Анастасия Пахомова
Судьба в облаках

Часть 1. Поломка

Глава первая

«Самая опасная поломка — та, которую не слышно. Её чувствуешь кожей».

— Записи мастера Л. Крейна, цех 18

Я просыпаюсь от солнечного луча. Он упирается в щёку, щекочет кожу и настойчиво проверяет: ты здесь? Сознание перебирает привычные опоры: утро, мастерская, работа. Всё на местах.

Я приподнимаюсь на локте и смотрю в окно. На ремонтной площадке пришвартован дирижабль — вытянутый силуэт, тёмный деревянный корпус и светлый аэростат, стянутый широкими латунными поясами. Между ними тянется золотой узор: стрелки компаса, линии воздушных течений и тонкие дуги координат сходятся к знаку Гильдии исследователей. Издали рисунок кажется украшением. Вблизи становится ясно: каждая линия имеет смысл и превращает оболочку корабля в огромную навигационную карту. На борту латунными буквами выведено официальное имя — Peregrine.

Мне известен каждый его винт. Я перебирала рулевую систему, меняла тросы, ругалась с левой турбиной и однажды провела две ночи под кормой, доказывая упрямому подшипнику, что он заменим. Но этот дирижабль особенный не из-за узора или названия. После каждой экспедиции он возвращается сюда, а вместе с ним возвращается Вольфган: капитан, путешественник, постоянный клиент и надёжный источник раздражения.

В Бирмингеме хватает механиков с громкими фамилиями, внушительными бородами и вывесками на полдома, однако корабль Вольфгана неизменно оказывается на моей площадке. Если я требую заменить трос или отложить вылет, он может выругаться на цену, сроки и устройство мира — но выполнит. В воздухе его жизнь держится в том числе на моих руках, и он это понимает.

Он готов подняться в воздух на машине, которую я собрала, но не готов взять меня с собой, если испытание может закончиться падением. Однажды после полной переборки рулевой системы Вольфган принял мои расчёты без единого вопроса, а на проверочный подъём меня не взял. «Ненужный риск», — сказал он тогда. Я не разговаривала с ним три дня.

На четвёртый он принёс сломанный высотомер и сделал вид, что явился исключительно по делу. Я сделала вид, что поверила. Высотомер, между прочим, оказался исправен. В отличие от наших методов примирения.

Я спускаю ноги с кровати, натягиваю рабочую рубаху и комбинезон, собираю рыжие волосы в высокий хвост. Несколько прядей всё равно выбиваются у висков. Заколки давно проиграли эту войну.

В зеркале над умывальником мелькает привычное отражение. Рубаха тянет в плечах — ремни, тросы и ящики с деталями давно собрали меня под собственные нужды. Невысокую, крепкую и устойчивую. Для изящного падения в обморок не хватает свободного времени и подходящей поверхности.

Ремень с инструментами привычно ложится на талию. На кухне я отрезаю хлеба с сыром и половину съедаю на ходу.

Город за окнами не просыпается — запускается. Бирмингем шипит паром в переулках, гремит воротами цехов, пахнет углём, железом и озоном из квартала магов на Брод-стрит. Фонарщики гасят последние газовые рожки. По мостовой катят тележки с углём и грохочут первые кэбы. Подмастерья несут ящики с деталями, конторские мальчики торопятся с папками под мышкой.

У перекрёстка фырчит маленький паровой омнибус. Кондуктор стучит по поручню, зазывая рабочих к докам, и тщетно пытается перекричать газетчика с последними городскими скандалами. Бирмингему некогда быть нарядным.

На двери мастерской висит потёртая табличка с нашей фамилией. Родители заказали её, когда мне исполнилось восемнадцать. Отец протянул мне ключи и сказал, что хороший мастер рано или поздно должен получить место, где никто не переставляет его инструменты. Я переспросила, не ошибся ли он дверью и ребёнком. Он ответил, что дверью — возможно, а дочерью доволен.

Тогда мне казалось, что подарить человеку целый цех можно только в шутку. Теперь это мой мир — со всеми его скрипами, счетами, разрешениями и пятнами масла на рукавах.

Фамилия на вывеске многое упрощает. Файерхоллов в Бирмингеме знают и уважают. Иногда мне хочется выяснить, сколько заказчиков пришли бы сюда, останься на табличке только моё имя.

