Александр Малышев
Меня выгнали с работы, жена ушла, дочь стыдится. 50 лет — это когда уже не смешно. Я решил умереть, но вместо этого попал в адский тренинг. Теперь я богаче всех, кто меня бросил

ПРЕДИСЛОВИЕ (обращение Любы)

Ну что, дожил? Сидишь, смотришь в потолок, думаешь: «Зачем всё это?» Знаешь, зачем? Чтобы ты наконец проснулся.

Я, Люба, тебя не пожалею. Не надейся. Ты пришёл сюда, потому что сам не справился. Потому что размяк, как пельмень в кипятке. Потому что позволил жизни себя раздавить. А я таких, как ты, вижу каждый день. И знаю: пока ты сам не решишь измениться, никто тебе не поможет.

Эта книга — не про чудеса. Эта книга — про труд. Про пот, кровь, слёзы. Про то, как из тряпки сделать человека. Про то, как в 50 лет начать жить заново.

Ты будешь ненавидеть меня. Будешь плакать. Будешь хотеть сбежать. Но если останешься — станешь другим.

Встал. Вытер сопли. И вперёд.

ГЛАВА 1. «Верёвка»

Виктор сидел на кухне и смотрел на верёвку.

Обычная, бельевая, купленная в хозяйственном магазине за сорок рублей. Он держал её в руках, перебирал пальцами, проверял на прочность. В голове было пусто и гулко, как в старом барабане.

Ему 52. Он живёт с матерью в однушке на окраине. Работал охранником в супермаркете «Пятёрочка», но три дня назад его уволили. Заснул на смене, а какой-то придурок вынес два ящика водки. Камеры всё записали. Виктор оправдывался, что устал, что сердце, что давление. Начальник, парень лет тридцати, скривился: «Ты не охранник, ты мебель. Вали».

Мать, узнав об увольнении, разразилась привычной тирадой:

— Я же говорила! Весь в отца! Тот тоже был алкаш и бездельник! Всю жизнь на моей шее! И ты такой же! Даже хуже!

Виктор молчал. Спорить с матерью было бессмысленно. Ей 78, она всю жизнь считала себя жертвой. Отец действительно был алкашом — тихим, забитым, умершим от цирроза в 55. Виктор боялся повторить его судьбу. Но, кажется, уже повторил.

Жена ушла десять лет назад. К соседу Славе, у которого была машина и квартира побольше. Виктор тогда не удивился. Он сам давно уже не чувствовал себя мужем. Так, сожитель. Дочь Алиса (надо же, тоже Алиса) уехала в другой город, вышла замуж, родила. Звонила раз в год, на день рождения. Виктор слышал в её голосе усталость и равнодушие.

Друзья — те, с кем он когда-то играл в группе «Туманный фронт» — разъехались, спились, умерли. Остался только Серёга, но и тот перестал брать трубку после того, как Виктор занял у него пять тысяч и не отдал.

Виктор отложил верёвку, встал, подошёл к зеркалу. Из мутного стекла на него смотрел старик. Сутулый, с седыми висками, с пивным брюхом, с потухшими глазами. Он не узнавал себя.

Когда-то он был другим. Молодым, злым, с гитарой наперевес. Играл в подпольных клубах, писал стихи, мечтал о сцене. Потом умер отец, пришлось бросить музыку, пойти работать. Потом женился, родилась дочь, завертелось. Жизнь прошла, как сквозняк.

Виктор взял верёвку, сунул в карман старой куртки и вышел из дома.

Осень. Серое небо, мокрый асфальт. Виктор шёл в парк, где не был лет двадцать. Нашёл подходящее дерево — старый тополь с крепкой веткой. Встал, прикинул, как закрепить. Руки дрожали. Сердце колотилось.

— Эй, мужик, ты чего там? — раздался резкий голос сзади.

Виктор вздрогнул, обернулся. На лавочке сидела женщина. Лет шестидесяти, в спортивном костюме, с коротко стриженными седыми волосами. В руках — сигарета. Глаза — цепкие, как у ястреба.

— Тебе какое дело? — буркнул Виктор.

— А такое, что я тут дышу. А ты мне пейзаж портишь. Убери верёвку, пока я сама тебя не придушила.

Виктор опешил. Такого он не ожидал.

— Я... я просто...

— Просто решил сдохнуть? Ну-ну. И что, станет легче? Кому? Матери? Жене? Дочери? Всем станет легче. Одним дерьмовым человеком меньше.

Виктор сглотнул. Слова били наотмашь.

— Ты кто? — спросил он.

— Люба. Тренер. И если не уберёшь верёвку, я тебе покажу пару приёмов. Бесплатно.

