Кармен Луна
Попаданка-разведенка, или ты нас не вернешь, Дракон

Попаданка-разведенка, или ты нас (не) вернешь, Дракон!

Кармен Луна

Глава 1

Знаете, что самое обидное в жизни? Нет, не то, что пенсия маленькая, хотя и это тоже. И не то, что соседка Зинаида Петровна уже третий год рассказывает всему подъезду, как я ей неправильно давление измерила. Самое обидное — это когда ты пятьдесят лет горбатилась в больнице, спасала жизни, терпела идиотов-начальников, выслушивала бредни пациентов про «а вот мне соседка посоветовала», и вот наконец-то — НАКОНЕЦ-ТО! — летишь на заслуженный отдых на Канары...

И тут самолёт падает.

Нет, ну вы представляете? Я, Оксана Александровна Гордеева, семьдесят пять лет, врач-терапевт высшей категории, полвека стажа, три инфаркта у пациентов предотвратила голыми руками в коридоре поликлиники — и вот так бесславно заканчиваю свой путь где-то над Атлантикой?

Хотя, если честно, я должна была догадаться, что что-то пойдёт не так, ещё когда увидела эту стюардессу. Милая девочка, конечно, но когда она третий раз подряд спросила, не желаю ли я «водички или сочку», я поняла — мироздание надо мной издевается. Мне семьдесят пять, детка, а не пять! Я желаю коньяку и чтобы меня оставили в покое!

Но коньяку мне не досталось.

Вместо этого — оглушительный удар. Такой, знаете, когда понимаешь: всё, Оксана Александровна, отлеталась. Крики, визг, кто-то истошно молится, кто-то матерится (это, кажется, я). Скрежет металла — противный такой звук, от которого зубы сводит. Маски кислородные посыпались, как горох из дырявого мешка.

И темнота.

Чёрная, абсолютная, как моя надежда на отпуск.

«Ну вот и всё, — подумала я с каким-то даже философским спокойствием. — Здравствуй, тот свет. Надеюсь, там хотя бы очередей нет».

А потом меня словно выдернули из этой блаженной темноты за шкирку, как нашкодившего котёнка. И швырнули куда-то, где было... больно.

Очень больно.

Нет, вы не поняли. ОЧЕНЬ. БОЛЬНО.

Низ живота скрутило так, будто туда засунули раскалённый лом и провернули пару раз для верности. Я заорала — и голос был не мой. Тонкий, высокий, как у той самой стюардессы с «сочком».

— Тужьтесь, Ваша Светлость! Ещё немного! — Повитуха говорила испуганно, стараясь не показать мне страх.

Ваша что, простите?

Я разлепила глаза — и чуть не заорала снова, но уже по другой причине.

Надо мной склонились три женских лица. Три абсолютно незнакомых, перепуганных до синевы женских лица в каких-то... чепцах? Это что, карнавал? Косплей? Реконструкция?

— Давайте, миленькая, давайте! — причитала одна из них, и её руки — боже мой, ЧТО ОНА ДЕЛАЛА СВОИМИ РУКАМИ?!

Я рефлекторно глянула вниз и обнаружила три вещи.

Первое: я лежала на какой-то кровати с балдахином. Балдахин, Карл! Бордовый, с золотыми кисточками, как в плохом историческом фильме.

Второе: на мне было что-то вроде ночной рубашки, задранной до неприличия высоко.

И третье — самое главное, от чего мой врачебный мозг сначала завис, а потом выдал отчаянное «КАКОГО ЧЁРТА?!» — я рожала.

Я. Рожала.

Семидесятипятилетняя пенсионерка рожала!

Очередная схватка скрутила тело, и я поняла: нет, это не глюки. Это не предсмертные видения. Это очень, ОЧЕНЬ реально.

— Да чтоб вас всех! — выдохнула я сквозь зубы, и одна из повитух (а это явно были повитухи, господи боже мой) испуганно отшатнулась.

— Ваша Светлость, вам нельзя волноваться!

Мне нельзя волноваться?! МНЕ?! Я только что пережила авиакатастрофу, очнулась в чужом теле, которое зачем-то решило произвести на свет потомство, и мне нельзя волноваться?!

— Анестезию! — рявкнула я. — Эпидуралку! Хоть что-нибудь!

Повитухи переглянулись с таким видом, словно я заговорила на марсианском.

— Что изволите, Ваша Светлость? — Растерянность в её голосе пугала сильнее незнакомых стен.

О нет. О нет-нет-нет.

Я огляделась — насколько позволяла поза «умираю, но рожаю» — и окончательно поняла, в какую задницу попала. Каменные стены. Свечи. Камин размером с мою бывшую кухню. Гобелены на стенах с какими-то рыцарями и драконами.

Никакого электричества. Никаких мониторов. Никаких, чёрт побери, элементарных санитарных условий!

— Руки! — заорала я на повитуху, которая снова полезла куда не следует. — Руки помыла?!

— П-простите?.. — Она замерла, не решаясь снова ко мне прикоснуться.

— С мылом и чистой тёплой водой! — Я едва выговаривала слова между схватками. — А ножницы и ткань прокипятите!

Она смотрела на меня, как на умалишённую. А я смотрела на её руки — и видела под ногтями такое, от чего любой эпидемиолог схватился бы за сердце.

Господи, дай мне сил.

— Ладно, — процедила я сквозь очередную схватку. — Справимся. Я полвека в медицине. На районных дежурствах и роды приходилось принимать. Только бы сейчас… А-а-а!

Боль была адская. Нечеловеческая. Такая, от которой хочется или умереть, или убить того, кто это устроил.

— Головка! — взвизгнула одна из повитух. — Вижу головку!

Ну хоть какая-то хорошая новость. Хотя, если подумать, какая же она хорошая? Я рожаю непонятно чьего ребёнка, в непонятно каком теле, в непонятно какой эпохе — и это должно меня радовать?!

Я тужилась. Орала. Материлась так, что повитухи крестились — а крестились они как-то странно, не по-нашему. Проклинала тот момент, когда решила, что Канары — это хорошая идея. Проклинала стюардессу с её «сочком». Проклинала самолёт, Атлантику и вообще всё мироздание.

И вдруг — тишина.

Та страшная, звенящая тишина, которую я за свою карьеру слышала слишком много раз, чтобы не понять, что она означает.

Ребёнок не плакал.

— Дайте! — Я попыталась приподняться, но тело — это чужое, молодое, измученное родами тело — не слушалось. — Дайте мне его!

Повитухи суетились над маленьким неподвижным телом. Я заставила их поднести ребёнка ко мне, на тёплую сухую ткань, и попыталась помочь ему задышать. Всё, что знали руки, всё, что ещё могла сообразить голова, — я отдала ему. Повитуха поддерживала меня под плечи; другая выполняла мои отрывистые команды. Здесь не было ни оборудования, ни неонатолога, а я сама едва держалась в сознании. Но отсутствие крика ещё не означало, что можно сдаться.

— Давай же… — Голос сорвался. Время распалось на бессмысленные отрезки: попытка, проверка, снова попытка. Ни дыхания. Ни сердцебиения. Я продолжала, пока собственные руки не перестали слушаться и пока не стало ясно: вернуть его не удалось.

И тогда одна из них повернулась ко мне. Бледная, с трясущимися губами, с глазами, полными слёз.

— Он не вернулся, Ваша Светлость, — прошептала она, осторожно накрывая ребёнка. Я знала. От этого знания было страшнее, чем от любых чужих слов.

Знаете, есть такая боль, которую невозможно описать словами.

Физическая — это ерунда. Физическую можно перетерпеть, переждать, залить обезболивающим. А вот когда что-то внутри тебя — не в теле, а глубже, в самой душе — рвётся с таким звуком, будто лопается последняя струна на старой гитаре...

Я это уже переживала.

Давно. Так давно, что, казалось, забыла. Мне было тридцать восемь, когда я тоже лежала на больничной койке — правда, нормальной, не этот средневековый ужас — и мне говорили те же слова. «Не дышит». «Мы сделали всё возможное». «Мне очень жаль».

Мой ребёнок. Мой единственный шанс стать матерью.

И вот — опять.

Опять?!

Я смотрела на повитух, которые закутывали крошечное тельце в белую ткань, и чувствовала, как что-то внутри меня окончательно ломается. Какая разница, что это чужое тело? Какая разница, что я понятия не имею, как здесь оказалась? Это был ребёнок. Живой — до какого-то момента — ребёнок, который так и не увидел этот мир.

— Уйдите, — прошептала я. — Все уйдите.

— Но, Ваша Светлость... — Повитуха прижала ткань к груди и не двинулась.

— ВОН!

Они отступили за ширму. Старшая не решилась оставить роженицу без присмотра: прежде пришлось убедиться, что послед отошёл и кровотечение не усиливается. Только когда мои руки перестали холодеть, она вышла за дверь, оставив её приоткрытой. Я осталась одна — настолько, насколько это было возможно в комнате, ещё пахнувшей родами и смертью.

Одна — в чужом теле. В чужом мире. С чужой болью, которая почему-то ощущалась до ужаса своей.

Я закрыла глаза и попыталась думать рационально. Я же врач, в конце концов! Я должна анализировать, делать выводы, искать логику!

Итак. Самолёт упал — это факт. Я должна была умереть — тоже факт. Вместо этого я очнулась в теле молодой женщины — предположительно аристократки, судя по этим «Ваша Светлость» — в каком-то средневековом антураже. И родила мёртвого ребёнка.

Бред? Абсолютный. Реальность? К сожалению, да.

И тут в мою голову — или голову этого тела? — хлынули воспоминания. Чужие. Яркие. Обжигающие, как расплавленный металл.

Я увидела... себя? Нет, не себя. Её. Марианну. Молодую женщину с золотыми волосами и синими глазами, которая шла по какому-то саду, придерживая подол платья...

Марианна де Сент-Клер. Герцогиня. Жена герцога Армана де Сент-Клер.

Воспоминания сменялись, как кадры старого фильма. Свадьба — пышная, с фейерверками и сотнями гостей. Рождение Габриэлы. Через четыре года — Жизели. Жизнь в замке — балы, приёмы, бесконечные визиты...

И вдруг — удар под дых.

Картинка стала чёткой, почти осязаемой. Я — Марианна — иду к фамильному павильону. Хочу позвать мужа на прогулку. Толкаю дверь и...

Он там. Мой муж. Герцог Арман де Сент-Клер, красавец с тёмными волосами и глазами цвета расплавленного золота.

В объятиях другой женщины.

Рыжеволосой. Наглой. С таким самодовольным выражением лица, что хотелось врезать ей кулаком — но Марианна не умела бить. Марианна только застыла на пороге, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Марианна! — Голос мужа. Испуганный. Виноватый. — Это не то, что ты думаешь!

О, классика. Бессмертная, нетленная классика всех изменщиков мира — от средневековья до двадцать первого века.

И Марианна... Бедная, глупая, наивная Марианна почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Как начинается боль — сначала слабая, потом всё сильнее. Как ноги подкашиваются...

Схватки. Преждевременные. В семь месяцев.

Из-за него. Из-за этого красавчика, который не смог держать свой герцогский отросток в герцогских штанах.

Воспоминания схлынули, оставив меня — Оксану? Марианну? Оксану-Марианну? — на этой чёртовой кровати с балдахином, опустошённую и злую одновременно.

Значит, вот что случилось перед родами. Как врач, я не могла по обрывкам памяти установить, почему погиб ребёнок. Недоношенность, тяжёлые роды, помощь, которой здесь не оказалось вовремя… Но во мне сейчас говорила не врач. Женщина, пережившая чужое предательство и свою потерю, видела перед собой только его.

Изменил. Муженёк изменил. С какой-то рыжей вертихвосткой.

И ребёнок умер.

Я почувствовала, как в груди закипает ярость. Та самая ярость, которую я последний раз испытывала, когда главврач попытался списать на меня собственную ошибку, а документы, которые её подтверждали, — замять.

Ишь ты, благородная дурочка, — с горечью подумала я. — Вот тебе и высший свет. Везде одни и те же грабли, только у этих грабель позолоченные черенки.

И в этот момент дверь скрипнула.

Я повернула голову — и увидела его.

Армана де Сент-Клер. Собственной персоной.

Высокий. Тёмные волосы растрёпаны. Рубашка расстёгнута у горла. Глаза — действительно золотые, надо же — полны тревоги и вины.

Красивый. До отвращения красивый. Как все эти подонки, которые думают, что им всё позволено.

Он шагнул вперёд, и его губы дрогнули:

— Марианна... Я...

И тут во мне что-то лопнуло.

Может, последние остатки терпения. Может — выдержки, которую я копила семьдесят пять лет. А может — просто вся боль этого дня, эта двойная, тройная, бесконечная боль, нашла выход.

Я приподнялась на локтях — тело протестовало, но мне было плевать — и ткнула в него пальцем. Дрожащим. Обвиняющим.

— Убирайтесь! — Голос сорвался на хрип, но это было неважно. — Вы... вы убили моего ребёнка!

Его лицо стало белым. Мертвенно белым, как та ткань, в которую завернули младенца.

— Марианна, я клянусь, это была ошибка... помутнение... Я не знаю, что на меня нашло! — Арман торопился, будто словами ещё можно было остановить случившееся.

