Павел написал: «Сорок пять минут выдержаны. Профессиональная дисциплина». Я ответила из коридора: «Сорок восемь. Провал». Он:

«Тогда в следующий раз надо брать час». Я остановилась перед дверью кабинета. Фраза не была приглашением. Формально. Я могла ответить смайликом и войти. Вместо этого написала:

«Посмотрим». Положила телефон экраном вверх на стол. Следующий клиент пришёл через две минуты. Я убрала Павла из головы настолько, насколько умеешь убрать человека, про которого уже знаешь, что хочешь увидеть его снова.

К шести вечера меня вымотала необходимость несколько часов подряд быть точной. Сам объём работы был ни при чём. Последний человек ушёл вовремя. Я закрыла дверь, села в кресло напротив пустого дивана и минуту смотрела на стену.

Телефон лежал на столе экраном вверх. Сообщение от Андрея:

«Я дома. Купил нормальный хлеб. Ты сегодня поздно?»

Я ответила: «Выезжаю минут через десять». Почти сразу пришло другое сообщение. Павел: «Ресторан выжил. Потолок тоже. Это можно считать профессиональным триумфом».

Я улыбнулась. Написала: «Поздравляю электриков». Он ответил: «Они не заслужили».

Я надела пальто. Потом пришло ещё одно: «Кстати, час в следующий раз всё ещё в силе. Я проверил — люди действительно успевают есть за шестьдесят минут». Я стояла посреди кабинета с сумкой на плече и смотрела на эту фразу.

Можно было не отвечать. Можно было ответить: «посмотрим». Можно было написать: «если совпадём по расписанию». Все три варианта означали примерно одно и то же и ни один не требовал от меня ничего сейчас.

Я написала: «На следующей неделе среда после двух у меня обычно свободнее». Отправила. И только после этого почувствовала ту маленькую внутреннюю задержку, которую уже нельзя было объяснить тем, что он оказался рядом с моим кабинетом.

Павел ответил: «Принято. Ближе к делу сверимся». Я убрала телефон в карман. В лифте поймала своё отражение в металлической двери и подумала, что выгляжу совершенно обычно. Усталое лицо, волосы собраны кое-как, шарф торчит из-под воротника.

Мне почему-то стало смешно. Я не совершила ничего, что было бы видно снаружи. По дороге домой я зашла в магазин за водой. Андрей прислал фотографию батона и подпись: «Соответствует техническому заданию».

Я ответила: «Выглядит подозрительно мягким». Он: «Я пошёл на компромисс». Всё было как всегда.

И именно поэтому следующий эпизод я помню так хорошо. Подъездная дверь закрылась за мной. Я поднялась на этаж, открыла квартиру и ещё в прихожей услышала, как Андрей на кухне разговаривает по телефону.

— Да, завтра отправлю. Нет, сегодня уже не буду открывать ноутбук...

Я сняла ботинки. Телефон в кармане коротко завибрировал. Павел. Я не достала его сразу. Повесила пальто, поставила сумку на тумбу, достала ключи из кармана и положила в керамическую чашку.

Телефон завибрировал второй раз. Из кухни Андрей сказал кому-то:

— Всё, договорились. Давай.

Пауза.

— Май, ты пришла?

— Да.

— Чай поставить?

— Поставь.

Я достала телефон. Павел прислал фотографию того самого ресторанного зала. Теперь там горели тёплые подвесы над столами. «Операционная отменяется». Второе сообщение: «И я нашёл место без досок. На среду».

Я взглянула на экран. Из кухни звякнула крышка чайника. До этого дня имя Павла появлялось у нас дома свободно. Андрей видел переписку про лампу. Сам шутил в чат. Знал, кто такой Павел и откуда он взялся. У меня не было привычки прятать телефон, и у Андрея не было привычки его проверять.

Если бы я просто вошла на кухню с телефоном в руке, скорее всего, ничего бы не произошло. Он мог вообще не посмотреть. Мог спросить:

— Это кто?

И я могла ответить:

— Павел. Мы сегодня обедали.

Вот это предложение и остановило меня. Обед не был запрещён, и сцены от Андрея я не ждала. Я знала его достаточно хорошо, чтобы предположить обратное: он, вероятно, спросил бы, как дела у светодизайнера, пошутил бы про дорогие лампы и вернулся к своему чаю.

Проблема была не в его возможной реакции. Проблема была в том, что мне не хотелось произносить эту фразу вслух. «Мы сегодня обедали». Она звучала чуть иначе, чем обед ощущался внутри меня.

Внутри он был набором безобидных обстоятельств: Павел рядом, окно в расписании, сорок пять минут, кафе на углу. В одном предложении обстоятельства вдруг собирались в действие. Мы обедали. Я могла добавить: случайно.

Но это было бы уже неточно. Он написал, я согласилась, вышла к нему, потом спросила про его развод, позволила проводить себя до кабинета и предложила день на следующей неделе. Ни один пункт по отдельности не казался серьёзным.

Вместе они начинали иметь форму. Я стояла в прихожей и понимала это достаточно ясно. И всё-таки вместо кухни открыла настройки чата. Сначала выключила уведомления. На секунду.

Потом на восемь часов. Потом выбрала «всегда». Палец задержался над экраном. Я могла остановиться. Не остановилась.

Убрала чат в архив. Это заняло секунд десять. Никакой музыки. Никакого стыда, от которого подкашиваются ноги. Никакого внутреннего голоса, сообщающего, что сейчас начинается измена. Просто два движения большим пальцем.

После них имя Павла исчезло с главного экрана мессенджера. Я посмотрела на список чатов. Лена. Андрей. Рабочая группа пространства.

Доставка. Павла не было. Вот тогда я знала, зачем это сделала. Не «чтобы не отвлекаться». Не «чтобы клиентские сообщения были наверху».

Не «потому что я вообще люблю порядок». Я не хотела, чтобы Андрей случайно увидел имя Павла и задал вопрос, на который мне пришлось бы отвечать полным предложением. Это была первая вещь в этой истории, которую я сделала именно ради разницы в информации между нами.

Я ещё не называла её ложью. Но назвать случайностью уже не могла.

— Майя?

Андрей вышел из кухни с двумя кружками. Я нажала боковую кнопку. Экран погас.

— Что зависла?

— Устала.

Так и было. Он протянул мне кружку.

— Тогда сначала чай.

Я взяла её обеими руками.

— Спасибо.

Андрей посмотрел на сумку.

— Ты воду купила?

Я закрыла глаза.

— Забыла в магазине.

— Ты заходила в магазин и забыла то, за чем заходила?

— Да.

— Отлично. Уровень дня понятен.

Он забрал у меня сумку.

— Я сам схожу после ужина.

— Не надо.

— Мне всё равно мусор вынести.

Мы пошли на кухню. Телефон остался у меня в руке. Я положила его на стол. Экраном вниз. Это тоже было новым.

Не демонстративно. Я не переворачивала его с громким стуком и не отдёргивала, когда Андрей проходил рядом. Просто положила стеклом к столешнице. Андрей ничего не заметил. И от этого стало хуже.

Если бы он спросил, я могла бы раздражиться, защититься, сделать из его вопроса вторжение. Но он не спросил. Он наливал суп, рассказывал, что в магазине мужчина двадцать минут выбирал авокадо и в конце ушёл без него, искал в ящике ложку. Никакого противника, от которого нужно защищать своё маленькое личное пространство, не было.