Я никогда не спрашиваю.

Рядом с фамильной вывеской висит латунная пластина городского допуска: номер мастерской, знак ремесленной гильдии и вмятина у края, оставшаяся после последней проверки. Без этой пластины мой цех был бы комнатой с инструментами. С ней это мастерская, которой разрешено касаться воздушных кораблей. В Союзах романтика заканчивается там, где начинается лицензия.

На площадке уже светло. Металл вбирает утреннее солнце, и от блеска режет глаза. Я подхожу к дирижаблю, провожу ладонью по обшивке и проверяю главное: крепления, тросы, рулевые винты, натяжение боковой растяжки.

Вольфган называет свой дирижабль «Сапсаном». Слово появилось давно, закрепилось незаметно и подходит кораблю куда лучше гильдейской латыни: быстрый, упрямый, созданный для высоты и не умеющий долго оставаться на земле.

На правой стойке нахожу свежий след вибрации.

— Солнце только взошло, а ты уже работаешь, — раздаётся позади низкий голос, сонный и чуть хриплый.

Я не оборачиваюсь.

— Сколько ты спал?

За спиной возникает пауза. Вольфган явно прикидывает, можно ли соврать человеку, который слышит износ подшипника через две перегородки.

— Четыре часа сорок минут.

— Это не сон. Это техническая остановка.

— Мне помогло.

Я подтягиваю крепление и только после этого поворачиваю голову.

Вольфган стоит у трапа, поправляя манжету дорожной рубашки. Высокий, широкоплечий, с дорожной усталостью в тёмно-синих глазах и тем выражением лица, с каким люди спорят одновременно с погодой, картой и собственной бессонницей. Снова ночевал у штурвала.

Одну манжету он застегнул ровно, вторую — на соседнюю петлю. Для любого другого это мелочь. Для Вольфгана, способного заметить отклонение курса на четверть деления, — почти официальное признание поражения.

На рукаве вышит герб Гильдии исследователей: дирижабль, пересечённый стрелкой компаса, и инициалы — В. Э. Вольфган Эррол. Чтобы никто не перепутал. Включая его самого после четырёх часов сорока минут сна.

— Почему не спишь? — спрашиваю я.

Он прикрывает глаза ладонью и смотрит на бледное бирмингемское небо.

— Хотел полюбоваться солнцем.

— Можно подумать, ты раньше его не видел.

— Над Бирмингемом оно особенно впечатляет. Каждый луч ведёт неравный бой с сажей.

Я указываю ключом на его запястье.

— Манжета.

На лице ничего не меняется, однако рука замирает.

— Новый способ застёгивать рубашку.

— Смелый.

— Экспериментальный.

Он расстёгивает манжету. Со второй попытки пуговица попадает в нужную петлю.

— Никому не рассказывай.

— Молчание мастера стоит дорого.

— Внесёшь в счёт.

Я возвращаюсь к стойке.

— Будешь мешаться — зашибу ненароком.

— Я ценю твою предсказуемую нежность, Клэр.

В его голосе появляется тепло, но улыбка не доходит до лица. Усталость держится глубже обычного.

Большинство мужчин сначала видят во мне барышню, перепутавшую гаечный ключ со спицами. Потом замечают фамилию на вывеске. Лишь после этого — если день выдался удачный — механика. Вольфган не спрашивает, когда вернётся отец, не проверяет мои выводы у соседа и не лезет в разобранный узел, чтобы показать, что тоже умеет держать ключ.

Я всё равно огрызаюсь. Привычка выработалась быстрее доверия: если первой не обозначить границу, кто-нибудь обязательно начнёт говорить медленнее, объяснять очевидное и торговаться за твою же работу.

С Вольфганом сложнее. Тех, кто не верит, достаточно поставить на место. Он верит, слушает и запоминает.

Я снимаю с ремня другой ключ. Работа возвращает телу порядок: плечо тянет, ладони вспоминают вес металла, ступни сами находят устойчивую точку. Я уступаю в силе грузчикам и капитанам, зато умею повторить точное движение столько раз, сколько потребуется, чтобы из мелких усилий снова получился целый корабль.