Ошибка. Помутнение.

Я почувствовала, как губы растягиваются в улыбке — страшной, наверное. Не той улыбке, которой улыбаются от радости.

— Ошибка? — переспросила я тихо. Слишком тихо. — А ребёнок, который теперь лежит мёртвым — это тоже ошибка? Помутнение?

Он сделал ещё шаг. Потянулся ко мне — и я отшатнулась так резко, что чуть не упала с кровати.

— Не прикасайтесь ко мне! — Мой голос зазвенел, как натянутая струна. — Я не верю вам, герцог. И не хочу видеть. Никогда.

Он стоял, как громом поражённый. Открывал рот — и закрывал. Как та самая рыба, которой когда-то была бедная Марианна.

— Вон, — добавила я почти ласково. — Пошёл вон из моих покоев.

И он ушёл.

А я осталась.

Одна. В чужом мире. В чужом теле. С чужой болью — и своей собственной, которая никуда не делась за эти тридцать семь лет.

Я посмотрела на свои руки — изящные, с тонкими пальцами, без единой морщинки. Руки молодой женщины. Руки герцогини Марианны де Сент-Клер.

И подумала: «Ну что ж, Оксана Александровна. Кажется, отпуск отменяется. Зато теперь у тебя есть новая работа — навести порядок в этом бардаке».

Потому что если жизнь научила меня чему-то за семьдесят пять лет — так это тому, что сидеть и плакать можно, но недолго. А потом надо вставать и действовать.

Даже если ты только что родила мёртвого ребёнка. Даже если твой муж — изменщик. Даже если ты понятия не имеешь, куда попала и как отсюда выбраться.

Встать. И. Действовать.

Но это будет завтра. А сейчас...

Сейчас я закрыла глаза и позволила себе одну-единственную слезу. Маленькую. Солёную. По щеке, которая больше не была моей — и всё-таки была.

За окном выла метель, в камине потрескивали дрова, а где-то в глубине замка рыдал мужчина, который только что потерял сына.

И я рыдала вместе с ним — беззвучно, бесслёзно, всем своим существом.

А потом посмотрела на своё отражение в тусклом зеркале напротив кровати. Золотые волосы, разметавшиеся по подушке. Синие глаза, покрасневшие от слёз. Хрупкие плечи под белой ночной рубашкой.

Двадцать семь лет. Герцогиня. Красавица.

А внутри — семидесятипятилетняя русская бабка, которая точно знает одно:

Этим козлам тут мало не покажется.

Глава 2

Спать я так и не смогла.

Нет, не потому что кровать была неудобной — как раз наоборот, эта средневековая лежанка оказалась мягче, чем мой диван в хрущёвке, который я покупала ещё при Брежневе. И не потому что в камине слишком громко трещали дрова — хотя трещали они знатно, словно там горел не дуб какой-нибудь благородный, а целый сарай со всем содержимым.

Я не спала, потому что моя голова превратилась в филиал сумасшедшего дома.

Воспоминания Марианны наползали на мои собственные, как тараканы в общежитии мединститута — стоило прихлопнуть одного, выползали три новых. Я закрывала глаза и видела то коридоры родной поликлиники, то бальные залы с хрустальными люстрами. То запах хлорки и карболки, то аромат французских духов и пудры. То лицо Зинаиды Петровны, которая жаловалась на давление, то физиономию какой-то графини, которая жаловалась на скуку.

И между всем этим — как заноза под ногтем — одна и та же картина.

Он. Она. Павильон.

Муженёк мой распрекрасный в объятиях рыжей кобылы.

К утру я знала о своей новой жизни достаточно, чтобы составить полную клиническую картину. И картина эта, доложу вам, была та ещё.

Итак, меня теперь звали Марианна де Сент-Клер. Двадцать семь лет, рост метр шестьдесят пять, вес до беременности — килограммов пятьдесят, не больше. Кожа да кости, если честно. Видимо, здешние аристократки считали, что есть — это моветон.

Замужем за герцогом Арманом де Сент-Клер — тридцать лет, красавец писаный, всеобщий любимец, владелец половины провинции и, судя по всему, морали размером с напёрсток.

Двое детей. Габриэла — десять лет, серьёзная не по годам. Жизель — шесть лет, хрупкая как тростинка.

И ещё один ребёнок — тот, которого больше нет.

Я лежала в темноте, смотрела в потолок — высоченный, с какой-то росписью, которую не могла разглядеть — и думала.

Нет, не о том, как вернуться домой. И не о том, реально ли всё происходящее или это предсмертная галлюцинация моего угасающего мозга. Какая, к чёрту, разница? Боль была реальной. Тело было реальным. И этот ребёнок, которого завернули в белую ткань и унесли куда-то — он тоже был реален.

Я думала о том, что это — вторая потеря.

В тридцать восемь лет — настоящей жизни, Оксаны Александровны — случилось то, что я потом тридцать семь лет пыталась забыть.

Муж. Да, у меня был муж. Витенька, Виктор Сергеевич, инженер на заводе, хороший мужик, непьющий — редкость по тем временам. Мы пять лет пытались завести ребёнка. Пять лет анализов, процедур, народных средств и бабкиных заговоров (да, я тоже была молодой и глупой).

И наконец — две полоски. Счастье. Планы на будущее. Имена — мальчику Сашенька, девочке Леночка.

А потом — восьмой месяц. Я шла с работы, поскользнулась на обледеневшем крыльце...

Не буду рассказывать подробности. Скажу только, что после этого Витенька ушёл через год. Не смог, видите ли, жить с «неполноценной» женщиной. А я осталась. И больше никогда не пыталась стать матерью.

Зачем я это вспоминаю? Затем, что сейчас, лёжа в этой дурацкой кровати с балдахином, я чувствовала ту же самую боль. Один в один. Будто никуда она не девалась все эти годы — просто пряталась где-то в глубине, ждала удобного момента.

Дождалась.

Вот тебе, Оксана Александровна, второй заход. Вот тебе ещё одна возможность почувствовать, как рвётся что-то внутри. Как вытекает из тебя жизнь — не кровь, нет, что-то важнее. Надежда, может быть. Или вера в справедливость.

Я перевернулась на бок — тело протестовало, всё ещё слабое после родов — и уставилась в темноту.

— Хватит, — сказала я себе вслух. — Хватит, Оксана. Ты не на это подписывалась.

Хотя, строго говоря, я вообще ни на что не подписывалась. Я летела на Канары пить сангрию и загорать. А не вот это вот всё.

Рассвет пробрался в комнату как-то незаметно — серый, унылый, под стать моему настроению. Вместе с рассветом явилась целая делегация.

Сначала — горничные. Три штуки, одна другой испуганнее. Они вплыли в комнату, как утки на пруд, — шурша юбками и избегая смотреть мне в глаза.

— Доброе утро, Ваша Светлость, — пискнула первая, самая молоденькая. — Как вы себя чувствуете?

Как я себя чувствую? Отличный вопрос!

Давай-ка перечислим. Я умерла в авиакатастрофе. Очнулась в чужом теле. Родила мёртвого ребёнка. Узнала, что муж — изменщик. Не спала всю ночь. И сейчас мне хочется одновременно плакать, орать и врезать кому-нибудь по морде.

— Превосходно, — ответила я. — Просто чудесно. Порхаю, как бабочка.

Горничные переглянулись. Видимо, прежняя Марианна так не разговаривала.

Ну что ж, привыкайте, девочки. Теперь здесь новая хозяйка.

— Принесите мне поесть, — скомандовала я. — Чего-нибудь существенного. Мясо есть? Бульон? И хлеба. Много хлеба.

— Но, Ваша Светлость... — замялась старшая горничная, — после родов полагается молочная диета...

— Кем полагается? — Я с трудом подавила раздражение.

— Лекарем... — Горничная опустила глаза.

— Он уже предлагал кровопускание? — Я поморщилась: после вчерашней кровопотери одна эта мысль вызывала дурноту.

Молчание.

— Вот и я о том же. Несите мясо. И если в этом замке есть что-нибудь похожее на чай — несите и его.

Они умчались так, будто за ними гнался сам дьявол. Я же откинулась на подушки и позволила себе усмехнуться.

Маленькая победа. Но начинать-то с чего-то надо.

Завтрак принесли быстро — видимо, на кухне уже привыкли к странностям хозяйки, или просто боялись переспрашивать. Мясо оказалось каким-то птичьим — то ли куропатка, то ли фазан, я в этих деликатесах не разбиралась. Бульон был наваристый, жирный, явно на костях. Хлеб — белый, пышный, свежий.

Я ела и думала.

Думать было о чём. Например, о том, что мне теперь делать с этой жизнью. С этим телом. С этим миром, где нет антибиотиков, асептики и элементарного понимания гигиены.

С этим мужем.

С этими детьми.

О детях я старалась не думать. Потому что каждый раз, когда в голове всплывали воспоминания Марианны о маленьких ручках и смешных косичках, внутри что-то сжималось.

Это не мои дети. Не. Мои.

Я — Оксана Александровна Гордеева. Семьдесят пять лет. Никаких детей. Никаких внуков. Только племянник Серёжа в Воронеже, который звонит раз в полгода попросить денег.

А эти девочки... Габриэла и Жизель... У них есть мать. Была. Марианна.

Которая теперь — я?

Голова шла кругом.

Я допила бульон, отставила чашку и только собралась обдумать план действий, как дверь снова открылась.

На этот раз на пороге стояла женщина постарше. Высокая, статная, с седыми волосами, убранными в строгую причёску, и взглядом, от которого хотелось встать по стойке смирно.

Свекровь. Память Марианны услужливо подсказала: вдовствующая герцогиня де Сент-Клер. Мать Армана. Гроза всего герцогства.

— Марианна, — произнесла она тоном, от которого даже моя бывшая заведующая отделением позавидовала бы. — Нам нужно поговорить.

Ну разумеется. Куда ж без разговоров.

— Входите, — милостиво разрешила я, хотя она уже вошла.

Свекровь приблизилась к кровати и окинула меня цепким взглядом. Оценивающим. Я почувствовала себя первокурсницей на экзамене по анатомии — и мне это категорически не понравилось.

— Ты выглядишь... неплохо, — наконец изрекла она. — Для женщины, которая только что потеряла ребёнка.

— А как я должна выглядеть? — поинтересовалась я. — Рвать на себе волосы? Биться головой об стену?

Её бровь поползла вверх. Видимо, прежняя Марианна так не огрызалась.

— Я пришла поговорить об Армане. — Элеонора выпрямилась ещё сильнее, словно приготовилась к удару.

— О вашем сыне-изменщике? — Горечь оказалась острее, чем я ожидала.

— О моём сыне, — отчеканила она, — который совершил ошибку. Глупую, непростительную ошибку, из-за которой погиб мой внук.

По крайней мере, она не пыталась его оправдывать. Уже что-то.

— И что вы хотите от меня услышать? — Я откинулась на подушки, рассматривая эту железную леди с интересом энтомолога, изучающего редкий вид жука. — Что я его прощаю? Что всё забыто?

— Боже упаси. — Свекровь опустилась в кресло у кровати — величественно, словно на трон. — Я хочу сказать другое. Арман сломлен. По-настоящему сломлен. Он не выходит из кабинета, пьёт с самого утра и не отвечает даже мне. Если ты хочешь его наказать — ты уже добилась своего.

Я хочу его наказать?

Интересная мысль. Хотя нет, не хочу. Мне, если честно, вообще на него плевать. Этот красавчик — проблема прежней Марианны. Хрупкой, нежной, влюблённой Марианны, которая упала в обморок, увидев его с любовницей.

Я — не она.

— Мне нет дела до вашего сына, — честно ответила я. — Пусть пьёт, пока печень не откажет. Или пусть не пьёт. Его выбор.

— А дети? — Свекровь подалась вперёд. — Им есть дело. Они не понимают, что происходит. Почему папа не выходит из кабинета. Почему мама не хочет их видеть. Почему их братик... — Она осеклась.

Дети.

Опять эти дети.

— Я... — начала я и замолчала.

Потому что что я могла сказать? Что я — не их мать? Что я понятия не имею, как с ними разговаривать? Что последний раз я общалась с детьми лет двадцать назад, когда племянник Серёжа приезжал на каникулы, и уже тогда мы друг друга не понимали?

— Они придут к тебе сегодня, — безапелляционно заявила свекровь. — Так будет лучше для всех.

— А моего мнения никто не спрашивает? — Я невольно вцепилась в край одеяла.

— Нет. — Она поднялась. — Ты — их мать. Веди себя как мать.

И вышла. Вот так просто — развернулась и вышла, оставив меня с открытым ртом и кучей возражений, которые я не успела высказать.

Вот же старая грымза! Командует тут, как у себя дома!

Хотя... технически это и есть её дом. Фамильный замок Сент-Клеров, где она прожила всю свою замужнюю жизнь.

Ладно. Дети так дети. Справлюсь как-нибудь. Я же врач, в конце концов. Я работала в детском отделении — целых два года, пока не сбежала к взрослым. Дети — это просто маленькие люди. С маленькими проблемами.

И с очень большими глазами, которые смотрят на тебя и ждут чего-то.