Был мой муж, который поставил передо мной тарелку.

— Ешь.

— Командир.

— Ты в обед ела?

Вопрос был обычным. Я подняла глаза. Вот она, дверь. До этого я могла говорить себе, что Андрей не спрашивал. Что сообщать состав каждого обеда — не правило брака. Что взрослые люди не отчитываются.

Теперь он спросил.

— Да, — сказала я.

Одно слово. Он кивнул.

— Слава богу.

Я могла продолжить. «С Павлом». Два слова. Я не сказала. Вместо этого взяла ложку.

И вот это уже было не тем же самым, что утром или неделю назад. Я услышала собственное молчание. Самым неприятным было то, что рассказать всё ещё было очень легко.

Я могла сказать:

— Кстати, Павел сегодня оказался рядом, мы пообедали.

Андрей, скорее всего, ответил бы:

— А, светодизайнер?

И на этом разговор мог закончиться. Я почти слышала его голос. В моей голове не было картины скандала, ревности, проверки телефона. Мне не приходилось выбирать между безопасностью и честностью. Никто не ставил меня в положение, где правду надо добывать через страх.

Я просто предпочла более удобную версию вечера. И удобство оказалось удивительно дешёвым. Нужно было всего лишь не произнести имя. После супа Андрей достал из холодильника сыр и спросил:

— В субботу кино ещё в силе?

Я на секунду не поняла, о чём он. Потом вспомнила: неделю назад мы купили билеты на дневной сеанс. Фильм выбрала я, время — Андрей, потому что вечером он не любил возвращаться через центр.

— Конечно.

— Ты сейчас сказала «конечно» лицом человека, который впервые об этом слышит. Название?

— Не унижай меня.

— Имя режиссёра? Хотя бы жанр?

— Андрей. Жанр — кино.

Он засмеялся. Я открыла календарь на телефоне, чтобы доказать, что событие там есть. Запись стояла в субботу в 15:20. Экран оказался перед нами обоими. Сверху мелькнули обычные уведомления: доставка, банковское приложение, рабочая почта.

Павла не было. Потому что я уже позаботилась, чтобы его там не было.

— Видишь? — сказала я и показала календарь.

— Записать может кто угодно.

— Я ещё купила билеты.

— Вот это уже аргумент.

Он придвинул телефон ближе, чтобы посмотреть ряд. Я дала ему телефон. Спокойно. В этом тоже была новая странность: мне нечего было бояться при самом факте, что устройство оказалось у него в руках. Чат лежал в архиве, уведомления были выключены. Я заранее убрала именно ту случайность, которая могла поставить вопрос.

Андрей вернул телефон через несколько секунд.

— Ряд нормальный.

— Потому что выбирала я.

— Билеты выбирал я.

— Тогда удивительно.

Мы ещё минут десять спорили, кто покупал билеты. Потом открыли почту и выяснили, что действительно Андрей. Обычная семейная мелочь. Но именно на фоне таких мелочей моя новая аккуратность с телефоном становилась особенно заметной мне самой. Мы без спроса передавали друг другу экран, когда надо было показать адрес, фотографию, бронь. Телефоны не считались общими; просто устройство ещё не было заряжено специальным смыслом.

Я впервые этот смысл ему дала. Не Андрею. Телефону. После этого мы разобрали платежи за квартиру. Хозяин прислал квитанцию, мы сверили сумму. Андрей сказал, что в ванной снова плохо уходит вода и надо написать владельцу. Я открыла переписку с хозяином и написала при нём, пока Андрей искал фотографию трубы под ванной.

У меня на экране были деньги, адрес, рабочие чаты, фотографии документов — всё то, что действительно считалось личной информацией. И ни одно из этого я не прятала. Спрятан был мужчина, с которым я сорок с лишним минут ела суп.

Масштаб поступка от этого не становился больше. Но его назначение становилось яснее.

— Ты чего такая тихая? — спросил Андрей.

— День длинный.

— Тяжёлые люди?

Я поморщилась.

— Не люблю так говорить.

— Хорошо. Тяжёлый день?

— Нормальный. Просто много разговоров.

Он встал и включил чайник второй раз.

— Тогда сегодня без разговоров.

— Ты только что сам начал.

— Я могу молчать профессионально.

— Нет у тебя такой квалификации.

— Сейчас продемонстрирую.

Он действительно замолчал минуты на три, пока резал лимон. Я смотрела на его спину и думала, что всё ещё могу рассказать. Не ради признания. Признаваться было не в чем.

Просто восстановить симметрию информации, пока это не требует никаких объяснений. Я не сделала этого. И вот это, пожалуй, важнее всего: возможность не исчезла. Я её оставила неиспользованной сама.

Андрей не мог услышать моё молчание, потому что не знал, какое предложение должно было последовать. В этом и состояло преимущество. Он продолжал разговор:

— Завтра ты во сколько?

— Первый в десять.

— Тогда чай успеваем. Я в восемь встану.

— Не надо ради меня.

— Я тоже пью чай, представляешь.

Он улыбнулся. Я тоже. Мы ели суп. Под столом телефон лежал неподвижно. Я знала, что Павел может написать ещё. Уведомления не появятся. Андрей не увидит имя на экране. Мне не придётся решать ничего в моменте.

Я создала себе эту удобную паузу заранее. Телефон не вибрировал. Я заметила тишину через несколько минут. Раньше уведомление от Павла могло появиться рядом с тарелкой так же, как сообщение Лены или доставки. Теперь я заранее решила, что именно не должно появляться.

Андрей открыл холодильник.

— В среду хозяин может прислать сантехника после семи. Ты будешь?

Слово «среда» ударило неожиданно точно. Я уже предложила Павлу среду после двух. Две встречи спокойно помещались в один день. Никакого конфликта расписаний не было.

— Буду, — сказала я.

— Тогда я дам ему твой номер, если задержусь.

— Давай.

Андрей записал что-то себе в телефон. Я продолжала смотреть на него и понимала: сейчас достаточно добавить одну фразу. «Я, возможно, днём опять пообедаю с Павлом». Она даже не требовала объяснения.

Я не добавила. Телефон лежал стеклом вниз и молчал именно потому, что я сделала его молчание управляемым.

— Горчицу будешь? — спросил Андрей.

— Буду.

Он поставил банку рядом со мной. Я намазала горчицу на хлеб и вдруг очень ясно вспомнила кафе: Павел, чашка, его вопрос про следующий раз. Не фантазию. Не поцелуй, которого не было.

Просто желание повторить встречу. Этого было достаточно, чтобы перестать считать архив случайной настройкой телефона. Я знала, что хочу ещё один обед. И знала, почему не хочу, чтобы Андрей увидел приглашение раньше, чем я сама решу, что ему сказать.

Этого знания пока было немного. Но решение уже было моим. Андрей доел первым.

— Я мусор вынесу и воду куплю.

— Я могу.

— Ты сегодня уже доказала свои способности в этой области.

— Ненавижу тебя.

— Неправда.

Он встал, поцеловал меня в макушку и взял пакет у двери. Когда дверь закрылась, я ещё минуту сидела на кухне. Потом перевернула телефон экраном вверх. Открыла архив. От Павла было одно сообщение:

«Среда без досок. Обещаю». Я улыбнулась и написала: «Договорились». И снова убрала чат в архив. На этот раз движение получилось быстрее.