— На правой стойке пошла вибрация, — говорю я.

Вольфган подходит ближе, но к механизму не прикасается. Правила мастерской он усвоил давно.

— Насколько плохо?

— Пока она только намекает. Ещё один дальний перелёт — начнёт выражаться яснее.

— Тогда меняем.

— А я и не спрашивала.

Вместе с Вольфганом подступает холод утреннего воздуха и знакомый запах кожи и яблока с корицей. Почти пирога — до смешного домашний для человека, способного выстроить оборонительный периметр вокруг чайной чашки.

Он берёт со стола небольшую шестерёнку и перекатывает её между пальцами. Слишком долго. Зубья целы, трещин нет. Рассматривать там нечего. Он пришёл не только проверить корабль и теперь пытается найти в чужой детали инструкцию к разговору.

— Что произошло? — спрашиваю я.

Большой палец останавливается на краю шестерёнки.

— Почему обязательно что-то произошло?

— Ты молчишь уже двадцать секунд и не проверяешь мой вывод. Либо что-то произошло, либо тебя подменили.

Он выдыхает через нос.

— Скажи… ты смогла бы уехать?

Ключ в моей руке замирает.

— Куда?

— На Запад. В Лондон. Не на ярмарку и не в гости. Собрать жизнь в один чемодан и не знать, когда вернёшься.

Лондон.

Город, где можно исчезнуть и собрать себя заново. Где над дверью не будет фамильной таблички, соседи не вспомнят меня двенадцатилетней, а заказчики не станут рассказывать, как хорошо знают моего отца.

Когда-то я представляла собственную мастерскую у доков: тесную, шумную, мою. Потом родители подарили мне этот цех, брат всё чаще забывал возвращаться из своих опытов к обычной жизни, и мечта стала похожа на неблагодарность по отношению ко всему, что семья уже построила для меня.

Хуже всего, что Вольфган её помнит. Я рассказала ему о Лондоне всего однажды, несколько лет назад, разглядывая карту между двумя ремонтами. Потом рассмеялась и сменила тему. Любой воспитанный человек понял бы намёк и забыл.

Вольфган редко хранит слова там, где можно сохранить маршрут, срок или повреждённый узел. Зато он помнит, какую карту ты задержала в руках и на каком слове решила отступить. Очень неудобное качество для человека, которого я предпочитаю считать постоянным клиентом.

— Почему ты спрашиваешь?

Он переводит взгляд на дирижабль.

— Потому что когда-то ты этого хотела.

— Когда-то Ксандр хотел создать вечный двигатель.

— Он всё ещё хочет.

Вольфган кладёт шестерёнку точно на прежнее место. Даже сейчас, когда пальцы выдают напряжение, он совмещает её край со следом в древесной пыли.

— Тебе предложили маршрут? — спрашиваю я.

— Пока нет.

— Тогда зачем этот разговор?

— Я хотел знать твой ответ.

— У меня здесь мастерская, дом, заказы. Ксандр.

— Это список.

— Это моя жизнь.

Он медленно кивает, без попытки спорить.

От этого становится только хуже.

Я налегаю на ключ сильнее, чем требуется.

— Если пришёл философствовать, делай это молча. Разговоры мешают, когда у меня в руках металл.

Вольфган рассматривает моё лицо ещё мгновение, затем отступает.

— Принято. Вопрос отложен.

— Похоронен.

— Ты плохо знаешь гильдейскую канцелярию. Там ничего не хоронят без трёх копий и подписи архивариуса.

Его голос снова становится привычно ровным, но шестерёнку он больше не трогает. Вольфган достаёт карманные часы, сверяет время и защёлкивает крышку.

— Мне пора в контору. Рассчитывал управиться за два часа, но меня ждут отчёты по экспедиции и совет Гильдии. Если заседание затянется, пришлю записку.

— Значит, к обеду?

— Постараюсь.

Он делает шаг к трапу, затем останавливается и оборачивается.

— Я скоро.

— Постарайся не воевать с канцелярией.

— Если они начнут первыми, ничего не обещаю.

На этот раз он улыбается — коротко, одним уголком губ. После этого уходит в город. Я смотрю ему вслед дольше, чем требуется, и возвращаюсь к работе.

