Ри Хван
III - Сад душ

Пролог

Лаванда темнела первой — с сиреневого на свинцовый, будто впитывала сумерки через края лепестков, и этот переход от света к тени занимал так много времени, что Элеонора успела выпить полкружки ромашкового чая, прежде чем заметила, как розы начали закрываться. Они делали это нехотя, медленно складывая лепестки, и в этом упрямстве было что-то знакомое, почти человеческое.

Она сидела на крыльце в старом плетёном кресле, которое помнило её мать, и смотрела, как мята начинает светиться: сначала слабо, у самой земли, будто кто-то зажигал крошечные зелёные лампочки под корнями, а потом ярче, так что каждый лист наливался изнутри мерцающим огнём. Она видела это свечение сотни раз, но всё равно каждый раз думала: вот бы Беатриче это увидела. А потом она одёргивала себя, потому что жалость к себе была роскошью, которую она не могла себе позволить уже лет десять, с тех пор как сердце начало шалить, и доктор сказал «меньше соли и меньше переживаний».

Она поставила кружку на перила крыльца, и донышко глухо стукнуло о дерево — звук получился такой, будто кто-то негромко хлопнул в ладоши. Пальцы её гладили шершавую керамику, хотя кружка уже давно остыла и ромашка внутри стала горькой и тёплой.

— Ты слишком стара для обид, — сказала она себе вслух и услышала, как голос прозвучал глухо, съеденный цикадами, которые стрекотали так, будто хотели разорвать вечер на куски.

Воздух ещё хранил тепло дня — тяжёлое, замешанное на пыли и оливковом масле дыхание земли, и когда Элеонора закрыла глаза, она почувствовала, как от роз тянет мёдом и чем-то горьким, напоминающим кору и старые письма, а из лавандового поля доносился сладкий, чуть приторный запах, от которого всегда хотелось спать. Мята пахла остро, почти агрессивно — так пахнут воспоминания, когда они лезут без спроса, и этот запах щипал ноздри, заставляя чихать.

Она уже собралась встать, оперлась руками о колени, готовясь поднять тяжесть своего семидесятитрёхлетнего тела, когда калитка издала звук, похожий на всхлип — старая петля, которую Марко обещал смазать уже месяц назад, застонала так жалобно, будто её ударили. Элеонора замерла с полусогнутой спиной и повернула голову. В проёме калитки стоял Альдо, и она узнала его не сразу — он похудел, сгорбился, и в сумерках его силуэт казался кучей тряпья, повешенной на колышек для огорода. Но походку она помнила: перекат с пятки на носок, как у человека, который всю жизнь ходит по гравию без тапочек. Сейчас он стоял на одной ноге, потому что туфля на левой болталась на шнурке, волочась по земле, и при каждом его неловком движении эта туфля издавала шаркающий звук, будто кто-то тёр наждачной бумагой.

— Где Джульетта? — спросил он, и голос у него был сорванный, будто он кричал до этого долго, а потом сорвал связки и теперь говорил одним горлом, без помощи голосовых складок.

Он не смотрел на Элеонору, когда задавал этот вопрос — его взгляд уходил куда-то вбок, на розовый куст, который рос у самой калитки, и он водил пальцем по косяку, оставляя на старой краске грязный след.

Элеонора медленно выпрямилась, и её колени хрустнули — она поморщилась от этого звука, но ничего не сказала, только поправила кофту на плечах, одёрнула её, чтобы не висела мешком, и провела ладонью по волосам, собирая их в хвост. Она спустилась по ступеням, держась за перила, потому что правая нога иногда подкашивалась, и каждый шаг отдавался в пояснице.

— Где площадь? — спросил Альдо уже громче, и он дёрнул головой так резко, что седые волосы упали ему на лоб, — Мы договорились встретиться у фонтана, она сказала, будет в красном.

Его взгляд на секунду коснулся лица Элеоноры и сразу ушёл в сторону, будто он боялся задержаться на ней. Женщина подошла к нему вплотную и взяла его под локоть — осторожно, но твёрдо, чтобы он чувствовал, что его держат, но не боялся, что его схватили. Кость под тонкой кожей казалась птичьей, и она слегка сжала пальцы, давая ему понять, что она здесь и что он не один.

— Альдо, ты опять заблудился, — сказала она, и в её голосе не было ни жалости, ни укора — только констатация факта, такая же спокойная, как если бы она сказала «сегодня вторник».

Он отдёрнул руку, шагнул назад, прикрывая лицо рукавом разорванной куртки — рукав висел на одной нитке, и когда Альдо поднял его, стала видна бледная кожа предплечья с синяками и царапинами. Его дыхание участилось, и он часто заморгал, будто пытался прогнать соринку.

— Кто вы? — спросил он, и в этом вопросе прорезалось то детское, беспомощное, когда человек не понимает, можно ли доверять, и мечется между страхом и надеждой.

Элеонора не двинулась с места. Она убрала руки за спину, сложила их в замок, показывая, что она не тянется к нему, не хочет схватить или удержать силой. Она смотрела ему прямо в глаза и ждала, пока его дыхание успокоится.

— Я та, у кого в саду растёт мята, — сказала она, и её голос был таким же спокойным, как если бы она представилась на воскресной мессе.

Альдо опустил рукав, и его лицо медленно, будто с трудом, повернулось к ней. Он посмотрел на неё — впервые за весь разговор прямо, в глаза, и в этом взгляде не было безумия, только усталость и какая-то детская благодарность, которая не умеет выразить себя словами.

— Тогда я пойду с вами, — сказал он тихо, почти шёпотом, и в его голосе не было вопроса — только согласие, только принятие того, что эта женщина с сухими руками и спокойным голосом знает что-то, чего он не знает, и он готов за ней идти, потому что больше некуда.

Внутри Элеоноры кольнуло. То самое чувство, когда человек настолько доверяет тебе, что ты начинаешь бояться этого доверия, потому что ты не святая, не доктор, не священник, ты просто бабка, которая пьёт ромашковый чай и смотрит, как светятся кусты. Какое право она имеет вести за собой кого-то? Она не знала ответа, но она взяла Альдо за руку — не за локоть, а именно за руку, сцепив свои морщинистые пальцы с его грязными, тёплыми и липкими от пота. Он не сопротивлялся, только перебирал ногами, шаркая, и где-то по дороге к дому вторая туфля отвалилась совсем, но он даже не заметил.