Я не почувствовала облегчения. Скорее наоборот: теперь у действия появился вес, которого не было утром. До этого Павел просто мог написать мне. Теперь я устроила так, чтобы он мог писать незаметно для человека, рядом с которым я жила.

Разница была маленькой только технически. Я положила телефон рядом с тарелкой и некоторое время смотрела на чёрный экран. А потом Андрей вернулся с водой, поставил бутылки у стены и спросил, будем ли мы ещё чай.

— Будем, — сказала я.

И мы пили его как обычно.

Глава 3

На следующий день первой у меня была женщина, которая уже третий раз начинала разговор с одной и той же фразы:

— Но ведь ничего не произошло.

Она говорила это не мне. Себе. В прошлый раз речь шла о переписке мужа с коллегой. До этого — о том, что он стал задерживаться после работы. Сегодня на стол между нами лёг телефон.

Женщина не протянула его мне. Просто положила экраном вверх, будто это был третий участник консультации.

— Я вчера спросила прямо, — сказала она. — Есть у тебя кто-то?

— И что он ответил?

— Нет. Потом показал телефон.

Она усмехнулась.

— Красиво, да?

— Не знаю.

— Почему?

— Потому что я пока не знаю, зачем он его показал.

Она посмотрела на меня с раздражением.

— Чтобы доказать, что там ничего нет.

— Вы посмотрели?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу быть такой женщиной.

Я знала этот ответ. Он появлялся в разных кабинетах, у разных людей, с разными телефонами. Не хочу проверять.

Не хочу контролировать.

Не хочу унижаться.

Не хочу быть ревнивой.

Не хочу превращаться в человека, которым сама бы брезговала.

Обычно за этим стоял не один страх, а несколько. Но искать им названия сегодня было не нужно.

— Что вы сделали? — спросила я.

— Сказала, что верю.

— Вы верите?

Она замолчала. За окном кто-то сдавал назад на грузовике. Писк повторялся через равные промежутки.

— Я верю, что он с ней не спит, — сказала женщина.

— А в чём вы не уверены?

— В остальном.

— Что для вас «остальное»?

Она посмотрела на телефон.

— Они всё время переписываются.

— Вы это знаете или предполагаете?

— Знаю. Раньше он отвечал ей при мне. Потом перестал.

— Перестал отвечать?

— При мне.

Я кивнула.

— Уведомления раньше были на экране. Теперь нет. Телефон кладёт вот так.

Она перевернула свой телефон стеклом к столу.

— Вчера было смешно, — сказала она после паузы. — Мы сидели в кафе. Он положил телефон между нами. Пришло сообщение. Он даже не взял его в руки. Просто перевернул.

Она снова показала жест.

— Я спросила: работа? Он сказал: да.

— Вы знаете, что это была она?

— Нет.

— Тогда пока не знаете.

— Но я знаю, что раньше он не переворачивал телефон.

— Это вы знаете.

— И что мне с этим делать?

— Пока ничего. Просто не превращать наблюдение ни в доказательство измены, ни в доказательство собственной паранойи.

— Отлично. Я буду женщиной, которая ведёт реестр положения телефона.

— Если реестр поможет не спорить самой с собой о том, что вы видели, неделю можно пережить и это.

— Вы серьёзно?

— Не совсем.

Она улыбнулась, потом снова стала серьёзной.

— Я боюсь, что найду объяснение всему. Он поздно пришёл — пробки. Телефон вниз — привычка. Удалил чат — место чистил. Не сказал про кофе — забыл. В какой момент отдельные мелочи становятся не мелочами?

— Когда вам для понимания приходится смотреть не на каждую по отдельности, а на последовательность.

— Это звучит уже обвинительно.

— Нет. Последовательность может оказаться невинной. Но именно она позволяет увидеть изменение поведения, а не устраивать суд над одной чашкой кофе.

Она кивнула и впервые перестала смотреть на свой телефон. Мне на секунду стало трудно держать лицо совершенно неподвижным. Я увидела не себя — хотя позже очень хотелось рассказать эту историю именно так.

Нет. В тот момент я увидела только жест. Телефон экраном вниз. Вчера вечером я сделала то же самое. Но между чужим жестом и своим я мгновенно нашла различие. У неё — муж, который месяцами меняет поведение. У меня — один обед и человек, с которым я ничего не начинала.

Разница существовала. Она была реальной. И мне её хватило.

— Сам по себе перевёрнутый телефон ничего не доказывает, — сказала я.

— Вот. Я тоже себе это говорю.

— Но вы пришли не из-за телефона.

Она выдохнула.

— Я пришла потому, что не понимаю, когда мне стало нельзя задавать нормальные вопросы.

— Он запрещает?

— Нет.

— Злится?

— Иногда.

— Уходит от разговора?

— Говорит, что я придумываю проблему.

— А что вы хотите узнать?

Женщина пожала плечами.

— Есть ли у него с ней что-то.

— Что должно означать «что-то»?

— Господи, да я сама не знаю.

— Тогда попробуем без этого слова.

Она поморщилась, но кивнула.

— Вам важно, спит ли он с ней?

— Конечно.

— Если не спит, вопрос закрывается?

Она не ответила.

— Допустим, — сказала я, — вы точно знаете, что физической связи нет. Но он ждёт её сообщений, удаляет часть переписки, встречается с ней и не говорит вам, а вам сообщает только ту часть, которая не вызывает вопросов. Это всё ещё тот же брак, который вы считали своим?

Женщина подняла голову.

— Вот именно.

— Я не говорю, что это происходит.

— Я понимаю.

— Я спрашиваю, какая информация для вас меняет ситуацию.

— То есть я должна составить список?

— Нет. Вы должны перестать задавать себе вопрос, который можно бесконечно сужать.

— Какой?

— «Была ли измена».

Она усмехнулась.

— Очень удобно. Тогда можно назначить изменой всё.

— Можно. Поэтому я этого и не предлагаю.

Я откинулась в кресле.

— Чувство само по себе не договор. Вы можете заметить другого человека, захотеть ему написать, обрадоваться встрече — и это ещё не сообщает вашему партнёру, что именно между вами изменилось. Но когда появляется отдельный канал, который надо сохранить так, чтобы партнёр не получил информацию, важную для его собственных решений, это уже действие.

Женщина молчала. Я продолжать не стала. Она теребила край рукава.

— То есть вы считаете, он мне изменяет?

— Нет.

— Но вы только что...

— Я только что разделила две вещи. Что он чувствует — я не знаю. Что делает — можно попытаться установить. И отдельно можно решить, какие действия для вас меняют отношения, даже если вы никогда не получите правильного названия его чувствам.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— А если он скажет, что не говорил, потому что я устроила бы скандал?

— Это возможно.

— И?

— Тогда у него есть объяснение, почему он ограничивает информацию. Объяснение не отменяет сам факт, что он её ограничивает.

Я взяла ручку и машинально написала на бумаге два слова: «чувство» и «действие». Не как схему для неё — себе, чтобы не потерять ход разговора.

— Если человек влюбился, но ничего не сделал, он виноват? — спросила она.

— Я бы вообще не начинала с вины.

— Удобный ответ.

— Не очень. Вина хотя бы обещает судью. А вам нужен не судья.