Чего именно — я понятия не имела.

Их привели после обеда.

Я к тому времени уже встала — против всех рекомендаций того коновала, который называл себя лекарем. Тело было слабым, ноги подгибались, но лежать и смотреть в потолок я больше не могла. Нужно было двигаться. Что-то делать. Иначе мысли окончательно съели бы меня изнутри.

Я сидела в кресле у окна, закутанная в какую-то шаль, и смотрела на заснеженный двор, когда дверь открылась.

Первой вошла Габриэла.

Десять лет. Тёмные волосы — в отца. Серьёзное лицо, слишком серьёзное для ребёнка. Глаза настороженные, как у зверька, который не знает, ударят его или погладят.

За ней — Жизель. Шесть лет. Светленькая, хрупкая, похожая на одуванчик. В руках — плюшевый медведь, которого она прижимала к себе, как спасательный круг.

Они остановились у двери. Смотрели на меня. Ждали.

А я смотрела на них и понимала, что понятия не имею, что делать.

— Здравствуйте, мои... — Голос предательски сорвался. — Мои хорошие.

Глава 3

Жизель вздрогнула и спряталась за спину сестры. Габриэла нахмурилась.

— Мама? — осторожно спросила она. — Ты... странная.

Странная. Это ещё мягко сказано, детка. Твоя мама умерла вместе с младенцем, а вместо неё — семидесятипятилетняя русская тётка, которая понятия не имеет, как тебя утешить.

— Мама немного... болеет, — выдавила я. — После... после того, что случилось.

— Братик умер, — тихо сказала Жизель из-за спины сестры. — Нам сказали. Нянюшка плакала.

У меня перехватило горло. Эта кроха, этот одуванчик, говорила о смерти так, будто это было обычное дело. Потому что для неё, наверное, так и было. В этом мире, где люди мрут от любой царапины, дети рано узнают, что такое смерть.

— Да, — подтвердила я. — Братик умер. Мне очень... очень жаль.

Габриэла сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Подошла ближе, рассматривая меня, как диковинку.

— Ты другая, — сказала она уверенно. — Раньше ты так не говорила. И не смотрела так.

Умная девочка. Слишком умная для своих десяти лет.

— Я... изменилась, — неловко ответила я. — После всего этого. Люди меняются, когда им больно.

Она обдумывала мои слова. Я видела, как работает её мозг — анализирует, сопоставляет, делает выводы. Будущий следователь растёт, не иначе.

— Папа тоже изменился, — сказала она наконец. — Он плачет. Я слышала.

Герцог Арман де Сент-Клер плачет. Что ж, хоть какая-то совесть у него есть.

— Иди сюда. — Я протянула руку — сама не знаю зачем. — Обе идите.

Жизель не двинулась с места, вцепившись в своего медведя мёртвой хваткой. Но Габриэла... Габриэла подошла. Остановилась рядом с креслом. И вдруг — неожиданно для нас обеих — обняла меня.

Её маленькие руки обхватили мою шею. Её голова уткнулась мне в плечо. И я почувствовала, как она дрожит. Как трясутся её худенькие плечи.

Она плакала. Беззвучно, как умеют только дети, которых научили не показывать слабость.

— Ш-ш-ш, — прошептала я, неловко гладя её по голове. — Всё хорошо. Всё будет хорошо.

Враньё, конечно. Ничего хорошего. Но что ещё говорить ребёнку, который потерял брата, а теперь теряет родителей — каждого по-своему?

Жизель наблюдала за нами из угла. Её глаза — огромные, синие, полные непонимания — смотрели на меня так, будто я была инопланетянкой.

И знаете что? В каком-то смысле так оно и было.

Они ушли через полчаса. Габриэла — всё ещё настороженная, но уже не такая закрытая. Жизель — так и не подошедшая ближе, но хотя бы выглянувшая из-за сестры.

Я осталась одна.

Сидела напротив окна, смотрела на догорающий закат и думала о том, что только что произошло.

Эти дети... Они не мои. Не мои, слышите?!

Но почему тогда так сжимается сердце? Почему хочется защитить их от всего мира — от пьющего отца, от мёртвого брата, от матери, которая больше не мать?

— Твою ж мать, Оксана Александровна, — пробормотала я себе под нос. — Во что ты вляпалась...

За окном темнело. Снег продолжал падать. А где-то в глубине замка рыдала маленькая девочка, прижимая к груди плюшевого медведя.

И я — впервые за эти сумасшедшие сутки — почувствовала что-то кроме боли и злости.

Я почувствовала ответственность.

За этих детей. За этот замок. За эту новую, абсурдную, невозможную жизнь.

«Что дальше, Оксана Александровна? — спросила я себя. — Что, чёрт возьми, дальше?»

Ответа не было. Но я знала одно: отсиживаться в кровати и оплакивать прошлое — не вариант.

Завтра я встану. Осмотрю этот замок. Разберусь, что тут вообще происходит. И начну наводить порядок.

Потому что если Оксана Александровна Гордеева чему-то и научилась за семьдесят пять лет — так это тому, что проблемы сами себя не решают.

А проблем тут, судя по всему, было выше крыши.

И одна из них — самая большая, самая красивая и самая пьяная — сидела сейчас где-то в кабинете и заливала совесть.

«Ну ничего, голубчик, — подумала я мрачно. — До тебя тоже дойдёт очередь».

***

На третий день явилась она.

Нет, не смерть — хотя, честно говоря, смерть была бы приятнее. И не свекровь — та уже приходила, мы поговорили, и я даже начала её уважать. Железная женщина, что ни говори. Таких в моей поликлинике было две штуки: завотделением хирургии и санитарка баба Клава. Обе могли взглядом остановить бегущего интерна и заставить главврача заикаться.

Нет, на третий день явилась та самая рыжая кобыла. Августина де Вуалон. Собственной персоной.

Я сидела в кресле у окна — уже не лежала, прогресс! — и смотрела на заснеженный двор, когда дверь распахнулась и горничная пискнула:

— Ваша Светлость, к вам графиня де Вуалон с визитом!

С визитом. Ну разумеется. С соболезнованиями небось. С сочувствием. С этим её сладеньким голоском и невинными глазками.

Я не успела ответить — она уже вплыла в комнату.

И знаете что? Память Марианны не обманула. Рыжая. Красивая. Наглая. Зелёные глаза с поволокой, губки бантиком, талия — оса позавидует. Платье траурное — чёрное с серебром — но вырез такой, что все соболезнования мира меркнут перед этим декольте.

— Дорогая Марианна! — Она всплеснула руками и устремилась ко мне, как торпеда к кораблю. — Какое горе! Какая трагедия! Я примчалась, как только узнала!

Примчалась она. Из своего поместья в двух часах езды. В идеальном платье, с идеальной причёской, с идеально разыгранным сочувствием на идеально накрашенном лице.

Эта женщина три дня назад скакала верхом на моём муже. А теперь явилась выражать соболезнования. Театр абсурда, да и только.

— Графиня, — я не встала. Не протянула руку. Просто смотрела на неё, как энтомолог на особо мерзкую гусеницу. — Какая... неожиданность.

Она осеклась на полпути. Видимо, ждала рыданий, объятий, совместного оплакивания. А получила — холодный взгляд и голос, от которого в моей поликлинике пациенты переставали симулировать.

— Я так переживаю за вас! — Она всё-таки подошла ближе, села в кресло напротив. Без приглашения, заметьте. — Такая потеря... Такое несчастье...

— Да уж, — согласилась я. — Несчастье. Особенно несчастье — узнать, что твой муж тра...имеет другую женщину, пока ты носишь его ребёнка.

Она замерла. Глаза расширились. На секунду — всего на секунду — маска сочувствия дала трещину, и я увидела то, что было под ней. Холодный расчёт. Хищный интерес. И тень страха.

— Я... я не понимаю, о чём вы... — Августина отвела глаза, слишком поздно вспомнив о роли скорбящей подруги.

— Понимаете. — Я улыбнулась. Нехорошо улыбнулась, как тогда, когда ловила медсестёр на воровстве спирта. — Прекрасно понимаете, графиня. И я понимаю. Так что давайте обойдёмся без этого цирка с соболезнованиями, а?

Она выпрямилась в кресле. Маска окончательно слетела, и передо мной сидела уже не «бедняжка, которая так переживает», а хищница. Матёрая, опытная хищница, которая пришла проверить, добита ли жертва.

— Вам нужно отдохнуть, Марианна, — промурлыкала она. — Вы явно не в себе. Такой стресс... такая трагедия... Я могла бы помочь Арману с делами поместья, пока вы восстанавливаетесь...

Вот оно. Вот зачем она пришла. Не соболезновать — занимать позиции. Пока законная жена лежит в беспамятстве, рыжая кобыла будет «помогать» герцогу. Утешать. Поддерживать. И потихоньку выживать меня из моего же дома.

Классика. Бессмертная классика всех любовниц мира — от каменного века до средневековья и дальше.

— Благодарю за заботу. — Я встала. Тело протестовало, но я его проигнорировала. — Но помощь не требуется. Я сама разберусь с делами поместья. И с мужем. И со всем остальным.

Она тоже поднялась. Мы стояли друг напротив друга — она на голову выше, моложе, красивее. Но знаете что? Я за семьдесят пять лет повидала таких Августин десятками. Они приходили в больницу с «загадочными болями», требовали особого отношения, строили глазки врачам и воровали чужих мужей. Я их всех пережила.

Переживу и эту.

— Вы изменились, Марианна, — протянула она. — Раньше вы были такой... мягкой.

— Раньше я не знала, что мой муж — кобель, а его любовница — бесстыжая тварь.

Она вздрогнула. Глаза сузились.

— Осторожнее со словами, герцогиня. Вы можете пожалеть... — Теперь она уже не скрывала злости.

— Я уже жалею. Что не вышвырнула вас из замка сразу, как увидела. — Я удержала её взгляд, хотя руки дрожали.

Она развернулась и вышла. Не попрощавшись. Не сделав реверанс. Просто вылетела из комнаты, как ошпаренная кошка.

А я опустилась обратно в кресло и почувствовала, как дрожат руки.

Ну вот, Оксана Александровна. Поздравляю. Ты только что нажила себе врага. Причём не простого, а с титулом, связями и явным желанием занять твоё место.

Что дальше?

Дальше — была свекровь.

Она явилась через час после отъезда Августины. Видимо, слуги уже разнесли новости по всему замку.

— Ты её выставила, — сказала вдовствующая герцогиня, входя в мою комнату без стука. — Графиню де Вуалон.

— Выставила, — подтвердила я. — И не жалею.

Свекровь — Элеонора, напомнила память Марианны — села в то самое кресло, где недавно сидела рыжая змея. Посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты изменилась, — сказала она наконец. — Прежняя Марианна никогда бы...

— Прежняя Марианна мертва.

Это вырвалось само. Но, если подумать, это была чистая правда. Та хрупкая, нежная девочка, которая падала в обморок при виде неприятностей — она умерла три дня назад, вместе с ребёнком. А вместо неё — я.

Элеонора молчала. Изучала меня, как диковинку.

— Хочу уехать, — сказала я. — Из этого замка. С детьми. Я сейчас не в силах разбираться с чем-то.

— Куда? — Элеонора нахмурилась, сразу оценивая возможности.

— Куда угодно. Подальше от вашего сына и его... увлечений. — Я отвернулась: произнести его имя сейчас было трудно.

Она не вздрогнула. Не возразила. Только кивнула — медленно, задумчиво.

— У меня есть вдовье поместье, — сказала она. — На границе владений. Небольшое, но крепкое. Там можно жить. Спокойно.

Я смотрела на неё и не понимала. Это же её сын. Её кровь. Почему она помогает мне — женщине, которая хочет забрать у него детей? Видимо не все свекрови сволочи...Приятный бонус после всего ужаса.

— Почему? — спросила я вслух.

— Потому что Арман — дурак. — Её голос был спокоен, но в глазах плескалась боль. — Мой муж был таким же. Думал, что ему всё позволено. И чем это закончилось? Смертью. Бесславной, глупой смертью в постели очередной девки.

Она замолчала. Я тоже молчала.

— Я не смогла спасти своего мужа от него самого, — продолжила она тише. — Но внучек я спасу. От пьяного отца, от интриг этой рыжей твари, от сплетен всего герцогства. Забирай детей. Уезжай.

— А Арман? — Вопрос вырвался вопреки желанию больше о нём не думать.

— Арман пусть сам разбирается со своей жизнью. Может, когда потеряет всё — поймёт, что натворил.

Я смотрела на эту женщину — седую, прямую, несгибаемую — и чувствовала что-то похожее на уважение. Она выбрала. Между сыном-изменщиком и внучками, которым нужна защита. Выбрала детей.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари. — Она поднялась. — Просто не дай им сломаться. Ни себе, ни девочкам.

И вышла.

Сборы заняли два дня.

Я взяла детей, горничную Мари и несколько сундуков с необходимым. Свекровь дала денег на первое время, отправила с нами кучера и двух слуг — помочь устроиться и затем вернуть карету в замок. Драгоценности и парадные наряды остались заперты в моих покоях. Мне сейчас нужен был дом, в котором можно выдохнуть, а не гардероб на все случаи придворного лицемерия.