Виктор не знал, что сказать. Он смотрел на эту странную женщину и чувствовал, как внутри что-то сжимается.

— Откуда ты знаешь про мать, жену, дочь? — тихо спросил он.

— У тебя на лице всё написано. Как в дешёвом детективе. Ты — ходячее объявление о своей никчёмности. Я таких за версту вижу.

Люба затушила сигарету, поднялась. Она была невысокая, но крепкая, как дуб. Подошла ближе.

— Значит так, горе-мужик. У меня в подвале спортзал. Я тренирую таких, как ты. Только не нюни развожу, а делаю из них людей. За шестьдесят дней. Жёстко. Без соплей.

— Зачем тебе это? — Виктор недоверчиво смотрел на неё.

— Потому что я сама была на дне. И знаю, как оттуда выбираться. Мне не нужны твои деньги. Мне нужен результат. Согласен?

Виктор колебался. Внутри боролись страх и любопытство. С одной стороны, эта женщина пугала. С другой — она единственная, кто не пожалел его.

— А если не справлюсь? — спросил он.

— Сдохнешь. Или вернёшься сюда. Только я тебя больше спасать не буду.

Она повернулась и пошла прочь. Виктор постоял, посмотрел на верёвку. Потом отбросил её в кусты.

— Эй! — крикнул он. — Подожди!

Люба обернулась, усмехнулась.

— Пошли, пельмень.

ГЛАВА 2. «Подвал»

Подвал оказался в заброшенном ДК. Старые афиши, облупленные стены, запах пыли и пота. Люба открыла железную дверь ключом, пропустила Виктора внутрь.

Зал был маленький, но оборудованный: боксёрская груша, пара гантелей, маты, зеркало в полстены. На стене — фотографии: молодые парни в перчатках, Люба на ринге.

— Мой бывший зал, — сказала Люба, перехватив взгляд Виктора. — Я была чемпионкой области по боксу. Потом перестала выступать, стала тренировать. Сейчас вот подпольный клуб держу.

— Почему подпольный?

— Потому что официально аренда дорогая. А я не люблю платить за воздух. Садись.

Виктор сел на старый стул. Люба встала напротив.

— Первое правило: здесь ты не мужик и не баба. Ты — материал. Глина, из которой я буду лепить. Второе: ты не ноешь. Вообще. Захочешь плакать — иди в туалет, там холодно, быстро передумаешь. Третье: делаешь всё, что я говорю. Без вопросов. Четвёртое: забудь про возраст. Мне 58, и я в лучшей форме, чем ты.

Виктор кивнул.

— Словами!

— Да. Понял.

— Вот и славно. А теперь раздевайся.

— Что?

— Раздевайся. До трусов. Я должна видеть, с чем работаю.

Виктор замялся. Стыд жёг щёки. Он стянул куртку, свитер, брюки. Остался в старых трусах с прорехой.

— Боже, — Люба скривилась. — Ты что, из могилы вылез? Смотри на себя.

Она подвела его к зеркалу. Виктор увидел бледное тело: дряблые мышцы, выпирающий живот, сутулые плечи. Ему стало противно.

— Ненавидишь себя? — спросила Люба.

— Да, — тихо ответил он.

— Громче!

— Ненавижу!

— Хорошо. Это топливо. Но ненависть должна не разъедать, а поднимать. Ты будешь злиться на себя и работать. Пока не станешь собой доволен.

Люба вытащила из шкафа старый спортивный костюм, бросила Виктору.

— Надень. Это твоя новая форма. Старую одежду сожжём.

— Она ещё нормальная.

— Она пропитана поражением. В ней ты — тряпка. А теперь начнём с малого: десять приседаний.

Виктор присел. На пятом ноги задрожали. На восьмом он чуть не упал.

— Слабо, — констатировала Люба. — Но ничего. Через две недели будешь приседать пятьдесят. А пока — бегом вокруг зала. Десять кругов.

Виктор бежал. Сердце колотилось, дыхание срывалось, пот заливал глаза. Люба стояла в центре и подгоняла:

— Быстрее, пельмень! Шевели батонами! Ты не на прогулке!

На седьмом круге Виктор споткнулся и упал. Боль пронзила колено. Он лежал, хватая ртом воздух.

— Вставай, — Люба подошла, протянула руку. — Падать — не страшно. Страшно — не встать.

Виктор ухватился за её руку, поднялся. Внутри всё горело. Но он продолжил бег.

Вечером, вернувшись в подвал (Люба выделила ему угол с матрасом), он лёг и закрыл глаза. Тело ныло. Мысли путались.

— Завтра будет хуже, — сказала Люба, гася све