— А кто?

— Вы.

Она скривилась.

— Ещё хуже.

— Да.

— Но чувства же не выбирают.

— Иногда нет. Зато следующий шаг часто всё-таки содержит выбор: ответить, продолжить, назначить встречу, скрыть встречу, остановить, рассказать, не рассказать. Не все шаги равны. Но они не исчезают только потому, что первый импульс пришёл без разрешения.

Она посмотрела на листок у меня в руках.

— Это вы мне записываете?

Я перевернула лист.

— Нет. Это я себе.

— Значит, вам тоже нужна бухгалтерия.

— Всем нужна бухгалтерия, когда слова начинают мошенничать.

Она снова засмеялась.

— Вы так всё раскладываете, будто это бухгалтерия.

— Бухгалтерия иногда полезна, когда слова стали слишком удобными.

Она впервые за разговор улыбнулась.

— Я думала, психологи должны говорить про страх близости.

— Можем, если вам очень хочется.

— Не хочется.

— Тогда не будем.

Мы обе засмеялись. Напряжение ушло на несколько секунд. Потом женщина сказала:

— Знаете, что меня больше всего бесит?

— Что?

— Он всё время говорит: «Я же не сделал ничего плохого».

Я промолчала.

— Как будто есть суд, — продолжала она, — и пока там недостаточно доказательств, я должна жить так, будто всё нормально.

— А вы хотите?

— Нет.

— Тогда это уже информация.

За дверью в коридоре хлопнула соседняя дверь. Женщина вздрогнула, потом поправила ремень сумки.

— Я всё время думаю, что мне нужен один большой факт, — сказала она.

— А если его не будет?

— Тогда придётся решать по маленьким.

— Возможно.

— О нём?

— О вас.

Она нахмурилась.

— В каком смысле?

— Вы не обязаны сначала выиграть дело против него, чтобы признать собственное состояние. Если вам стало невозможно жить в прежних условиях, это отдельный факт. Он не доказывает его вину и не требует диагноза вашему браку.

— Но тогда решение будет на мне.

— Да.

Она посмотрела в окно. Грузовик наконец уехал. Стало непривычно тихо.

— Ненавижу этот вариант, — сказала она.

— Верю.

— Потому что если он виноват, всё проще.

— Иногда.

— Можно уйти правильно.

— Можно уйти с понятным объяснением.

— А так выходит, что я сама решаю.

Я не ответила. В этот момент я была уверена, что мы говорим о ней. Не притворялась. Не вела двойную игру. Не произносила мудрые слова, тайно понимая, что нарушаю их вечером дома.

Я действительно была внутри её истории и делала свою работу. Это важно. Люди любят представлять профессиональную слепоту как фарс: психолог говорит клиентке «посмотрите на факты», а потом закрывает дверь кабинета и немедленно делает противоположное, прекрасно понимая симметрию.

У меня было не так. Сходство я заметила. Но сходство — ещё не равенство. Её муж месяцами скрывал переписку.

Я выключила уведомления один раз. Её муж, возможно, встречался с коллегой и лгал.

Я пообедала с человеком, которого Андрей знал по имени.

Она жила в тревоге давно.

У нас с Андреем вчера был суп, билеты в кино и спор про воду. Все эти различия были правдой. Я не придумала их.

Ошибка была тоньше: я использовала реальные различия как доказательство того, что общий принцип ко мне пока не относится. Консультация закончилась через пятьдесят минут. Женщина встала, убрала телефон в сумку.

— Домашнее задание будет?

— Я не раздаю обязательных домашних заданий.

— А необязательное?

— Запишите два списка.

Она закатила глаза.

— Всё-таки бухгалтерия.

— Первый — только то, что вы знаете. Не догадываетесь, не чувствуете, не можете объяснить. Знаете.

— Хорошо.

— Второй — что именно вам нужно, чтобы остаться в этих отношениях, независимо от того, признает он что-нибудь или нет.

— И всё?

— На неделю хватит.

Она застегнула пальто. У двери остановилась.

— А если во втором списке будет «чтобы он перестал с ней общаться»?

— Тогда у вас будет требование. Ему придётся решить, согласен ли он. Вам — решить, что вы делаете, если нет.

— Ненавижу вас.

— Сегодня уже второй человек.

— Кто первый?

— Не разглашаю.

Она улыбнулась и ушла. Я закрыла дверь. Села за стол, открыла запись консультации и сделала короткие рабочие заметки без лишних подробностей. Я не писала имена третьих лиц полностью и не переносила в файл то, что не требовалось для продолжения работы.

Потом закрыла ноутбук. Телефон лежал рядом. Экраном вверх. Я задержала на нём взгляд. Никаких сообщений.

Открыла мессенджер. Павла в общем списке не было. Архив находился наверху маленькой строкой. Я не открыла его. Сначала.

Встала, налила себе воды, вернулась. Потом открыла. От Павла ничего нового не было. Последним оставалось моё: «Договорились».

Я закрыла архив. На консультации я только что сказала женщине: чувство само по себе не договор, но отдельный канал, который сохраняют через разницу в информации, уже действие. Фраза была достаточно близко.

Я её слышала. Но мозг без труда нашёл спасительную точность: у неё муж что-то скрывал месяцами. У меня не было «отдельного канала». Был обычный чат, который я убрала, чтобы не создавать ненужных вопросов до того, как сама пойму, есть ли вообще о чём говорить.

Формулировка показалась мне разумной. Я даже могла бы произнести её клиентке — как пример различия между личным пространством и обманом. Это была бы неплохая профессиональная формулировка. Телефон лежал на столе.

Я снова открыла архив. Прочитала четыре последних сообщения. Закрыла. Через минуту открыла ещё раз. Ничего не изменилось.

Заметила это только с третьего раза. Не на том, что прячу переписку. На том, что жду её продолжения. Так оказалось неприятнее. Потому что для ожидания не требовалось никакого сообщения от Павла.

Он мог молчать. Я уже ждала сообщения, которого не было. Я отложила телефон и открыла окно. С улицы потянуло холодом и выхлопом. До следующей консультации оставалось двадцать минут.

Я могла написать Андрею: «Смешная была сегодня история». Не написала. Клиентские разговоры я дома не пересказывала — и это было правильно. Но мне пришло в голову совсем не содержание консультации.

Мне пришло в голову, что Андрей, если бы услышал мою фразу про тайный канал, мог бы спросить:

— А у нас такого нет?

И я не знала, что отвечу. Точнее, знала. Я сказала бы:

— Конечно нет.

И эта готовность напугала меня ровно на секунду. Потом я объяснила себе, что вопрос выдуманный, ответ тоже выдуманный и разбирать гипотетический разговор бессмысленно. Через двадцать минут пришёл следующий человек.

Я убрала телефон в ящик. Уведомления я не боялась: Павел всё равно был выключен. И я снова стала очень хороша в своей работе. Четыре дня Павел не писал.

Первые сутки я этого не заметила. По крайней мере, так мне хотелось считать. После консультации с женщиной, которая переворачивала телефон экраном вниз, у меня было ещё три человека подряд. Потом я ехала домой, стояла в аптеке, покупала Андрею пластыри — он снова натёр пятку новыми ботинками — и думала о чём угодно, кроме Павла.