Габриэла и Жизель смотрели на сборы с одинаковым выражением на лицах — смесь страха и надежды. Младшая так и не заговорила со мной толком — только прижимала к себе плюшевого медведя и следила за каждым моим движением огромными синими глазами.

— Мы уезжаем? — спросила Габриэла на второй день. — Насовсем?

— Не насовсем, — соврала я. — Просто... отдохнём немного. В другом месте.

Она не поверила. Я видела это по её глазам — слишком умным для десяти лет.

— А папа?

Папа.

— Папа останется здесь. Пока. — Я поправила воротник дочери, выигрывая секунду перед следующим вопросом.

— Он плачет, — тихо сказала она. — Я слышала. Каждую ночь.

У меня сжалось что-то внутри. Не жалость — нет. Скорее... раздражение. Злость. Он плачет? Прекрасно. Пусть плачет. Пусть захлёбывается своими слезами, пока заливает их вином.

Он убил нашего ребёнка. Своей изменой, своей слабостью, своим эгоизмом. И теперь плачет?

Мало плачет.

— Папе нужно побыть одному, — сказала я Габриэле. — Взрослым иногда нужно... подумать. О том, что они натворили.

Она кивнула. Не спрашивала больше. Умная девочка.

Арман явился в день отъезда.

Карета уже стояла во дворе, вещи были погружены, дети сидели внутри. Я как раз поднималась по ступенькам, когда услышала его голос:

— Марианна!

Я обернулась.

Он стоял на крыльце замка — растрёпанный, небритый, в мятой рубашке. Глаза красные, лицо серое. За два дня он постарел лет на десять.

И пах он... Господи. Перегар был такой, что я почувствовала его с расстояния в десять шагов.

— Ты не можешь уехать, — сказал он. Голос хриплый, сорванный. — Не можешь забрать моих детей.

— Могу. — Я заставила себя смотреть прямо на него.

— Они — мои!

— Они — наши. — Я спустилась со ступенек кареты и пошла к нему. Медленно, спокойно. — Но сейчас им лучше быть со мной. Подальше от тебя.

— Марианна, я умоляю... — Он попытался схватить меня за руку. Я отшатнулась.

— Не прикасайся ко мне. — От его близости меня передёрнуло.

— Это была ошибка! Помутнение! Я не знаю, что на меня нашло! — Он выговаривал знакомые слова с отчаянием, от которого мне стало только злее.

— Помутнение. — Я усмехнулась. Горько, зло. — Значит, вот как это теперь называется? А ребёнок, который лежит в семейном склепе — это тоже помутнение?

Он вздрогнул, как от удара.

— Я... я не хотел... — Арман беспомощно разжал пальцы.

— Хотел или не хотел — какая разница? Результат один. Наш сын мёртв. Из-за тебя.

— Я изменюсь, — он рухнул на колени прямо на мокрые камни двора. — Клянусь всем святым! Брошу пить! Никогда больше не посмотрю на другую женщину! Только не уезжай!

Я смотрела на него сверху вниз — на этого красавца, который валялся передо мной в грязи и умолял. Пять дней назад, в павильоне, он не думал о клятвах. Не думал о детях. Не думал обо мне.

И знаете что? Мне было его не жалко.

— Когда изменишься — приезжай, — сказала я холодно. — Трезвым. Без запаха перегара. С доказательствами, что способен быть отцом, а не позором семьи. До тех пор — не смей появляться рядом с ними.

Развернулась. Пошла к карете. Села.

— Трогай, — сказала кучеру.

Карета тронулась. Я смотрела в окно, как удаляется замок Сент-Клер. Как уменьшается фигура мужчины, стоящего на коленях посреди двора.

Габриэла тоже смотрела. Молча. Жизель спала, прижав к себе медведя.

— Мама, — тихо спросила старшая дочь, — мы вернёмся?

— Когда будет безопасно, — ответила я.

Это была не совсем ложь. Но и не правда.

Правда была в том, что я понятия не имела, вернёмся мы или нет. Понятия не имела, что делать дальше. Как жить в этом мире, в этом теле, с этими детьми, которые смотрели на меня и ждали чего-то.

Единственное, что я знала точно: сидеть и плакать — не вариант.

Карета трясла так, что зубы стучали. За окном — серое зимнее небо, голые деревья, бесконечная дорога.

Я, Оксана Александровна Гордеева, семидесяти пяти лет — или двадцати семи, это как посмотреть — ехала в неизвестность. С двумя чужими детьми, без денег (ну, почти без денег — свекровь дала на первое время), без понимания, куда и зачем.

— Ваша Светлость, — пискнула горничная, которую я взяла с собой, — вам дурно?

— Нет, — ответила я. — Мне прекрасно.

И это тоже была не совсем ложь.

Потому что впервые за эти пять дней — нет, впервые за сорок лет, если считать прошлую жизнь — я чувствовала что-то похожее на... свободу?

Странная свобода, конечно. Свобода женщины, которая потеряла всё и теперь начинает с нуля. Но всё-таки — свобода.

Вдовье поместье свекрови ждало нас в конце этой тряской дороги. Новый дом. Новая жизнь. Новые проблемы.

Но это будут мои проблемы. Мои решения. Моя жизнь.

А Арман де Сент-Клер, красавчик с золотыми глазами и моралью напёрстка, пусть захлёбывается своим вином и слезами. Пусть.

Мне было всё равно.

Почти всё равно.

Карета подпрыгнула на очередном ухабе, и Жизель проснулась. Посмотрела на меня своими огромными глазами, прижала медведя крепче и вдруг сказала — впервые за все эти дни сказала мне напрямую:

— Мама, а там будет сад?

— Что? — Я наклонилась к ней, боясь, что ослышалась.

— В новом доме. Будет сад? Я хочу посадить цветы. Для братика. Чтобы ему было красиво.

У меня перехватило горло. Эта кроха, этот одуванчик, думала о мёртвом братике. Хотела посадить ему цветы.

— Будет, — прошептала я. — Обязательно будет.

Жизель кивнула, успокоенная. Прижалась ко мне боком — первый раз за всё время! — и снова закрыла глаза.

А я сидела, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое доверие, и думала: может, не всё потеряно?

Может, в этом новом мире, в этом новом теле, в этой новой жизни — есть смысл?

Карета катилась по зимней дороге. Впереди ждало вдовье поместье, одиночество и куча проблем.

Но рядом со мной спала маленькая девочка, которая хотела посадить цветы для братика.

И это было... что-то.

Это было начало.

Глава 4

Вдовье поместье оказалось... ну, скажем так, не Версалем.

Хотя какой Версаль, о чём я? В этом мире, может, и Версаля-то никакого нет. Есть замки с драконами, герцоги-изменщики и средневековая антисанитария. А ещё — вот этот каменный сарай посреди заснеженного поля, который свекровь почему-то назвала «уютным поместьем».

Карета остановилась у крыльца, и я выглянула в окно с чувством человека, который заказал номер люкс, а получил койку в общежитии.

Двухэтажный дом из серого камня. Башенка — одна, кривоватая, будто её строили после хорошей попойки. Сад — если можно назвать садом это кладбище мёртвых кустов и одинокую яблоню, которая выглядела так, будто собиралась повеситься от тоски. Ограда — местами целая, местами... не очень.

— Приехали, Ваша Светлость! — бодро объявил кучер.

Приехали. Боже мой. Приехали.

— Мама, — подала голос Габриэла, выглядывая из-за моего плеча, — а оно... не упадёт?

Хороший вопрос, детка. Очень хороший вопрос.

— Не упадёт, — сказала я с уверенностью, которой не чувствовала. — Это же камень. Камень крепкий.

Жизель проснулась, потёрла глаза и тоже посмотрела в окно. Её личико вытянулось.

— А где сад? — спросила она. — Ты обещала сад.

Я посмотрела на это кладбище ботанических надежд и вздохнула.

— Будет сад. Весной посадим. — Я сжала маленькую ладонь в своей.

Если доживём до весны в этом склепе.

Внутри оказалось... ну, не так плохо. Хотя «не так плохо» — это очень оптимистичная формулировка.

Пыль лежала везде — на мебели, на полу, на подоконниках. Такая пыль, знаете, которая копится годами, слой за слоем, как геологические отложения. Если бы археологи раскапывали этот дом, они бы нашли следы как минимум трёх эпох запустения.

Камин в главном зале был холодный и мёртвый, как моя надежда на горячую ванну. Гобелены на стенах выцвели до состояния тряпок. А запах... Господи, этот запах! Смесь сырости, мышей и чего-то затхлого, что я опознавать побоялась.

— Мило, — сказала я вслух. — Очень мило.

Горничная Мари — молоденькая девочка, которую я взяла с собой — смотрела на всё это с выражением человека, которого только что приговорили к казни.

— Ваша Светлость, — пискнула она, — может, вернёмся в замок?..

— Нет. — Я покачала головой, не решаясь снова посмотреть на дорогу к замку.

— Но здесь же... — Мари беспомощно обвела рукой пыльные стены.

— Уберём. — В голосе наконец появилась твёрдость, которой мне самой не хватало.

Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Уберём?

— А что, есть другие варианты? — Я сняла перчатки и огляделась. — Так. Первое — разжечь камин. Второе — открыть окна, проветрить. Третье — найти, где тут кухня, и сделать что-нибудь горячее. Дети замёрзли.

— Но я не умею разжигать камин, — жалобно сказала Мари.

— Научишься. — Я постаралась сказать это мягче: девочка была напугана не меньше меня.

Первые три часа я распоряжалась из кресла, сердясь на слабость сильнее, чем на пыль. Кучер растопил камин, слуги таскали воду и дрова, Мари застилала постели. Дети отогревались под одеялами. К вечеру провожатые уехали, и мы остались вчетвером — с запасом поленьев у двери и длинным списком того, что ещё предстояло сделать.

К вечеру удалось сделать пригодными для жизни три комнаты: спальню для детей, спальню для меня и кухню. Остальное — потом. Когда-нибудь. В другой жизни.

Я упала на кровать — пыльную, скрипучую, но горизонтальную — и уставилась в потолок.

Потолок был с трещиной. Длинной, извилистой, похожей на карту какой-то неведомой реки.

— Добро пожаловать домой, Оксана Александровна, — пробормотала я. — Наслаждайся.

На второй день я решила исследовать подвал.

Не спрашивайте почему. Наверное, врачебное любопытство — или просто глупость. В любом случае, когда Мари сказала, что «в подвал лучше не ходить, там странные звуки», я немедленно туда отправилась.

Что может быть в подвале заброшенного поместья? Мыши? Крысы? Запасы старого вина, которые скрасят мою несчастную жизнь?

Я взяла свечу и спустилась по скрипучей лестнице, стараясь не думать о том, что если она обвалится — никто не найдёт моё тело до весны.

Подвал оказался большим и тёмным. Какие-то бочки, сундуки, мешки с чем-то (мука? зерно? трупы предыдущих владельцев?). Пыль, паутина, запах сырости — стандартный набор.

И голоса.

Я замерла, подняв свечу повыше.

Голоса — тихие, спорящие — доносились из дальнего угла.

— ...говорю тебе, кто-то идёт! — В темноте испуганно заскребли когти.

— Чушь. Никто сюда не ходил триста лет. — Второй голос звучал сердито, но заметно тише.

— А я слышу шаги! Шаги, понимаешь?! — Первый собеседник почти захлёбывался тревогой.

— Успокойся, Бранинг. Это, наверное, крысы. — Ворчание должно было успокоить, но получалось неубедительно.

— Крысы не носят свечи! — В возражении звенела паника.

— Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь видел, что крысы делают, когда их никто не видит? — Я услышала обиженное фырканье.

— Огонь... — третий голос, мечтательный, почти сонный. — Красивый огонь... Можно?..

— НЕТ!

Я стояла и слушала этот диалог с чувством человека, который понял, что окончательно сошёл с ума. Голоса в подвале. Три голоса. Спорят о крысах и огне.

Либо тут привидения, либо я брежу от усталости, либо...

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Свеча осветила угол, и я увидела...

Сначала я подумала — кошка. Большая, лысая, уродливая кошка.

Потом я подумала — ящерица. Очень большая ящерица.

А потом я поняла, что это, и чуть не уронила свечу.

Дракон. Маленький — размером с крупного кота — но дракон. С крыльями, хвостом, чешуёй...

И тремя головами.

ТРЕМЯ. ГОЛОВАМИ.

Три пары глаз уставились на меня. Шесть глаз — испуганных, возмущённых и восхищённых одновременно.

— Ёшкин кот, — выдохнула я по-русски. — Змей Горыныч.

Средняя голова — самая крупная, с выражением оскорблённого достоинства — вздёрнулась:

— Что. Вы. Сказали?

— Горыныч, — повторила я, потому что мой мозг отказывался работать нормально. — Змей Горыныч. Трёхголовый дракон. У нас такие в сказках были.

— В СКАЗКАХ?! — Средняя голова буквально задохнулась от возмущения. — Я — Джулиус Бранинг Валиус Великолепный! Потомок Великого Валиуса Огненного, между прочим! Моя прапрабабка была личным советником короля Эдварда Третьего!