На краю стола лежат книги, которые вчера притащил мой младший брат — Ксандр: две по воздушным механизмам, одна по старым магическим контурам и ещё одна явно не по теме — значит, по его мнению, самая важная. Между томами обнаруживается яблоко с одним аккуратным укусом.

Вчера я выдала его брату вместе с прямым указанием съесть целиком. Он же выполнил ту часть распоряжения, которую счёл научно обоснованной. Я кладу яблоко поверх книги по контурам. Возможно, если еда перекроет текст, он случайно заметит её при следующем визите.

Брат живёт в нашей квартире у библиотеки. Там рядом архивы, отцовский стол, мамино кресло у окна и достаточно тишины, чтобы забывать о еде с академической последовательностью.

В доме при мастерской у него тоже есть комната: узкая, заставленная книгами, стеклянными банками и медными стойками. Доску я давно перестала отмывать от меловых кругов. Ксандр ставит опыты, практикуется и остаётся ночевать всякий раз, когда его «ещё пять минут» превращаются в рассвет.

К полудню я меняю два крепления на стойке, подтягиваю трос и разбираю заклинивший фиксатор. Два часа проходят. Потом третий. Записки от Вольфгана нет.

Я несколько раз смотрю на дверь, но не позволяю себе назвать это ожиданием. Совет Гильдии способен поглотить человека на полдня и вернуть с кипой бумаг вместо внятного объяснения. Вольфган предупреждал, что может задержаться. Кроме того, он взрослый мужчина, капитан и профессиональный исследователь. Всё перечисленное не мешает ему время от времени поступать как упрямый идиот, но сегодня я великодушно оставляю эту возможность без проверки.

День проходит под рабочий перестук. Щёлкает зажим, скрипит тележка во дворе, шипит пар у соседнего цеха. За стеной кто-то трижды роняет ящик и один раз очень выразительно поминает городскую управу.

Около четырёх часов дня я сажусь на пороге с хлебом, сыром и кружкой остывшего чая. На площадке пахнет нагретой древесиной и машинным маслом. Дирижабль заслоняет половину неба, по его обшивке медленно ползёт солнечный блик.

Если Вольфган собирался предложить мне Лондон, он выбрал отвратительный способ. Если не собирался — ещё хуже.

Я откусываю хлеб и позволяю себе ровно минуту представить другую дверь, другую вывеску и незнакомую улицу за окном. Потом из соседнего двора доносится грохот, чай окончательно остывает, и минута заканчивается.

Ближе к вечеру город постепенно пустеет. Ученик из соседней лавки забирает заказанные заклёпки, курьер приносит счёт за уголь, на улице редеют шаги. Газовые фонари вспыхивают один за другим, и мокрая мостовая начинает блестеть в их свете. Записки по-прежнему нет.

Я заканчиваю со стойкой, вытираю руки и решаю, что подожду ещё полчаса. После этого отправлю в Гильдию мальчишку из соседнего цеха. Не потому, что волнуюсь: мне нужен капитан, чтобы согласовать замену детали. Исключительно рабочий вопрос.

Внизу звенит колокольчик у входной двери. Дважды: коротко, с паузой. Вольфган всегда звонит именно так. Даже дверному колокольчику он не доверяет полностью.

Напряжение между лопатками ослабевает прежде, чем я успеваю на себя разозлиться.

— Открыто! — кричу я.

Обычно вслед доносится его «Я на минуту», после которого он остаётся на час, или шаги на лестнице.

Дом молчит.

Ни скрипа досок, ни голоса, ни звяканья цепочки часов. Над дверью ещё покачивается колокольчик, выдыхая последний слабый звук.

Я откладываю отвёртку.

— Вольф?

Ответа нет. На лестничной площадке пыль висит ровно. Внизу не шуршит плащ, не скрипит кожа дорожной сумки.

Я подхожу к ступеням и прислушиваюсь. С улицы доносится стук колёс. В соседнем доме закрывают ставни. В глубине мастерской остывает металл.

Всё знакомое. Всё на местах.

Кроме человека, который позвонил.

Я беру разводной ключ — по привычке, как универсальный ответ на любое «что-то не так», — и спускаюсь. В холле никого.