Вечером мы с Андреем ужинали на кухне. Он рассказывал про заказчика, который сначала потребовал убрать из проекта все чёрные детали, а через неделю прислал подборку интерьеров, где чёрным было почти всё.

— Может, у него стадия принятия, — сказала я.

— У него стадия согласования бюджета.

— Ещё тяжелее.

— Неизлечимо.

Он приклеил пластырь на пятку, прошёлся по кухне и объявил, что теперь снова способен обеспечивать семью. Телефон лежал рядом с моей тарелкой. Экраном вверх. Павел был в архиве.

Никаких уведомлений не было. В тот вечер я архив не открыла. На следующий день открыла один раз. Утром. Просто потому, что там лежали ещё два старых чата, и мне нужно было найти сообщение от мастерской, которая обещала вернуть платье после ремонта.

Мастерская была ниже. Павел — выше. Я увидела его имя и закрыла архив. Он не писал. Второй раз я открыла его после обеда.

Уже без мастерской. Это было менее удобно объяснять, поэтому я ничего себе не объяснила. Посмотрела. Закрыла. Работала дальше.

К вечеру пятницы тишина приобрела форму. Не драматическую. Я не сидела у окна, не перечитывала сообщения и не спрашивала себя, почему мужчина исчез. У нас не было отношений, обещаний, даже привычки переписываться каждый день.

Но я стала знать, что он не написал. Знание само по себе было маленьким. Вот только оно обновлялось. Утром: не написал. После первой консультации: не написал.

Перед метро: не написал. Когда Андрей прислал фотографию полки из строительного магазина и спросил, какой из двух оттенков дерева меньше похож на офисную мебель, я ответила ему почти сразу.

Через несколько минут открыла архив. Пусто. Я сравнила их и тут же разозлилась на себя. На кого — было не очень понятно. В субботу телефон почти весь день лежал в сумке.

Мы с Андреем ездили за город к его знакомым, потом возвращались по пробкам. Он ругался на навигатор, я спорила, что короткий путь через дворы не станет короче только потому, что он очень в него верит.

— Психологический террор, — сказал Андрей.

— География. Я просто возвращаю тебя к фактам.

— Вот за что тебя любят клиенты.

— Не уверена, что любят.

— Тогда за что платят.

Мы смеялись. И это тоже было правдой.

В машине Андрей держал одну руку на руле, второй время от времени нащупывал моё колено, когда мы стояли на светофоре. Не ласка даже — привычный жест проверки присутствия. Я могла не отвечать. Иногда клала ладонь сверху, иногда продолжала смотреть в окно. На заправке он вернулся с двумя кофе и без сахара в моём.

— Я помню, — сказал он, когда я посмотрела на стакан.

— Девять лет тренировок.

— У некоторых не получается и за двадцать.

Я сделала глоток. Кофе был слишком горячим. Такие эпизоды позже раздражают память. Очень хочется, чтобы перед важным плохим решением жизнь заранее стала плохой целиком. Чтобы муж перестал помнить, какой кофе ты пьёшь. Чтобы разговоры дома окончательно выдохлись. Чтобы появилась аккуратная линия: здесь всё закончилось, а потом началось другое.

У меня такой линии не было. Андрей помнил сахар. Я в тот же вечер, уже лёжа рядом с ним, вспомнила, что Павел не писал. Андрей для этого не сделал ничего плохого.

Именно поэтому это было неприятно. Я взяла телефон с тумбочки, посмотрела время и положила обратно. Архив не открыла. Через минуту взяла снова — теперь якобы проверить, поставила ли будильник.

Будильник стоял. Я всё равно не открыла архив. Это была ещё одна маленькая победа, которую никто не просил меня одерживать.

В тот день я вспомнила о Павле только вечером, когда доставала зарядку из сумки. Не открыла чат. Мне понравилось, что не открыла. Нелепое чувство маленькой победы. Будто существовал спор, о котором никто, кроме меня, не знал.

В воскресенье Павел тоже не написал. В воскресенье мы были дома почти весь день. Андрей разбирал ящик под раковиной, потому что там снова заедала направляющая, а я сортировала стопку бумаг, которая месяц переезжала с одного края стола на другой.

— Нашёл, — сказал он из кухни.

— Что?

— Твою пропавшую маленькую отвёртку.

— У меня нет маленькой отвёртки.

Он появился в дверях с инструментом в руке.

— Тогда у нас завёлся ещё один мужчина.

Я посмотрела.

— Это твоя.

— Хорошо. Тогда скандал отменяется.

— Пока.

Он снова исчез под раковиной. Я улыбнулась и продолжила разбирать бумаги. Телефон лежал возле ноутбука. Павел всё ещё молчал. Мне не требовалось выбирать между двумя мужчинами. Никакого выбора вообще не существовало. Один находился в нашей кухне и ругался на дешёвую фурнитуру. Второй не писал мне несколько дней.

И всё же внимание почему-то умело жить сразу в двух местах. Я это знала профессионально и житейски. Человеческая психика не выдаёт эксклюзивные лицензии на интерес. Но знание не делало сам факт менее конкретным.

Когда Андрей попросил подать ему фонарик, я встала, нашла фонарик в верхнем ящике и принесла.

— Спасибо.

— С тебя новая направляющая.

— Шантаж.

— Брак.

Он засмеялся. Я вернулась к столу. Телефон не тронула. Минут через двадцать всё-таки тронула. Не архив.

Проверила погоду на понедельник. Потом новости. Потом календарь. Архив был одним движением пальца дальше. Я остановилась.

Вот что смешно: к этому моменту мне уже не нужно было открывать чат, чтобы знать его содержимое. Последние сообщения я помнила почти дословно. «Среда без досок. Обещаю». «Договорились».

Тишина после них тоже стала частью переписки.

К этому моменту я уже могла сказать себе, что всё стало на место. Мы познакомились у Лены. Потом случайно пересеклись снова. Потом пообедали. Потом договорились пообедать ещё раз.

Ни один из этих пунктов не требовал постоянного контакта. Нормальный взрослый человек мог не писать несколько дней. Я это знала. И всё равно в понедельник утром первым делом открыла архив.

Ничего. Я положила телефон на стол и сказала вслух:

— Прекрасно.

Кабинет был пуст. Сказать было некому. До первой консультации оставалось сорок минут. Я включила компьютер, просмотрела расписание, ответила на два письма, перенесла одну встречу на четверг. Потом сделала чай.

Телефон лежал там же. Я не трогала его. Минут десять. Потом убрала в ящик стола. Это помогло ещё минут на двадцать.

После второй консультации я вышла купить кофе. В маленьком кафе через дорогу было слишком ярко. Свет падал сверху одинаковыми белыми кругами и делал людей под ним уставшими ещё до того, как они успевали заказать еду. Я подняла голову.

На потолке было много одинаковых точечных светильников. Я вспомнила Павла у Лены: «Иногда объясняю взрослым людям, почему двадцать одинаковых точечных светильников по потолку — не единственный способ победить темноту».

Я насчитала восемнадцать. Потом ещё четыре над стойкой. Двадцать два. Я достала телефон и сфотографировала потолок. Не для Павла.

Это тоже важная точность. В момент, когда я нажимала на кнопку камеры, я ещё не решила ему писать. Мне просто показалось смешным совпадение. Я забрала кофе и вернулась в кабинет.