— Угу, — сказала я, потому что больше ничего в голову не пришло.

Левая голова — поменьше, с нервно бегающими глазками — заикаясь, добавила:

— М-мы не опасны! Ч-честное слово! Мы т-тут просто живём! Т-триста лет уже!

— Триста лет? — Я невольно подняла свечу выше.

— Н-нас спрятала здесь прежняя хозяйка. Д-давным-давно, до ваших Сент-Клеров. Когда она умерла, м-мы остались в подвале. Наверху потом жили другие. Нас н-не замечали — мы старались.

Правая голова молчала. Она смотрела на мою свечу с таким выражением, с каким алкоголик смотрит на бутылку водки.

— Огонь, — прошептала она наконец. — Красивый. Можно потрогать?..

— НЕТ! — рявкнули две другие головы хором.

Я стояла и смотрела на это... это... я даже не знала, как это назвать. Трёхголовый дракон размером с кошку, который триста лет живёт в подвале заброшенного поместья и разговаривает сам с собой.

Нормально. Абсолютно нормально. Ничего необычного.

— Ладно, — сказала я, когда пауза затянулась. — Горыныч...

— Джулиус Бранинг Валиус Великолепный! — Средняя голова вздёрнула подбородок с обиженным достоинством.

— ...пошли наверх. Накормлю тебя чем-нибудь приличнее мышей.

Все три головы уставились на меня с одинаковым выражением шока.

— Вы... вы нас не выгоните? — спросила левая голова. — Н-не убьёте?

— Зачем мне тебя убивать? — Мне стало неловко от того, как серьёзно он этого боялся.

— В-все хотят убить. Д-драконьи карлики — позор рода. Н-нас обычно топят при рождении.

Что-то сжалось у меня внутри. Этот маленький уродец, эта насмешка над величественными драконами — его топят при рождении? Как котят?

— Меня никто не топил, — сказала я. — И тебя не буду. Пошли.

Я развернулась и пошла к лестнице.

За спиной — тишина. Потом — шорох, скрежет когтей по камню, и три голоса, спорящие шёпотом:

— Она сумасшедшая! — Средняя голова проводила меня недоверчивым взглядом.

— М-может, добрая? — Левая вытянулась следом — робко, с надеждой.

— Она назвала меня Горынычем! ГОРЫНЫЧЕМ! Это даже не имя! — Джулиус сердился уже больше для порядка.

— Идёшь или нет? — бросила я через плечо.

— Иду! — отозвалась средняя голова с достоинством. — Но только потому, что здесь холодно, а не потому, что вы приказали!

Ага. Конечно.

Мари, увидев дракона, упала в обморок.

Я её понимала. На последних ступенях он запутался в собственных лапах, и я подхватила его, сразу пожалев об этом. Не каждый день видишь, как твоя госпожа поднимается из подвала с трёхголовой тварью под мышкой. Хотя «под мышкой» — это громко сказано. Эта скотина весила килограммов пять и царапалась, как бешеная кошка.

— Положи меня! — вопила средняя голова. — Это унизительно!

— Перестань дёргаться! — Я перехватила его крепче, опасаясь выронить.

— Я — потомок Великого Валиуса! Меня не носят, как куль с картошкой!

— М-может, не стоило идти? — паниковала левая голова. — М-может, вернёмся в подвал?

— Огонь! — восторженно вопила правая голова, завидев камин. — ОГОНЬ! МОЖНО?!

— Нет!

Габриэла и Жизель сидели у камина и смотрели на это представление с выражением, которое я не могла прочитать. То ли ужас, то ли восторг, то ли «мама окончательно сбрендила».

— Мама, — осторожно начала Габриэла, — это что?

— Это... — Я опустила дракона на пол и выпрямилась, переводя дыхание. — Это Горыныч. Он будет жить с нами.

— Я НЕ ГОРЫНЫЧ! Я — Джулиус...

— Бранинг Валиус Великолепный, да-да. — Я махнула рукой. — Дети, познакомьтесь.

Жизель — моя маленькая Жизель, которая боялась собственной тени — вдруг встала, подошла к дракону и присела перед ним на корточки.

— Ты красивый, — сказала она.

Все три головы замерли.

— Ч-что? — выдавила левая.

— Красивый, — повторила Жизель и протянула руку, чтобы погладить.

— Осторожно! — Я дёрнулась вперёд, но...

Ничего не произошло. Жизель гладила среднюю голову, и та — о чудо! — не кусалась. Не шипела. Просто сидела с выражением абсолютного шока на морде.

— Т-ты не боишься? — спросила левая голова.

— Ты меня не обижаешь, — серьёзно сказала Жизель, хотя пальцы её ещё дрожали. — И чешуя тёплая.

— Разумеется, тёплая. Я дракон, — буркнул Джулиус, старательно не шевелясь под её ладонью.

— Всё равно красивый. — Жизель сказала это без улыбки, будто исправляла досадную ошибку взрослых.

Средняя голова повернулась ко мне. В её глазах было что-то странное. Что-то, похожее на...

— Эта маленькая человеческая особь, — изрекла она с достоинством, — приемлема.

— Рада, что ты одобряешь, — сухо ответила я.

— Я не одобряю. Я просто констатирую факт. — Он отвернулся от моей улыбки с напускной важностью.

— Можно я назову его Юлик? — спросила Жизель. — Джу-лиус — это сложно.

— ЮЛИК?! — Все три головы взвились одновременно. — Это ещё хуже, чем Горыныч!

— Мне нравится, — сказала Жизель и снова погладила его. — Юлик. Мой Юлик.

Дракон открыл рот — все три рта — чтобы возразить. И закрыл. Открыл снова. Закрыл.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Только для неё. Только для маленькой человеческой особи.

Я смотрела на свою младшую дочь — нет, не дочь, напомнила я себе, не мою дочь — которая сидела на полу и гладила трёхголового дракона. И чувствовала что-то странное.

Тепло. Вот что это было. Тепло где-то в районе сердца.

— Ладно, — сказала я вслух. — Значит, Юлик. Или Горыныч. Как кому удобнее. А теперь — ужинать. Все.

— Я не ем человеческую еду! — возмутилась средняя голова.

— А что ты ешь? — Я поставила перед ним миску, уже смягчившись.

— Мясо. Сырое. И иногда — мышей. Когда совсем голодно.

— Будешь есть то, что дают, и радоваться. — Мне хотелось накормить его сильнее, чем победить в споре.

Он уставился на меня своими шестью глазами. Потом — впервые за весь вечер — хмыкнул:

— Ты странная женщина. Не похожа на обычных герцогинь.

— Я не обычная герцогиня. — Я сдержала улыбку, но от его внимания стало неуютно.

— Вижу. — Средняя голова склонилась набок. — В тебе что-то... другое. Как будто ты — не ты.

Я замерла.

Он чувствовал. Эта маленькая трёхголовая тварь чувствовала, что я — не настоящая Марианна.

— Интересно, — протянул он. — Очень интересно.

— Ешь давай, — буркнула я. — Философ трёхголовый.

Но на душе стало неспокойно.

Ночью я не спала.

Лежала в кровати, смотрела в потолок с трещиной и думала.

О том, как странно сложилась жизнь. О том, что я — семидесятипятилетняя русская бабка — лежу в средневековом поместье с двумя чужими детьми и трёхголовым драконом в придачу. О том, что мой «муж» сейчас, наверное, пьёт где-то в своём замке и оплакивает потерянное.

И о том, что этот маленький уродец — Горыныч, Джулиус, Юлик, как его ни назови — почувствовал правду.

Что ещё он мог почувствовать? Что ещё он знал?

Дверь тихо скрипнула. Я подняла голову.

В комнату протиснулась маленькая фигурка — Жизель в ночной рубашке, с медведем в руках. А за ней — шлёп-шлёп-шлёп — ковылял дракон.

— Мама, — прошептала Жизель, — можно к тебе?

Я откинула одеяло.

— Иди.

Она забралась ко мне, прижалась боком. Дракон — нахал этакий! — запрыгнул в ногах и свернулся клубком.

— Юлик тоже хотел, — объяснила Жизель.

— Я не хотел! — возмутилась средняя голова шёпотом. — Я просто... слежу за безопасностью!

— У-угу, — зевнула левая голова. — К-конечно. Безопасность.

— Тепло, — мечтательно выдохнула правая голова, глядя на угасающий камин. — Красиво...

Я лежала в темноте, чувствуя тепло детского тела с одной стороны и тяжесть трёхголового дракона в ногах. И думала: может, не всё так плохо?

Может, в этом странном мире, в этом странном теле, с этими странными существами — можно жить?

— Мама, — сонно пробормотала Жизель, — а завтра мы посадим цветы?

— Зимой не сажают, солнышко. Весной. — Я погладила её по волосам, чувствуя, как она устраивается ближе.

— А когда весна? — Жизель приоткрыла глаза, обеспокоенная новым препятствием.

— Скоро. — Я старалась вложить в это слово тепло.

— Хорошо. — Она зевнула. — Я посажу для братика. И для Юлика. Юлик любит красное, правда, Юлик?

— Я люблю огонь, — буркнула средняя голова. — А не цветы.

— Огонь красный, — логично заключила Жизель. — Значит, посажу красные.

И заснула.

А я лежала, смотрела в темноту и улыбалась.

Впервые за... за очень долгое время.

Глава 5

Первую неделю в поместье я потратила на то, чтобы не сойти с ума.

Нет, серьёзно. Вы пробовали жить без электричества? Без водопровода? Без элементарного понятия о гигиене?! Я — пробовала. Полвека в отечественной медицине, где дефицитом было всё, от бинтов до совести начальства, — и то не подготовили меня к этому кошмару.

Воду таскали из колодца. Вёдрами. По обледеневшей тропинке. Каждое утро я смотрела, как Мари — бедная девочка, за что ей это? — тащит эти проклятые вёдра, и чувствовала себя надсмотрщицей на плантации.

— Давай хоть за дверью помогу, — сказала я на третий день, придерживая её перед Мари. После родов мне самой ещё нельзя было таскать тяжести, и от этого беспомощность злила вдвойне.

Мари уронила ведро и уставилась на меня так, будто я предложила ей станцевать голой на столе.

— Ваша Светлость! Вам нельзя! Вы же... вы же герцогиня!

— Я вижу, как ты надрываешься, — отрезала я, сердясь уже на себя. — Наймём кого-нибудь из деревни носить воду. На это денег пока хватит.

Она торопливо подхватила ведро и скрылась в кухне, причитая что-то про «позор» и «что люди скажут». Люди! Какие люди?! Мы живём в этой дыре вчетвером, не считая трёхголового недоразумения!

Кстати о недоразумении.

Горыныч — то есть Джулиус Бранинг Валиус Великолепный, как он настаивал — оказался идеальным соседом. В том смысле, что он постоянно ворчал, критиковал всё подряд и давал непрошеные советы. Прямо как соседка Зинаида Петровна, только с тремя головами и чешуёй.

— Ты неправильно топишь камин, — заявила средняя голова, наблюдая за моими попытками разжечь огонь.

— Да ну? — Я покосилась на него, раздражённо отряхивая руки.

— Дрова нужно класть пирамидой, а не кучей. Это элементарные знания, которыми владеет любой образованный дракон. — Он выговаривал наставление с наслаждением.

— Образованный дракон может подышать огнём и разжечь камин за секунду. — Я указала на холодные поленья, с трудом сдерживая насмешку.

Молчание. Потом — обиженное:

— Я... мы... наше пламя сейчас несколько... ослаблено. Триста лет без практики, знаете ли.

— Ослаблено — это как?

Правая голова — та самая, одержимая огнём — грустно выдохнула. Из её ноздрей вырвалось облачко дыма и жалкая искра, которая погасла, не долетев до дров.

— Вот так, — сказала средняя голова с достоинством. — Но это временно. Нужно просто восстановить форму.

— Угу. Через триста лет, может, и восстановишь. — Я сразу пожалела о колкости, увидев, как он сжался.

— Ты невыносима! — Джулиус обиженно отвернулся.

— Спасибо. Стараюсь. — Я смягчила голос, стараясь превратить резкость в шутку.

На пятый день случилось то, чего я боялась больше всего.

Заболел ребёнок.

Не мой — слава богу, тьфу-тьфу-тьфу. У Мари был младший брат в деревне, и кто-то из местных прибежал с новостью: мальчонка горит, кашляет, лекарь уже был, но ничего не помогает.

— Какой лекарь? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается знакомое чувство. То самое, которое заставляло меня вскакивать среди ночи и бежать в больницу.

— Местный, Ваша Светлость. Мэтр Гийом. Он пустил кровь, но мальчику только хуже...

Пустил. Кровь. Ребёнку с температурой.

Я встала так резко, что опрокинула чашку с травяным отваром (чай в этом мире не водился, а кофе был роскошью для королей).

— Где он живёт? Этот мальчик? — Мне уже не сиделось на месте.

— В деревне, Ваша Светлость. Но вам же нельзя... — Мари растерянно смяла край фартука.

— Мне всё можно. Показывай дорогу. — Резкость была от страха за мальчика, а не от храбрости.

Горыныч, дремавший у камина, поднял все три головы.