К боковому окну подхожу так, чтобы не вставать напротив стекла, и смотрю на улицу. У ворот пусто. Только хвост кэба исчезает за перекрёстком. На кухне остывает чайник. У двери лежит узкая полоса света, разрезанная рамой на три части.

Со стороны двора едва слышно скрипит петля. Я замираю: служебная калитка должна быть закрыта. Я сама проверяла её после ухода курьера.

Пальцы плотнее обхватывают рукоять ключа. Я открываю дверь в мастерскую и двигаюсь вдоль стены. За спиной остаётся рычаг паровой сирены. Если понадобится, до него три шага.

Калитка приоткрыта на ширину ладони. За ней темнеет проход между домом и складом. Я не выхожу сразу.

— Кто здесь?

За воротами проезжает тележка. Хрипит лошадь, ругается возница. Обычный вечер продолжает заниматься своими делами. Никто не отвечает.

В мастерской так бывает перед обрывом перегруженного троса: металл ещё молчит, ничего не треснуло, а тело уже понимает, что времени осталось мало. Я отступаю к сирене.

В дальнем углу двора движется тень. Человек отделяется от стены и выходит на свет газового фонаря.

На нём тёмный плащ с высоким воротом. Ни привычных пуговиц, ни заметных швов — вещь сшита не по-бирмингемски. На груди узкая металлическая застёжка с восточным узором. На левой руке кольцо с плоской печатью. Лицо скрыто капюшоном.

Звон складывается в правильный порядок. Незнакомец позвонил как Вольфган: коротко, пауза, второй звон. Этот порядок знают двое, и один из них должен находиться в Гильдии.

Значит, либо Вольфган прислал кого-то вместо себя, либо наш сигнал знает человек, которому знать его не положено. Первая мысль успокаивает ровно на один вдох.

Я чуть меняю хватку. Головка ключа опускается вдоль бедра, скрытая складкой фартука. До двери — два шага. До сигнального рычага — три. Незнакомец стоит так, что одним движением сможет отрезать меня от обоих.

Он пока ничего не сделал.

Именно это беспокоит сильнее всего.

Покупатели смотрят на вывеску. Курьеры — на адрес. Люди, которым нужна помощь, ищут лицо. Этот изучает мастерскую.

Я смещаюсь ещё на полшага, сохраняя между нами верстак и не позволяя ему закрыть дверь окончательно. Под подошвой тихо скрипит металлическая стружка. Звук выходит слишком отчётливым.

Незнакомец медленно откидывает капюшон. Лицо у него обычное. Такое можно встретить в очереди, увидеть напротив в омнибусе и забыть через минуту. Может, я принимаю осторожность за угрозу? Может, передо мной человек, которому просто велели найти мастера Файерхолл?

Всё портят глаза. Они скользят по ремню с инструментами, рукам, ногам, расстоянию до сирены. Задерживаются на ключе возле моего бедра.

— Чем могу помочь? — спрашиваю я.

Голос звучит ровно и по-деловому. Так я разговариваю с заказчиками, которые ещё не решили, будут ли платить. И с механизмами, которые могут взорваться от неверного движения.

Незнакомец чуть наклоняет голову, затем делает шаг. Не на меня — в сторону, перекрывая путь к рычагу.

Я поднимаю ключ.

— Ещё один шаг, и помощь вам понадобится больше, чем мне.

Он не отвечает. На металлической застёжке вспыхивает тонкая линия, и в воздухе появляется запах озона.

Я разворачиваюсь к сирене. Пальцы разжимаются, ключ ударяется о камни.

Я пытаюсь согнуть хотя бы один палец, сделать шаг. Тело слышит команду, но команда приходит не от меня. Незнакомец приближается спокойно. Он уже знает, что я не успею.

Заставляю левую ногу сдвинуться на несколько сантиметров. Колено дрожит, подошва скребёт по камню.

Недостаточно.

Он перехватывает мою руку выше локтя, не давая упасть сразу. Короткий удар приходится сбоку под ухо, и двор наклоняется.

На последнем мгновении я вижу раскрытую калитку, лежащий у ног ключ и золотой край дирижабля над крышей. Вольфган обещал вернуться.

Мир гаснет раньше, чем я успеваю решить, злюсь на него или боюсь.