Фотография осталась в телефоне. После следующей консультации я увидела её в галерее, когда искала снимок квитанции. И вот тогда появилась мысль. Можно отправить. Не «я скучаю».

Не «почему вы пропали». Не «среда в силе?». Просто фотографию. Она имела повод. Почти профессиональный.

Я открыла архив. Перед отправкой я ещё перебрала три варианта текста. «Тебе понравилось бы» — слишком явно про него. «Увидела и вспомнила наш разговор» — слишком честно для сообщения, которое я хотела считать случайным.

«Это твоя профессиональная боль?» — слишком похоже на приглашение продолжить шутку. Я остановилась на количестве светильников именно потому, что число выглядело нейтрально. Можно было притвориться, что сообщение родилось из объекта, а не из желания поговорить.

Но объект не умел открывать архив. Не умел выбирать фотографию. Не умел нажимать «отправить». Эту часть делала я.

Последними стояли его «Среда без досок. Обещаю» и моё «Договорились». Под ними — пустота. Я нажала на поле сообщения. Написала: «Проверка твоей теории. Насчитала двадцать два».

Прикрепила фотографию. Посмотрела. Удалила текст. Закрыла чат. Вот это можно было бы считать хорошим моментом для остановки.

Я даже встала из-за стола. Прошла до окна. Посмотрела на людей у перехода. Вернулась. Открыла архив снова.

Фотография всё ещё была в галерее. Я отправила её без текста. Через секунду рядом появилась галочка. Я добавила:

«Двадцать два. Это уже лечится или поздно?»

Отправила. Положила телефон на стол. Экраном вверх. Почти смешно. Я спрятала чат от Андрея, а теперь сидела одна в кабинете и демонстративно не переворачивала телефон, будто положение аппарата могло вернуть действию невинность.

Ответа не было. Через две минуты тоже. Я открыла рабочий файл. Через пять минут написала заметку. Через семь посмотрела на экран.

Ничего. Мне стало стыдно не из-за самого сообщения мужчине, а из-за семи минут. Из-за того, что я их знала. Телефон загорелся на девятой.

Павел: «Двадцать два — уже уголовное». Я улыбнулась. Сразу. Даже не успела решить, хочу ли улыбаться.

Следом пришло:

«Но есть смягчающие обстоятельства. Стены какого цвета?»

Я посмотрела на фотографию. «Серо-бежевые. Цвет человека, который устал выбирать». Павел: «Тогда пожизненное». Я написала:

«Жестоко». Он ответил не сразу. Я допила кофе. Через несколько минут: «Я, кстати, не пропал из педагогических соображений. Завал на работе».

Его объяснение про работу я прочитала дважды. Важным было не объяснение само по себе, а то, как быстро оно сняло версию, которую я якобы не строила: что он передумал. Это тоже оказалось полезной информацией обо мне.

Павел не обязан был поддерживать постоянный темп. У него была работа, собственные люди, сроки, чужие решения, которые ломали его день без всякого отношения ко мне. Мне нравилось, что у него существовала жизнь, в которой я не была центром. И одновременно мне стало легче оттого, что молчание оказалось не отказом.

Два этих факта прекрасно уживались вместе. Я не захотела превращать облегчение в доказательство большой влюблённости. Оно ничего такого не доказывало. Но оно показывало цену неопределённости, которую я уже начала платить.

Ещё несколько дней назад его сообщение было приятным событием. Теперь его отсутствие стало заметным событием тоже. Я посмотрела на нашу переписку. Можно было дождаться среды. Более того, это было бы логично. Мы уже договорились встретиться. Если бы понадобилось уточнить время, кто-нибудь написал бы во вторник вечером или в среду утром. У меня не было практической задачи, требующей контакта в понедельник.

Фотография потолка не решила ни одной проблемы. Она не согласовала расписание. Не передала важную информацию. Не предупредила о задержке. Я отправила её потому, что нашла мостик через тишину и решила по нему пройти.

Это звучало намного крупнее самого действия. На экране всё выглядело смешнее: серый потолок, двадцать два белых круга и две короткие реплики. Но масштаб сообщения и масштаб выбора не обязаны совпадать.

Вот здесь я могла сделать вид, что не замечала его отсутствия. Написать «а я и не думала». Красиво — и неправда. Я набрала: «Я не считала это пропажей».

Посмотрела на фразу. Она была технически верной и слишком старательной. Удалила. Написала: «Я уже начала подозревать, что двадцать светильников тебя победили».

Он прислал смеющийся знак. Потом:

«Среда всё ещё в силе?»

Стало легче. Не огромное. Но вполне физическое: плечи опустились, дыхание стало свободнее. Никакой психологической интерпретации для этого не требовалось. Я была рада, что встреча состоится.

«Да». Он:

«В два тридцать? У тебя потом успевается?»

Я проверила календарь. Успевалось. «Да. Но у меня в четыре клиент». «Тогда сорок восемь минут. Дисциплина». Я вспомнила наш первый обед.

«Сорок семь. Мы должны расти». «Принято». На этом разговор можно было закончить. Я знала это ещё до того, как написала следующее сообщение. «И без архитектурных экспериментов над едой».

Три точки появились почти сразу. «Ничего не обещаю». Я положила телефон. Через минуту снова взяла. Архивировала чат.

Движение стало привычным. Вот это напугало меня сильнее, чем фотография. Архив сам по себе преступлением не был. Я всё ещё могла придумать десять разумных причин не показывать Андрею каждое сообщение.

Но сегодня возникла новая деталь, которой раньше не было. Павел молчал. Он ничего не сделал, чтобы вернуть себя в мой день. Я сделала это сама. Никто не втянул меня в разговор.

Не прислал фотографию. Не спросил, как я. Не напомнил о себе. Я увидела двадцать два светильника и создала повод. Маленький.

Смешной. Безопасный. Настолько безопасный, что именно поэтому он был удобен. До следующей консультации оставалось двенадцать минут. Я открыла дверь кабинета, чтобы проветрить.

В коридоре женщина из соседнего офиса разговаривала по телефону и жаловалась кому-то на доставку. Обычный понедельник. Я вернулась к столу. Телефон лежал рядом. Павел снова был в архиве.

Среда стояла в календаре. Я перевела взгляд на неё. Потом на сообщение, которое отправила первой. И впервые мне не удалось сказать себе, что этот канал просто существовал. Я его поддержала.

Сама. Мне это не требовалось — я просто хотела, чтобы разговор не оборвался. Во вторник Лена написала в половине шестого: «Я сегодня не еду домой. Если я сейчас поеду домой, я начну ненавидеть человечество. Сижу после семи в баре у метро. Приходи».

Через минуту второе сообщение: «Павел тоже будет. Он уже согласился страдать вместе». Я прочитала оба и ответила не сразу, хотя между консультациями оставалось семь свободных минут.

Я просто не хотела отвечать слишком быстро. Вот это оказалось новым. С Лениными приглашениями у меня никогда не существовало стратегии скорости. Могла написать «да» через десять секунд, могла через час, могла прислать фотографию холодильника и объяснить, что сегодня моя социальная жизнь закончилась.

Теперь я посмотрела на время сообщения. 17:34. Положила телефон. Открыла календарь. Закрыла.

В 17:38 написала: «Заеду ненадолго». Лена ответила: «Вот и взрослые люди нашлись». Павел мне отдельно не написал.