— Куда это ты собралась? — Джулиус настороженно потянул ко мне шею.

— Лечить. — Я не стала скрывать тревогу.

— Ты? Лечить? — Средняя голова хмыкнула. — С каких пор герцогини занимаются медициной?

— С тех пор, как в этом мире не осталось нормальных врачей.

Я накинула плащ — тяжёлый, шерстяной, воняющий овцами — и пошла к двери.

— Подожди! — Горыныч слетел с кресла и засеменил за мной на своих коротких лапках. — Я с тобой!

— Зачем? — Я остановилась, удивлённая его порывом.

— Затем, что ты — единственный человек за триста лет, который не пытался меня убить. Я должен следить за сохранностью инвестиции.

Инвестиции. Надо же.

— Только не путайся под ногами. — Я придержала дверь, уже благодарная ему за компанию.

— Я никогда не путаюсь! Я — Джулиус Бранинг...

— Валиус Великолепный, да-да. Пошли уже. — Я не смогла сдержать короткую улыбку.

Деревня оказалась в получасе ходьбы — десяток домов, сгрудившихся вокруг колодца, как испуганные цыплята вокруг курицы. Бедность била в глаза: покосившиеся заборы, латаные крыши, чумазые дети, которые при виде меня разбежались, как тараканы от света.

Дом, где жил больной мальчик, был самым маленьким. Внутри — темно, душно, пахнет болезнью и страхом. Женщина — мать, судя по всему — рухнула на колени, как только я вошла.

— Ваша Светлость! Какая честь! Мы не достойны!

— Встань, — сказала я. — Где ребёнок?

Люку, младшему брату Мари, было лет семь. Он лежал на узкой лавке, укрытый какими-то тряпками, и тяжело дышал. Лицо красное, губы сухие, на сгибе локтя — свежая повязка.

Кровопускание. Точно.

Я присела рядом, потрогала лоб — горячий, как печка. Приложила ухо к груди — хрипы. Посмотрела горло — красное, опухшее.

— Когда заболел? — Я смотрела на мать, стараясь не напугать её ещё сильнее.

— Три дня назад, Ваша Светлость. Сначала просто кашлял, а потом... — Она теребила повязку на собственной руке, сбиваясь от волнения.

— Лекарь когда был? — Мне пришлось повторить вопрос медленнее.

— Вчера. Пустил дурную кровь, сказал молиться. — Женщина с надеждой заглянула мне в лицо.

Молиться. Конечно. Универсальный рецепт средневековой медицины: пусти кровь, помолись, а если помрёт — значит, бог прибрал.

— Горыныч, — позвала я. — Иди сюда.

Он выглянул из-под моего плаща, куда забился от посторонних глаз. Мать мальчика взвизгнула и отшатнулась.

— Ч-что это?!

— Это мой... советник. Не обращай внимания. Горыныч, ты что-нибудь знаешь о лечении?

Средняя голова задумалась.

— В моё время драконы не болели. А людей... ну, их не особо лечили. Если человек заболевал — либо выздоравливал сам, либо умирал.

— Полезная информация. Спасибо. — Я с трудом подавила разочарование.

— Всегда пожалуйста. — Джулиус осёкся, наконец заметив моё выражение.

Я выпрямилась и огляделась. Так. Что у нас есть? Изба, очаг, котелок. Какие-то травы сушатся под потолком. Вода в ведре.

— Мне нужна горячая вода, — сказала я матери. — Много. И чистые тряпки, если есть. И мёд — есть мёд?

— Есть немного, Ваша Светлость... — Женщина торопливо кивнула, обрадовавшись хоть какому-то делу.

— Неси всё. — Я постаралась говорить спокойно, чтобы она не металась по избе.

Следующие два часа я занималась тем, чем занималась пятьдесят лет своей жизни — лечила. Без антибиотиков, без капельниц, без всего того, что в моём мире считалось базовым минимумом. Только руки, голова и упрямство.

Я сменила мокрую одежду, устроила мальчика удобнее, проветрила избу и следила за дыханием. Поить удавалось понемногу, когда он просыпался и мог глотать. Ни мёд, ни незнакомые травы не заменяли лекарства от тяжёлой инфекции — это я понимала слишком хорошо. Но уход, тепло без удушающего кутанья и чистая вода были тем, что я могла дать ему сейчас.

К вечеру температура спала.

Мальчик открыл глаза, попросил пить и снова уснул. Дыхание оставалось частым, но уже не таким мучительным. Это было облегчение, ещё не выздоровление.

— Сейчас ему легче, — сказала я матери, сдерживая желание пообещать невозможное. — Но я приду утром. Если опять начнёт задыхаться или перестанет просыпаться — сразу посылайте за мной. И никаких новых кровопусканий.

— Да, Ваша Светлость! Спасибо, Ваша Светлость! Благослови вас боги!

— Богов благодари, когда он полностью выздоровеет. — Я отвела глаза от её благодарного лица.

Я вышла из дома и обнаружила, что на улице собралась толпа. Человек двадцать — мужики, бабы, дети — стояли и смотрели на меня с выражением, которое я не сразу опознала.

Надежда. Это была надежда.

— Ваша Светлость, — выступил вперёд пожилой мужик в латаном тулупе, — а правда, что вы мальца вылечили? Без кровопускания?

— Ему стало легче, — ответила я, ещё прислушиваясь к кашлю за закрытой дверью. — Посмотрим, как пройдёт ночь.

Шёпот прошёл по толпе.

— А у меня спина болит, — сказала какая-то баба. — Уже год. Лекарь говорит — порча...

— Сначала осмотрю, — ответила я, устало потирая поясницу. — По одному слову «спина» причину боли не определишь.

— Чего?..

Я вздохнула. Господи, дай мне сил.

— Приходи завтра в поместье. Посмотрю. — Я устало поправила плащ, но пройти мимо уже не могла.

— Правда?! — Женщина недоверчиво прижала руку к груди.

— Правда. — Я кивнула, отвечая на её надежду.

И тут началось. Со всех сторон полезли люди со своими болячками — у кого зуб болит, у кого живот крутит, у кого дитё не спит ночами. Я стояла посреди этого бедлама и понимала, что только что открыла ящик Пандоры.

— Всё, всё! — Горыныч выбрался из-под плаща и зашипел на толпу. — Герцогиня устала! Приём завтра! Расходитесь!

Удивительно, но подействовало. Люди попятились, кланяясь и бормоча благодарности, и мы наконец смогли уйти.

— Ты, — сказала средняя голова, когда мы отошли достаточно далеко, — только что создала себе очень большую проблему.

— Знаю. — Я смотрела под ноги, чувствуя, как наваливается усталость.

— Местный лекарь тебя возненавидит. — Джулиус говорил уже без прежнего ехидства.

— Переживу. — Я отмахнулась, хотя его тревога передалась и мне.

— А если он нажалуется кому-нибудь важному? — Он не отставал, явно встревоженный.

— Тогда этому важному придётся объяснять, почему его лекарь убивает людей кровопусканием. — Злость помогла мне распрямить плечи.

Горыныч замолчал. Потом левая голова — та, что всегда паниковала — осторожно спросила:

— Т-ты правда врач? Н-настоящий?

— Была. В... другой жизни. — Я отвела взгляд от его внимательных глаз.

— Д-другой жизни?

Я не ответила. Шла по тропинке, слушая хруст снега под ногами, и думала о том, что только что сделала.

Лечила. Без лицензии, без образования (в этом мире), без права. Просто потому что не могла смотреть, как ребёнок умирает от того, что в моём мире лечилось за неделю.

Пятьдесят лет я была врачом. Пятьдесят лет спасала жизни, боролась со смертью, вытаскивала людей с того света. Я думала, что всё закончилось — пенсия, Канары, заслуженный отдых.

А оказалось — только начинается.

Дома меня встретила Габриэла.

Она стояла на крыльце — серьёзная, насупленная, похожая на маленькую сову в своём тёмном платье.

— Ты была в деревне, — сказала она. Не спросила — констатировала.

— Была. — Я остановилась перед дочерью, насторожившись.

— Лечила кого-то? — Она нахмурилась, не собираясь пропускать ответ.

— Лечила. — Я не стала прятать от неё усталые руки.

Она молчала, глядя на меня своими не по-детски взрослыми глазами.

— Раньше ты никогда не лечила, — сказала она наконец. — Раньше ты боялась крови.

Вот чёрт. Марианна боялась крови. А я — забыла об этом.

— Я изменилась, — ответила я осторожно. — После... после всего, что случилось.

— Ты не просто изменилась. — Габриэла спустилась с крыльца и подошла ближе. — Ты стала другим человеком. Совсем другим.

Умная девочка. Слишком умная.

— Это плохо? — Я старалась не показать, как важен мне её ответ.

Она думала. Долго, серьёзно, как взрослая.

— Нет, — сказала она наконец. — Новая ты мне нравится больше. Старая мама всё время плакала. А ты — нет.

У меня сжалось что-то в груди.

— Иди в дом, — сказала я. — Холодно.

Она кивнула и ушла. А я осталась стоять на крыльце, глядя на закат, и думала о том, что эта девочка — не моя дочь, нет, не моя — только что сказала мне самые важные слова за всю неделю.

«Новая ты мне нравится больше».

Может, в этом и есть смысл? Может, поэтому я здесь?

Горыныч выбрался из-под плаща и уселся рядом.

— Она права, знаешь, — сказала средняя голова. — Ты — не та женщина, которая жила здесь раньше. Я это чувствую.

— И что ты чувствуешь? — Я посмотрела на него слишком резко.

— Что-то... старое. Мудрое. — Он склонил голову набок. — Как будто в молодом теле живёт древняя душа.

Я усмехнулась.

— Мне семьдесят пять лет, Горыныч. Это достаточно древне для тебя?

— Семьдесят пять? — Все три головы уставились на меня. — Ты... ты шутишь?

— Нет. — Мне вдруг стало легче от этого короткого признания.

Молчание.

— Это, — медленно сказала средняя голова, — многое объясняет.

— Что именно? — Я устало усмехнулась.

— Почему ты не боишься. Почему командуешь так, будто делала это всю жизнь. Почему смотришь на всех нас — на этот мир, на драконов, на магию — как на... как на...

— Как на работу? — В груди потеплело от знакомого слова.

— Да! Именно! — Джулиус оживился, обрадованный тем, что его поняли.

Я пожала плечами.

— Потому что это и есть работа. Новая работа. Не та, которую я планировала, но... какая разница? Работа есть работа. Нужно делать — и делаешь.

Горыныч молчал. Потом левая голова тихо сказала:

— Т-ты странная. Но хорошая странная.

— Спасибо, Бранинг. — Я улыбнулась левой голове, и она растерялась ещё сильнее.

— М-меня зовут не... — Он осёкся. — П-подожди. Ты запомнила моё имя?

— Конечно. Джулиус — средняя голова, главный зануда. Бранинг — левая, паникёр. Валиус — правая, пироманьяк.

Тишина. Потом — впервые за всё время — все три головы заговорили одновременно, и в их голосах было что-то похожее на... удивление?

— Никто никогда не запоминал наши имена, — сказала средняя голова. — Все звали нас просто «трёхголовый уродец».

— Ну, вы и есть трёхголовый уродец. Но уродец с именами. — Я смягчила насмешку улыбкой, давая ему возможность ответить тем же.

И тут случилось невероятное.

Горыныч засмеялся.

Все три головы — хриплым, скрипучим, совершенно недраконьим смехом — но засмеялись.

— Ты, — сказал Джулиус, отсмеявшись, — ты мне нравишься, древняя душа в молодом теле. Ты — первый приличный человек за триста лет.

— Польщена. — Я не скрыла улыбки.

— Не стоит. Конкуренция была невысокой. — Он с довольным видом отвёл глаза.

Я фыркнула. Он фыркнул — всеми тремя носами.

И мы пошли в дом, где нас ждал ужин, тёплый камин и две девочки, которые — я наконец позволила себе это признать — становились мне не чужими.

Не дочерьми. Нет, до этого ещё далеко.

Но уже — не чужими.

Глава 6

Прошла неделя.

Нет, вру. Прошла вечность, растянутая на семь дней.

После моего визита в деревню жизнь изменилась. Теперь каждое утро у крыльца поместья собиралась очередь — как в советской поликлинике, только без талончиков и хамоватых регистраторш. Крестьяне приходили со всей округи: кто с больным зубом, кто с гнойной раной, кто с жалобами на «порчу», которая при ближайшем рассмотрении оказывалась банальным несварением желудка.

Я осматривала, перевязывала, учила мыть руки и кипятить перевязочный материал. Без антибиотиков, рентгена и лаборатории приходилось особенно хорошо помнить, где кончаются мои возможности. Люка я навещала ещё несколько дней; он поправлялся медленно. Позже привезли другого мальчика, Пьера, с тяжёлой лихорадкой — за ним пришлось следить три ночи. Такие случаи давали мне известность, которой я не искала, и страх: однажды одного ухода окажется мало.

— Ты превращаешь это поместье в лечебницу, — ворчал Горыныч, наблюдая, как я вправляю вывих очередному мужику, который умудрился свалиться с лошади.

— И что? — Я отозвалась, не отпуская руку пациента.

— Герцогини не занимаются медициной. Это неприлично. — Джулиус поджал губы, будто цитировал ненавистное правило.

— Плевать. — Я устало качнула головой.

— Тебе на всё плевать? — В его ворчании слышалось любопытство.

— Почти. — Я улыбнулась ему краем рта.

Он фыркнул — всеми тремя носами — и улёгся у камина, демонстративно повернувшись ко мне хвостом. Обиделся. Ничего, переживёт.

Но знаете, что меня действительно беспокоило? Не крестьяне с их болячками. Не отсутствие нормальных лекарств. Не даже Горыныч с его вечным нытьём.

Дети.

Мои... нет, не мои. Эти дети. Габриэла и Жизель.

С ними было что-то не так.

Габриэла замкнулась.

Нет, она и раньше была не самым разговорчивым ребёнком — серьёзная, взрослая не по годам, с этим её пронизывающим взглядом, от которого хотелось проверить, застёгнуты ли пуговицы. Но теперь она стала как каменная стена. Сидела в углу, читала какие-то книги, на вопросы отвечала односложно.

— Погуляем? — спросила я, стараясь не заглядывать в книгу через её плечо.

— Не хочу. — Габриэла перевернула страницу, хотя я видела: она не читает.

Я поставила рядом тарелку. Она молча отодвинула её к краю стола.

И всё. Никаких эмоций. Никаких слёз. Никаких истерик. Просто — стена.

Я видела таких детей в больнице. Тех, кто пережил что-то страшное и закрылся, как улитка в раковине. Они не плакали, не кричали, не просили о помощи. Просто сидели и смотрели в одну точку, а внутри — внутри всё горело.

Габриэла горела. Я это чувствовала.

Но как достучаться до ребёнка, который не хочет, чтобы до него достукивались?

С Жизель было по-другому.

Она не замкнулась. Она... рисовала.

Ещё на третий день в поместье я нашла её в детской, склонившуюся над листом бумаги. Подошла, заглянула через плечо — и у меня оборвалось сердце.

Маленький свёрток. Белая ткань. Закрытые глазки.

Братик.

Она рисовала мёртвого братика.

— Жизель, — я присела рядом, стараясь говорить спокойно, — что ты рисуешь?

— Братика. — Она не подняла головы. — Чтобы не забыть, какой он был.

— Ты... ты его видела? — Я замерла, не решаясь коснуться рисунка.

— Нянюшка показала. Перед тем как унесли. — Она аккуратно дорисовала складку на ткани. — Он был красивый. Маленький и красивый.

Я сглотнула. Комок в горле мешал говорить.

— Жизель, солнышко... — Сказать что-нибудь утешительное оказалось мучительно трудно.

— Я посажу ему цветы, — продолжала она, будто не слыша. — Красные. Он же Сент-Клер, а у Сент-Клеров цвета красные. Так папа говорил.

Папа. Который сейчас пьёт где-то в замке и оплакивает потерянное.

— Хорошо, — выдавила я. — Весной посадим.

Она наконец подняла голову. Посмотрела на меня своими огромными глазами — синими, как у Марианны, как у меня теперь.

— Мама, а братик нас видит? С неба?

Я не знала, что ответить. Я — врач, материалист до мозга костей, атеистка с сорокалетним стажем. Что я могла сказать шестилетнему ребёнку о смерти?

— Думаю, да, — соврала я. — Думаю, видит.

Она кивнула, успокоенная, и вернулась к рисунку.

А я вышла из комнаты и долго стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене.

Эти дети были сломаны. Обе. По-разному, но сломаны.

И я понятия не имела, как их починить.

Письмо пришло на пятый день этой недели.

Гонец — молоденький парнишка на взмыленной лошади — примчался утром, когда я как раз принимала очередного пациента с «порчей» (подозревала камни в почках, но проверить было нечем).

— Послание для Её Светлости герцогини де Сент-Клер! — выпалил он, протягивая свиток с печатью.

Печать была знакомой — герб Сент-Клеров, дракон с расправленными крыльями. Сердце дёрнулось — и тут же успокоилось. Почерк на свитке был женский, аккуратный. Не Арман. Свекровь.

Я отпустила пациента, села у окна и развернула письмо.

«Дорогая Марианна,

Пишу тебе с тяжёлым сердцем. Арман совсем плох. Пьёт с утра до ночи, не выходит из кабинета, не отвечает на письма. Слуги говорят, что он разговаривает сам с собой — зовёт тебя, просит прощения.

Августина де Вуалон вернулась в столицу и распускает слухи. Говорит, что ты сошла с ума от горя, что бросила мужа, что живёшь в глуши как отшельница. При дворе уже шепчутся.

Я не прошу тебя вернуться. После того, что случилось, ты имеешь право на гнев. Но подумай о детях. Им нужен отец — пусть даже такой, какой есть.

Элеонора»

Я перечитала письмо дважды. Потом — трижды.

Арман пьёт. Арман разговаривает сам с собой. Арман зовёт меня.

И что? Что я должна чувствовать? Жалость? Удовлетворение? Злорадство?

Ничего. Я чувствовала — ничего. Пустоту. Как будто речь шла о постороннем человеке, а не о муже. Не о мужчине, из-за которого я потеряла ребёнка.

— Плохие новости? — Горыныч подобрался ближе, вытягивая все три шеи, чтобы заглянуть в письмо.

— Новости. — Я сложила свиток и убрала в карман. — Просто новости.

— Твой муж пьёт, — констатировал Джулиус. Он явно успел прочитать. — Страдает. Мучается.

— И? — Я напряглась, заранее ожидая уговора.

— И ничего. Просто отмечаю факт. — Средняя голова склонилась набок. — Ты могла бы вернуться. Простить его. Жить как раньше.

— Могла бы. — Я ответила сухо, стараясь закрыть разговор.

— Но не хочешь. — Джулиус следил за мной настороженно.

— Не хочу. — Я сжала письмо в кармане.

Он молчал, разглядывая меня своими жёлтыми глазами.

— Почему? — спросил он наконец.

— Потому что «как раньше» — это то, что убило ребёнка. — Я встала, отряхивая юбку. — Хватит болтать. У меня пациенты.

— Ты уходишь от разговора. — В его голосе появилась досада.

— Я ухожу к работе. Это разные вещи. — Мне самой не понравилось, как резко это прозвучало.

Горыныч фыркнул, но больше не спорил.

В тот вечер случилось то, чего я не ожидала.

Я сидела в гостиной, разбирая травы, которые притащила из леса. Горыныч дремал у камина, Мари гремела посудой на кухне. Тишина, покой, почти идиллия.

И тут — крик.

Детский крик, полный ужаса и боли.

Я вскочила так быстро, что опрокинула стол с травами. Бросилась наверх, перепрыгивая через ступеньки.

Крик доносился из детской.

Я влетела в комнату — и замерла на пороге.

Жизель стояла в углу, прижимая к груди своего плюшевого медведя. А Габриэла...

Габриэла стояла посреди комнаты, сжимая в руках разорванный рисунок. Тот самый — с братиком. Её лицо было красным, глаза — бешеными.

— Он не красивый! — кричала она. — Он мёртвый! Мёртвый! И не надо его рисовать!

— Габи, нет! — Жизель плакала, тянулась к обрывкам рисунка. — Это мой братик! Отдай!

— У тебя нет братика! Он умер! ИЗ-ЗА ПАПЫ! ИЗ-ЗА ЭТОЙ РЫЖЕЙ ВЕДЬМЫ!

Она швырнула обрывки на пол и топнула ногой. Раз, другой, третий — втаптывая рисунок в доски.

— Хватит! — Я шагнула вперёд, схватила Габриэлу за плечи. — Хватит, слышишь?!

Она вырвалась — с силой, которой я не ожидала от десятилетнего ребёнка — и отскочила к стене.

— Не трогай меня! Ты не моя мама! Моя мама была другая! Она плакала, она обнимала нас, а ты — ты холодная! Как камень!

Удар. Прямо в сердце.

— Габриэла... — Я сделала шаг к ней и остановилась, боясь напугать.

— Ты даже не плакала! Когда братик умер — ты не плакала! Просто лежала и смотрела! Как будто тебе всё равно!

— Мне не всё равно. — Я едва узнала собственный голос.

— Врёшь! — Она всхлипнула — первый раз за всю неделю. — Все врут! Папа врал, что любит маму, а сам целовался с той рыжей! Ты врёшь, что тебе не всё равно! Все врут!

И она разрыдалась.

Не тихо, не сдержанно — громко, навзрыд, как плачут дети, когда уже не могут держать всё в себе. Слёзы текли по её щекам, плечи тряслись, а я стояла и не знала, что делать.

Жизель тоже плакала — тихо, забившись в угол со своим медведем.

Две сломанные девочки. Две маленькие жертвы взрослых ошибок.

— Иди сюда, — сказала я.

Габриэла замотала головой.

— Иди сюда, — повторила я. — Пожалуйста.

Она не двинулась. Стояла у стены, дрожащая, зарёванная, похожая на маленького загнанного зверька.

Тогда я сделала то, чего не делала уже очень давно. Ни в этой жизни, ни в прошлой.

Я опустилась на колени. Прямо на пол, на грязные доски, на растоптанный рисунок.

— Ты права, — сказала я тихо. — Я не плакала. Не при вас. Но это не значит, что мне всё равно.

Габриэла смотрела на меня — недоверчиво, настороженно.

— Когда... когда мне было тридцать восемь лет, — я не знала, зачем говорю это, но слова сами выливались наружу, — я тоже потеряла ребёнка. Упала незадолго до родов, и... — Я сглотнула. — После этого я разучилась плакать. Не потому что не больно. Потому что если начну — не остановлюсь.

Тишина. Только всхлипы — Габриэлы, Жизель.

— Тебе было тридцать восемь? — прошептала Габриэла. — Но тебе же двадцать семь...

Чёрт. Проговорилась.

— Это... это была другая жизнь, — выкрутилась я. — Во сне. Мне снилось, что я старая, что прожила много лет... Неважно. Важно то, что я понимаю. Понимаю, как больно терять. И как страшно, когда всё, во что веришь, рушится.

Габриэла молчала. Смотрела на меня своими красными от слёз глазами.

— Я не буду врать, что всё наладится, — продолжала я. — Не буду говорить, что папа хороший и просто ошибся. Не буду делать вид, что ничего не случилось. Но я буду рядом. Слышишь? Буду рядом, что бы ни произошло.

Она стояла ещё секунду. Две. Три.

А потом — бросилась ко мне.

Её тонкие руки обхватили мою шею, мокрое лицо уткнулось в плечо. Она плакала — громко, отчаянно, выплёскивая всё, что копилось эту неделю.

Я обняла её. Прижала к себе. И почувствовала, как к нам прижимается что-то маленькое — Жизель, выбравшаяся из своего угла.

Мы сидели на полу — все трое — и плакали. Нет, они плакали. А я... я просто держала их. Крепко. Как будто от этого зависела жизнь.

Может, и зависела.

Когда слёзы закончились, мы так и остались сидеть на полу. Жизель заснула, свернувшись калачиком у меня на коленях. Габриэла привалилась к моему боку, ещё всхлипывая время от времени.

— Мама, — прошептала она, — а папа правда нас больше не любит?

— Папа... — Я вздохнула. — Папа вас любит. Просто он сейчас... болеет. Болеет виной.

— Это как? — Габриэла подняла на меня влажные глаза.

— Это когда человек сделал что-то плохое и не знает, как исправить. И от этого ему так плохо, что он не может нормально жить. — Я осторожно выбирала слова, не желая взваливать на неё отцовскую вину.

Она думала над этим.

— А он исправит? — Она спросила с надеждой, которую пыталась спрятать.

— Не знаю. Надеюсь. — Я погладила её по плечу.

— А ты его простишь? — Теперь она смотрела прямо на меня.

Вопрос на миллион. Вопрос, на который у меня не было ответа.

— Не знаю, — честно сказала я. — Сейчас — нет. Потом... посмотрим.

Габриэла кивнула. Кажется, её устроил честный ответ больше, чем сладкая ложь.

— Мама, — она зевнула, — а можно мы будем спать с тобой? Сегодня?

— Можно. — От этой просьбы внутри что-то болезненно оттаяло.

— И Юлик тоже? — Она робко оглянулась на дверь.

Я посмотрела на дверь. Горыныч сидел на пороге — все три головы одинаково виноватые — и делал вид, что просто случайно тут оказался.

— И Юлик тоже. — Я кивнула дракону, приглашая подойти.

Он просочился в комнату, стараясь не шуметь, и устроился у моих ног.

— Я просто следил за безопасностью, — шепнул Джулиус и отвернулся, пряча влажные глаза.

— Знаю. — Я осторожно коснулась его шеи. — Побудь с нами тихо.

Он заткнулся. Но я видела, как блестят его глаза в темноте. Все шесть.

Мы сидели на полу детской — я, две девочки и трёхголовый дракон — и это было... странно. Странно и правильно одновременно.

— Спасибо, — прошептала Габриэла уже совсем сонно.

— За что? — Я наклонилась к ней, едва разбирая сонный шёпот.

— За то, что не врёшь. Взрослые всегда врут. А ты — нет.