Это тоже я заметила. К семи у меня закончилась последняя консультация. Я убрала ноутбук, вымыла чашку, выключила настольную лампу и уже в коридоре увидела себя в зеркале. Остановилась.

Не поправлять волосы. Именно эта мысль пришла первой. Поэтому я поправила. Сняла резинку, собрала волосы заново и сразу разозлилась на собственную прозрачность. Можно было оставить всё как есть.

Можно было накрасить губы. Можно было вообще переодеться в вечернее платье. Ни один из этих вариантов сам по себе ничего не доказывал бы. Но мне не понравилось, что я веду внутренний протокол действий, которых раньше не замечала.

Я вышла на улицу. Бар был в восьми минутах от метро, на первом этаже старого дома. Ничего модного: длинное окно, высокие столы у стены, небольшие круглые столики в глубине. Музыка достаточно тихая, чтобы разговаривать.

Лена сидела у окна. Павел — напротив неё. Я увидела сначала его спину. И сразу поняла, что рада. Не подумала.

Поняла телом: шаг стал быстрее. На полсекунды. Потом снова обычным.

— Спасение пришло, — сказала Лена, когда я подошла.

Павел повернулся.

— Привет.

— Привет.

Он встал, чтобы я могла пройти к дивану у стены. Не поцеловал в щёку. Не коснулся плеча. Ничего, что можно было бы выделить из обычной вежливости. Мне почему-то стало одновременно легче и хуже.

Я села рядом с Леной. Свободных мест было два: рядом с Павлом и рядом с Леной. Я выбрала место рядом с Леной. Если бы меня спросили почему, ответ был готов: с дивана удобнее, у стены не тянет от двери, сумку можно поставить сбоку.

Все три причины были правдой. Четвёртая тоже: я не хотела садиться к Павлу так, чтобы сам выбор места стал чем-то, что я потом буду разбирать. Это начало раздражать.

Раньше мебель оставалась мебелью. Теперь стул мог превратиться в свидетельство. Я поставила сумку между собой и стеной, а не на соседнее место. Пальто повесила за спиной. Сделала всё как обычно — настолько тщательно, что сама заметила старание.

Лена этого, конечно, не видела. Она уже показывала Павлу экран телефона.

— Смотри. Они решили, что так «воздушнее».

— Они уменьшили поля.

— Вот!

— Это не воздух.

— Скажи ей.

Я наклонилась к экрану.

— Это не воздух.

— Спасибо. Два специалиста. Теперь я могу официально ненавидеть дизайнера.

— Я не специалист по полям, — сказала я.

— Сегодня все специалисты по всему.

Павел откинулся на спинку стула.

— Опасная среда.

У них с Леной был свой темп разговора. Они перебивали друг друга без обиды, ссылались на людей, которых я не знала, один раз одновременно вспомнили какую-то сорванную съёмку и начали смеяться раньше, чем объяснили мне, что произошло.

Я могла почувствовать себя лишней. Не почувствовала. Наоборот, это было полезно. Павел существовал до меня. У него были разговоры, общие истории, знакомые, работа, дни, которые не имели отношения к моему появлению.

Мне нравилось это и одновременно хотелось, чтобы среди всего этого возникло маленькое место, связанное только со мной. Вот такую мысль уже трудно было списать на нормальную социальную наблюдательность.

Поэтому я переключилась на Лену. Спросила, кто именно правил ей презентацию. Уточнила, когда сдача. Предложила не открывать рабочую почту хотя бы до утра. Разговор снова стал её.

Я почти физически ощущала, как старательно не делаю Павла главным. Проблема была в том, что усилие уже означало: главным он в моём внимании стал.

— Что случилось с человечеством? — спросила я.

— Они согласовывают мне презентацию уже третий день.

— Тогда человечество действительно виновато.

— Я хочу, чтобы вы оба сейчас подтвердили: люди не должны иметь право на комментарии.

— Некоторые должны, — сказал Павел.

— Предатель.

— Я проектировщик. Я живу внутри комментариев.

— Тогда ты соучастник.

Я сняла пальто и повесила на спинку. Павел спросил:

— Вино?

— Нет, кофе.

Лена посмотрела на часы.

— В восемь вечера?

— Я взрослая.

— Это не аргумент.

Павел поднял руку, позвал официанта.

— Ей кофе.

Он сказал это совершенно естественно, без интимного «я знаю, что ты пьёшь». Мы уже дважды пили кофе вместе. Ничего особенного. Но я отметила, что он не спросил, какой.

Я пила американо. Он помнил. Когда официант уточнил, Павел сказал:

— Американо?

Я кивнула.

— Да.

Лена в этот момент рассказывала про шрифт, который кто-то сделал на два пункта меньше. Она не заметила. Я заметила. Первые десять минут разговор действительно был про Лену. Это должно было меня успокоить.

Павел задавал ей вопросы, слушал ответы, один раз достал телефон, чтобы посмотреть присланную ей фотографию презентации. Я тоже смотрела. Мы сидели втроём. Нормально. Открыто. Если бы кто-нибудь сделал снимок, на нём не было бы ничего, что потребовалось объяснять.

И всё же я начала собирать мелочи. Кому Павел отвечает первым. На кого смотрит, когда шутит. Поворачивает ли корпус ко мне, когда говорит Лена. Как быстро замечает, что у меня закончилась вода.

Я понимала, насколько это глупая система измерений. Поэтому продолжала измерять.

— Ты сейчас опять куда-то ушла, — сказала Лена.

— Куда?

— Лицом.

— У меня лицо работает без лицензии.

Павел улыбнулся. Фраза уже была нашей общей шуткой. Лена посмотрела с одного на другого.

— Это откуда?

— С профессиональной конференции, — сказала я.

— С ужина у тебя, — сказал Павел одновременно.

Мы снова посмотрели друг на друга. Лена подняла брови.

— А. Значит, у вас уже есть общий архив.

Слово ударило слишком точно. Конечно, она имела в виду память. Я сделала глоток кофе.

— У нас есть твой ужин, — сказала я. — Не льсти себе.

— Я никогда.

Лена вернулась к презентации. Ничего не произошло. Но теперь я знала ещё одну вещь: мне было важно, чтобы наша маленькая общая шутка принадлежала нам. Не тайна. Не признание.

Просто кусочек разговора, который другой человек не слышал в момент его появления. Раньше я не считала такие вещи собственностью. Возможно, они ею и не были. Павел рассказывал Лене, почему её слайд кажется темнее на проекторе. Я слушала примерно половину.

Другой половиной следила за его руками. Он говорил спокойно, не размахивал ими. Когда хотел подчеркнуть размер, складывал пальцы, будто держал невидимую коробку. Я уже видела этот жест. Не помнила где.

Меня раздражало, что я пытаюсь вспомнить.

— Майя, — сказала Лена.

— Да?

— Ты согласна?

Я не имела понятия, с чем.

— Она не слушала, — сказал Павел.

— Я слушала.

— Тогда повтори вопрос.

— Не буду участвовать в этой манипуляции.

— Значит, не слушала.

Лена засмеялась.

— Господи, наконец-то кто-то её ловит.

— Я просто устала.

Это была правда. И не вся правда. Я перевела взгляд на Павла. Он не улыбался победно. Просто смотрел на меня чуть дольше, чем требовал разговор. Или мне так показалось.