У меня защипало в глазах.

— Спи, — сказала я. — Завтра будет новый день.

Она заснула. Жизель давно спала. Горыныч тоже притих — только иногда вздрагивал во сне и бормотал что-то про огонь.

А я сидела и думала о письме, которое лежало в кармане. О муже, который пил и звал меня. О детях, которые только что выплакали свою боль.

И о том, что, кажется, я начинаю привязываться.

К этим девочкам. К этому дому. К этой жизни.

К этому трёхголовому недоразумению, которое храпело у моих ног.

«Осторожно, Оксана Александровна, — сказала я себе. — Так и сердце можно потерять».

Но было уже поздно.

Кажется, я его уже теряла.

Глава 7

Знаете, что самое паршивое в материнстве? Нет, не бессонные ночи — к ним привыкаешь. Не детские болезни — их лечишь. И даже не бесконечные «почему», от которых хочется биться головой об стену.

Самое паршивое — это когда твоего ребёнка обижают. И ты ничего не можешь сделать.

Хотя нет. Вру. Можешь. Ещё как можешь.

После той ночи на полу детской что-то изменилось. Габриэла больше не смотрела на меня как на врага народа. Жизель перестала вздрагивать каждый раз, когда я входила в комнату. Мы не стали счастливой семьёй из рождественской открытки — до этого было как до Луны на четвереньках — но лёд треснул.

Треснул — и потёк талой водой.

Прошла неделя. Я продолжала принимать больных, Горыныч продолжал ворчать, дети продолжали... быть детьми. Габриэла даже начала выходить из комнаты без понуканий. Прогресс!

А потом случилось то, что случилось.

День начался как обычно — с очереди у крыльца и с ворчания Горыныча.

— Опять эти крестьяне, — бубнила средняя голова, наблюдая из окна. — Опять будут жаловаться на животы и просить чудес. Как будто ты — святая, а не обычная...

— Необычная, — поправила я, завязывая фартук. — Я необычная женщина. Ты сам говорил.

— Я говорил «странная». Это разные вещи. — Джулиус важно отвернулся от моей улыбки.

— Угу. Иди завтракать. — Я подтолкнула к нему миску, уже не сердясь.

Он фыркнул, но послушался. Завтрак в исполнении Мари был так себе — каша, хлеб, что-то похожее на масло — но Горыныч не жаловался. После трёхсот лет на мышах любая еда казалась ему деликатесом.

Я вышла на крыльцо, готовая к очередному раунду средневековой медицины.

И замерла.

В очереди стоял не только обычный сброд — бабки с «порчей», мужики с похмелья, матери с сопливыми детьми. Там был староста. Толстый, красномордый, с выражением лица человека, который пришёл устраивать скандал.

— Ваша Светлость! — Он выступил вперёд, расталкивая остальных. — Требую справедливости!

Требует он. Надо же. В мои времена за такой тон можно было и по морде получить — правда, не от врача, врачи у нас интеллигентные. Но очень хотелось.

— Слушаю, — сказала я ровно.

— Ваша дочь! — Он ткнул пальцем куда-то в сторону. — Эта... эта девка напугала моего сына до полусмерти!

Девка? Он назвал мою... то есть Марианнину... то есть...

Ладно. Он назвал Габриэлу девкой.

— Подробнее, — процедила я сквозь зубы.

— Мой Пьер — добрый мальчик, воспитанный, послушный! — Староста раздувался от праведного гнева, как жаба перед дождём. — А ваша... ваша дочь на него напала! Глаза светились красным! Шипела, как змея! Он до сих пор заикается!

Глаза светились красным.

Я вспомнила то, что знала Марианна — про драконью кровь, про древний род, про то, что дети Армана могут унаследовать... кое-что.

— Где это произошло? — Я заставила себя дослушать его, прежде чем отвечать.

— На рынке! При всём народе! — Староста обвёл рукой толпу, ища поддержки. — Все видели! Все скажут!

Толпа молчала. Смотрела то на меня, то на старосту, то куда-то в сторону — туда, где я наконец заметила знакомую фигурку.

Габриэла.

Она стояла у угла дома, бледная как мел, с трясущимися руками. Рядом — Мари, которая пыталась её успокоить.

Наши глаза встретились. В её взгляде было... что? Страх. Вина. И отчаянная надежда — на что?

На то, что я её защищу?

Или на то, что я её не выдам?

— Подожди здесь, — бросила я старосте и пошла к дочери.

Да. К дочери. Как-то само получилось.

— Что случилось? — Я присела перед Габриэлой, заглядывая ей в лицо. — Только правду.

Она молчала. Губы дрожали.

— Габриэла. Я не буду злиться. Просто расскажи. — Я держала ладони открытыми, чтобы она не боялась подойти.

— Он... — Её голос был еле слышен. — Он говорил...

— Что говорил? — Я сдержала гнев, предназначенный совсем не ей.

— Что папа — рогоносец. Что мама — истеричка, которая бросила мужа. Что братик умер, потому что мама согрешила с кем-то, и боги её наказали...

Сукин сын.

Нет, серьёзно. Этому Пьеру — сколько ему? Десять? Двенадцать? — кто-то вложил в голову эту мерзость. И я примерно догадывалась, откуда ветер дует.

Августина. Её слухи докатились даже сюда, в эту глушь.

— И что ты сделала? — Мне пришлось говорить медленнее, чем хотелось.

Габриэла сглотнула.

— Я... я разозлилась. Очень сильно. И потом... — Она посмотрела на свои руки. — Потом стало горячо. Внутри. Как будто огонь. И глаза... я не специально! Честно! Оно само!

Драконья кровь. Пробуждается в моменты сильных эмоций. Классика жанра — если верить фэнтезийным книжкам, которые я в прошлой жизни презирала, а теперь, видимо, в одной из них живу.

— Ты его ударила? — Я тревожно оглядела её пальцы.

— Нет! Только... только посмотрела. И он заплакал. — Габриэла испуганно замотала головой.

Посмотрела. С красными светящимися глазами. На мальчишку, который оскорблял её семью.

Знаете что? Молодец.

— Подожди здесь, — сказала я и выпрямилась.

Пора было разбираться со старостой.

Он всё ещё стоял у крыльца, багровый от возмущения, в окружении любопытной толпы. При моём появлении замолчал на полуслове — видимо, рассказывал очередную версию «нападения».

— Значит так, — начала я тем голосом, которым в прошлой жизни разговаривала с особо наглыми пациентами. — Ваш сын оскорбил мою дочь. Публично. При свидетелях. Оскорбил её отца, мать и память о погибшем брате.

— Но... — Староста попытался вставить возражение и осёкся.

— Я не закончила. — Голос стал ещё холоднее. — Он назвал герцога де Сент-Клер рогоносцем. Это, между прочим, оскорбление дворянской чести, за которое в этом королевстве полагается... что там полагается, Мари?

Мари пискнула:

— К-каторга, Ваша Светлость. Или порка. Для простолюдинов.

— Вот. Каторга или порка. — Я улыбнулась старосте — той улыбкой, от которой в поликлинике пациенты начинали нервно оглядываться на дверь. — Так что радуйтесь, что моя дочь только посмотрела на вашего сына. Могла бы и укусить.

Староста побледнел. Потом побагровел. Потом снова побледнел — его лицо меняло цвета, как светофор в час пик.

— Вы... вы угрожаете?! — Он отступил, и возмущение стало похоже на страх.

— Я констатирую факты. — Я сделала шаг к нему, и он попятился. — Ваш сын распространял грязные сплетни о моей семье. Откуда он их взял — вопрос интересный. Может, от вас? Может, вы тоже считаете, что герцог — рогоносец, а я — истеричка?

— Н-нет! Конечно, нет! Я бы никогда... — Староста уже не смотрел мне в глаза.

— Тогда советую провести воспитательную беседу со своим отпрыском. — Я развернулась к толпе. — И это касается всех. Слухи о моей семье — это оскорбление рода Сент-Клер. Алых Драконов, если кто забыл. — Я выдержала паузу. — Вопросы есть?

Вопросов не было.

Староста что-то промямлил и ретировался так быстро, что только пятки сверкали. Толпа рассосалась следом — видимо, сегодняшние болячки резко перестали казаться такими уж срочными.

Я осталась одна на крыльце. Ну, почти одна.

— Мама?

Габриэла стояла за моей спиной. Глаза — огромные. Губы — всё ещё дрожат. Но на лице — что-то новое.

Удивление. И... надежда?

— Ты... ты защитила меня? — Габриэла произнесла это так, будто боялась ошибиться.

— Ты моя дочь, — сказала я просто. — Конечно, защитила.

Пауза.

— Но раньше... раньше ты никогда так не делала. Когда другие дети дразнились, ты говорила «не обращай внимания» и «будь выше этого». — Она с трудом выдержала мой взгляд.

Ну да. Потому что Марианна была мягкой, нежной, воспитанной герцогиней, которая считала, что аристократы не опускаются до скандалов с чернью.

А я — семидесятипятилетняя русская бабка, которая за полвека в медицине научилась одной простой истине: если не защитишь себя сам — никто не защитит.

— Я изменилась, — сказала я. — Помнишь?

Габриэла смотрела на меня ещё секунду. Две. Три.

А потом — бросилась обниматься.

Сама потянулась ко мне. Прогресс!

— Спасибо, — прошептала она мне в плечо. — Спасибо, мама.

И знаете что? От этого «мама» в груди стало тепло.

Даже слишком тепло. Подозрительно тепло.

«Осторожно, Оксана Александровна», — напомнила я себе. Но было уже поздно.

Вечером я обнаружила Жизель в подвале.

Не одну — с Горынычем. Они сидели в углу, освещённые огарком свечи, и о чём-то шептались.

Я замерла на лестнице, не желая прерывать.

— ...а однажды, ещё до рождения братика, папа улетел искать маму, — рассказывала Жизель, прижимая к себе плюшевого медведя. — Он был очень красивый, когда летел. Весь красный, с золотыми крыльями.

— Красный — это хороший цвет, — согласилась средняя голова Горыныча. — Цвет огня. Цвет силы.

— А ты умеешь летать, Юлик? — Жизель заглянула ему под крыло с доверчивым любопытством.

Молчание. Потом — неловкое покашливание.

— Раньше умел, — признал Джулиус. — Когда был... сильнее. Недалеко, но летал.

— А сейчас? — Она осторожно коснулась края крыла.

— Сейчас... крылья маловаты. — Джулиус произнёс это с досадой.

Он расправил крылья — действительно крошечные, похожие на недоразвитые закрылки. Жизель серьёзно их осмотрела.

— Может, они вырастут? — предположила она. — Мне нянюшка говорила, что я тоже вырасту. Что сейчас я маленькая, а потом стану большая, как мама.

— М-может, — неуверенно отозвалась левая голова — Бранинг. — М-мы ведь тоже когда-то были м-маленькими...

— А потом перестали расти, — мрачно закончила средняя.

— Почему? — Жизель замерла, почувствовав, что спросила о больном.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Потому что нас не кормили, — сказал Джулиус наконец. — Не любили. Не хотели, чтобы мы были.

Жизель нахмурилась — так серьёзно, как умеют только шестилетние дети.

— Это неправильно, — заявила она. — Всех нужно любить. И кормить. Даже если они маленькие и с тремя головами.

Горыныч молчал. Все три головы смотрели на эту крошку с выражением, которое я бы назвала... растерянностью?

— Ты странная человеческая особь, — сказала средняя голова наконец.

— Я не странная. Я — Жизель!

— Это одно и то же. — В его ворчании уже пряталась улыбка.

— Неправда! — Она надулась. — Странные — это те, кто не любит драконов. А я люблю. Значит, я нормальная.

Логика, конечно, железобетонная. Но попробуй поспорь с шестилетним ребёнком.

Горыныч, видимо, тоже это понял. Он вздохнул — всеми тремя носами — и неловко придвинулся ближе к Жизель.

— Ладно, — буркнул Джулиус. — Ты — нормальная. Я — странный. Договорились.

— Договорились! — Она просияла и обняла его — прямо так, с тремя головами и всеми когтями. — Ты мой друг, Юлик. Самый лучший.

И тут я увидела нечто невероятное.

Правая голова — Валиус, тот самый пироманьяк, который обычно мечтал только о поджогах — тихо прошептала:

— Друг... У меня никогда не было друга.

— Теперь есть, — серьёзно ответила Жизель. — И я тебя никогда не брошу. Обещаю.

Я тихо поднялась по лестнице, не желая нарушать этот момент.

На душе было... странно. Тепло и больно одновременно.

Эта девочка — шестилетний ребёнок, потерявший брата, с отцом-алкоголиком и матерью, которая вдруг стала кем-то другим — умудрялась дарить любовь существу, которое триста лет никто не любил.

Может, не всё так плохо с этим миром. Может, в нём ещё остались чудеса.

Письмо от Армана пришло на следующий день.

Гонец был другой — не тот молоденький парнишка, что привозил послание от свекрови. Этот был старше, солиднее, в ливрее с гербом Сент-Клеров. И свиток, который он протянул, был запечатан личной печатью герцога.

Я взяла письмо, отпустила гонца и долго стояла, глядя на красный воск с отпечатком дракона.