Вот это «или» стало постоянным. Он посмотрел. Или задержал взгляд. Он запомнил кофе. Или просто обладает нормальной памятью.

Он повернулся ко мне. Или стул стоял так. Ни один сигнал не был достаточным. Вместе они уже занимали слишком много места в моей голове. Павлу позвонили.

Он посмотрел на экран.

— Извините.

Встал и вышел на улицу. Я сразу увидела, что он улыбается, когда отвечает. У меня внутри что-то неприятно сжалось. Настолько быстро, что я не успела придумать причину. Лена продолжала говорить.

Я кивала. Пока Павел стоял за стеклом, у меня возник ещё один очень простой вопрос.

«У него кто-нибудь есть?»

Не клиентский. Не профессиональный. Не сложный. Я могла спросить Лену прямо сейчас. Она знала Павла дольше меня. Если бы у него была жена, постоянная женщина или громкая история последних месяцев, Лена, скорее всего, хотя бы что-то знала.

Вопрос уже почти сложился во рту. Я даже повернулась к ней.

— Лен...

— Что?

Я посмотрела на её лицо. И поняла, что после этого вопроса изменится не только мой объём информации. Изменится Ленина информация обо мне. Она узнает, что мне важно. Не обязательно решит, что я собираюсь изменить мужу. Лена не была идиоткой и не делала из каждого интереса роман. Но она посмотрит внимательнее. Сопоставит наш обед, общий архив шуток, мой вопрос.

У третьего человека появится версия. Я не захотела.

— Ты завтра это сдаёшь? — спросила я.

— В одиннадцать.

— Тогда не увольняйся до полудня.

— Спасибо.

Лена снова заговорила о работе. А я неожиданно поняла, что только что сохранила ещё одну информационную границу. Не с Андреем. С Леной. Я не солгала ей.

Просто не задала вопрос. Это было гораздо слабее того, что я уже делала дома, и всё же структура показалась знакомой: мне хотелось получить информацию, не отдав взамен свою.

Я тут же возразила самой себе, что люди вообще не обязаны сообщать друзьям каждый внутренний интерес. Это тоже было правдой. В последнее время правда удивительно хорошо работала укрытием.

Через стекло было видно Павла. Он стоял спиной к нам, одной рукой держал телефон, второй растирал шею. Я подумала: женщина. Почему женщина? Никаких оснований. Может, заказчик.

Коллега. Брат. Курьер. Кто угодно. Я даже не знала, есть ли у него сейчас кто-то.

И вдруг поняла, что хочу знать. Не вообще, биографически. Сейчас. Кто звонит человеку, за которым я почему-то наблюдаю через окно.

— Ты меня снова не слышишь, — сказала Лена.

Я повернулась.

— Я спросила, брать отпуск или увольняться.

— Отпуск.

— Наконец-то конкретика. А увольняться?

— После отпуска. Ты сама хотела сначала выспаться.

Лена рассмеялась.

— Люблю профессиональную помощь.

Павел вернулся. Сел. Телефон положил экраном вверх. Проверила экран раньше, чем успела остановиться. Там уже ничего не было.

Он заметил мой взгляд? Не знаю. Если заметил, не показал.

— Всё живы? — спросила Лена.

— Пока да.

— Кто звонил? — спросила она.

Вопрос прозвучал легко, потому что у неё не было причины не спросить.

— Монтажник с объекта.

Вот и всё. Моё тело успело отреагировать на женщину, которой не существовало. Мне стало смешно. И немного стыдно.

— Что? — спросил Павел.

— Ничего. Лена собирается увольняться после отпуска.

— Я не собираюсь!

— Уже поздно.

Разговор ушёл дальше. После звонка Павел вернулся в разговор так легко, будто из него не выходил. Лена тут же сунула ему телефон с очередным слайдом.

— Скажи, это серый или у меня монитор умер?

Павел посмотрел.

— Плохой серый.

— Очень профессионально.

— Я по свету, не по страданию.

— Майя по страданию.

— Не по медицинскому, — сказала я автоматически.

Павел посмотрел на меня.

— Помню.

Одно слово. Я опять почувствовала ненужное удовлетворение. Память о границе моей профессии была вещью совершенно нейтральной. Он слышал, он запомнил. Нормальная работа головы. Но я уже собирала нейтральные вещи как человек, который тайком строит из них доказательство.

Мне стало почти смешно от собственного усердия. Я заставила себя посмотреть на Лену. Она рассказывала, что завтра наденет на встречу красный пиджак исключительно из агрессии.

— Это сработает, — сказала я.

— Почему?

— Они будут бояться цвета.

— Видишь? Научный метод.

Павел усмехнулся. Я не посмотрела. Специально. И тут же поняла, что знаю, что он усмехнулся. Нейтральность снаружи требовала слишком много внимания внутри.

Через час Лена допила второй бокал и сказала, что завтра будет ненавидеть нас всех за то, что мы позволили ей сидеть допоздна.

— Девять двадцать, — сказала я.

— Для меня это ночь.

Мы попросили счёт. Павел не предложил платить за меня. Я снова заметила и снова обрадовалась этому. Нормальный жест взрослого человека почему-то продолжал работать на него. На улице мы остановились у входа.

Лена заказала такси.

— Вы куда? — спросила она.

— В метро, — сказала я.

— Я тоже, — сказал Павел.

Очевидно: станция одна. Мы втроём дошли до угла. Такси Лены приехало первым. Она обняла меня, Павлу махнула рукой.

— Не дайте человечеству победить.

— Спи, — сказала я.

Она уехала. Мы с Павлом остались на тротуаре. Публичная сцена закончилась. И именно тогда я почувствовала, насколько всё время ждала этого момента. Не поцелуя.

Не признания. Просто минуты, в которой не будет третьего человека.

— Завтра в два тридцать? — спросил Павел.

— Да.

— Я место выберу без двадцати двух ламп.

— Уже плюс.

Он улыбнулся. Мы пошли к метро. У входа наши линии расходились.

— До завтра, — сказал он.

— До завтра.

Ни прикосновения. Ни сообщения следом. Я спустилась по эскалатору одна. Телефон лежал в кармане. Я его не доставала.

Мне не нужно было проверять, написал ли Павел. Я и так знала, что увижу его завтра. Зато я знала другое. За полтора часа в баре я могла восстановить почти всё его внимание по минутам.

Когда он посмотрел на меня. Когда на Лену. Когда на телефон. Когда запомнил мой кофе. Когда не заметил, что я смотрю.

Я вела внутри себя учёт, о котором никто за столом не подозревал. Снаружи мы были трое взрослых людей, случайно оказавшихся вечером в одном баре. Внутри моей версии этого вечера Павел находился в центре кадра намного чаще, чем имел право знать.

И эта разница уже не зависела от того, что он делал. Она была моей.

Глава 4

Я пришла на десять минут раньше. Это ничего не значило. В половине третьего у меня действительно было окно между консультациями, а до места, которое выбрал Павел, я дошла быстрее, чем рассчитывала. Я могла бы пройти ещё один квартал и вернуться ровно к назначенному времени.

Я не прошла. Села у окна и положила телефон экраном вниз. На этот раз ламп было восемь. Я пересчитала их автоматически и рассердилась на себя. Павел вошёл без двух минут половина третьего, увидел меня сразу и поднял руку, будто мы встречались так уже много раз.

—