Птица Феникс. Рождение в огне

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Имена героев этой книги изменены. Это сделано для того, чтобы защитить частную жизнь реальных людей, чьи истории легли в основу повествования. События переданы максимально честно, но детали, способные указать на конкретных лиц, намеренно изменены.

Эта книга — не просто история моей жизни. Это свидетельство того, что человек способен выдержать намного больше, чем ему кажется. Разрушение — не конец, а начало чего-то нового. Боль может стать топливом, а трудности — учителями.

Я прошла через то, чего не пожелаю никому. Потеряла сестру. Жила в нищете. Подвергалась травле. Ухаживала за братом-инвалидом, будучи ребёнком сама. Каждый раз, когда жизнь ставила меня на колени, вставала и шла дальше.

Эту книгу пишу для тех, кто сейчас на грани. Для тех, кто думает, что выхода нет. Для тех, кто забыл, какой силой обладает.

В каждой главе оставила для вас урок — не нравоучение, а то, что вынесла из каждого испытания. Это моя формула стойкости. Пользуйтесь ею.

Выход есть всегда. Проверила это на себе.

---

ПРОЛОГ

Я родилась в самую длинную ночь в декабре 1985 года, в небогатой семье обычных рабочих на заводе, в очень маленьком городке Тульской области. В самый холодный и, наверное, самый честный месяц, когда природа не притворяется цветущей, а показывает всё как есть: голые ветки, чистый лёд и пронзительное, как правда, низкое небо.

Мои родители работали на одном заводе: папа — инженер-конструктор, мама — технолог. Их жизни сплетались дважды — дома и на работе. Наверное, это и есть любовь: дышать одним заводским воздухом и всё равно не уставать друг от друга.

Отец умел создавать миры на бумаге. Чертёж, линия, расчёт — и вот уже из пустоты возникает нечто прочное, стальное, способное выдержать тонны нагрузки. Этот дар перешел мне по наследству. Только мои конструкции потом были не из металла, а из воли.

Мама знала не «что начертить», а «как сделать по-настоящему». Она понимала процессы изнутри. Она отвечала за то, чтобы прекрасный замысел не развалился при первом же касании реальности.

К моменту моего рождения в этой семье уже росла девочка. Моя сестра. Она была старше меня на девять лет — практически из другого поколения, из другой жизни. Когда ты появляешься на свет, а в доме уже есть ребёнок, который ходит в школу, читает книги и знает, как устроен мир, с первых секунд чувствуешь: у тебя есть не просто родственник, а готовый проводник.

Пока родители были на заводе, сестра выполняла все обязанности по дому: мыла полы, наводила порядок, готовила еду и следила за мной.

Ещё у меня была безумно любимая бабушка с маминой стороны. К сожалению, бабушку с дедушкой с папиной стороны не застала живыми. Мы с двоюродным братом проводили у бабушки свои летние каникулы, ходили с ней на дачу, помогали в огороде.

Я с детства была приучена к труду, к заботе, к ответственности. С самого детства мечтала о Москве. О большом городе. О другой жизни.

Но самое раннее воспоминание — не про труд и не про мечту. Оно про страх. Мне было четыре или пять лет. Мама забрала меня из садика, и мы шли домой. Я ехала впереди на своём трёхколёсном велосипеде — красном, с блестящим рулём, который натирала ладошками до скрипа. Вокруг было много людей — рабочие возвращались с завода после смены, улица гудела, как улей. Обернулась — и мамы не было.

Она исчезла. Растворилась в этой толпе, как будто её никогда и не было рядом.

Я закричала. Сначала тихо — «мама». Потом громче. Потом во весь голос, срываясь на визг: «МАМА! МАМА!» Крутила педали изо всех сил, врезалась в чьи-то ноги, в чьи-то сумки, меня толкали, кто-то ругался, кто-то пытался схватить за руку, но вырывалась и ехала дальше — в слезах, в соплях, в тополином пуху, который забивал горло. Вокруг были огромные люди — их лица, их колени, их ботинки. Я была крошечной, потерянной, невидимой.

Меня нашла соседка. Остановила, присела рядом, вытерла мне лицо своим платком. «Тише, тише, пойдём домой. Мама в магазин зашла. Она сейчас придёт». Пошла с ней, всхлипывая, оглядываясь через каждые три шага — вдруг мама появится, вдруг она меня ищет.

Она не появилась. Она действительно просто зашла в магазин, не предупредив, не подумав, что обернусь и не увижу её. Ей это казалось нормальным. Она не понимала, что для меня это было концом света.

Этот страх — быть оставленной, потерянной, забытой в толпе —пронесла через всю жизнь.

---

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА

ГЛАВА 1. УБИЙСТВО СЕСТРЫ

Родители работали на заводе. Эта фраза, простая и плоская, для постороннего уха ничего не значит. Ну работали и работали. Но для меня это расшифровывалось так: я почти не видела их лиц при дневном свете, только поздно вечером, когда они, уставшие, возвращались домой.

Вся ответственность за меня легла на плечи сестры. Ей было девять, когда я родилась. Она стала мне второй мамой: мыла, кормила, проверяла уроки, вела хозяйство. У неё не было детства — она отдала его мне, даже не задумываясь, что можно по-другому.

Мы редко виделись с родителями. Это стало нормой, вплетённой в саму ткань жизни. Завод гудел, давал стране план, крутил шестерёнки нашей семьи, и в этом круговороте сестра была единственной скалой, единственным островом безопасности.

Однажды в тёплый майский день 1994 года к нам зашла девочка из соседнего подъезда. Не запомнила её лица — только силуэт в дверном проёме и то, как сестра оживилась, увидев её. Она считала эту девочку подругой. Они вышли на лестничную клетку, а мама почему-то замерла у двери и, повернувшись ко мне, прошептала: «Подслушай, о чём они говорят?»

Мне было восемь лет. Прижалась ухом к холодной двери, затаила дыхание, но голоса сливались в неразборчивый гул. Слышала интонацию — приглашение, смех, — но слов разобрать не могла. Не знала, что в тот момент должна была услышать нечто, что разорвёт нашу жизнь на «до» и «после».

Вернулась к маме и сказала правду:

— Зовёт её гулять. Больше не поняла.

Мама не сказала ни слова. Она просто посмотрела на меня. Этого взгляда хватило на всю жизнь.

Та «подруга» завела мою сестру в ловушку. Там была большая компания. Они пытались её изнасиловать. Она сопротивлялась — моя семнадцатилетняя сестра, мой главный человек, моя защитница. Сопротивлялась так, что им пришлось держать её за руки. Та самая «подруга» держала, смотрела в глаза и держала.

Потом ей нанесли шесть ударов молотком по голове. Шесть.

Она была ещё жива. Представляете? После шести ударов молотком по голове — ещё жива. Тогда они решили подбросить её к больнице, как сломанную куклу, как улику, от которой нужно избавиться. Выбросили у порога и скрылись.

Ей было семнадцать лет. Она пролежала в коме несколько дней и умерла.

В тот день, когда её не стало, мир остановился. Потом закрутился снова, но уже по другим, жестоким законам. Мама винила меня. Не их. Не убийц. Меня. За то, что в восемь лет не смогла подслушать и расшифровать разговор на лестничной клетке, за то, что не остановила, не закричала, не вцепилась в руку сестры, не умерла вместо неё.

Навсегда запомнила тот взгляд. Из него исчезло тепло, исчезла мама, которую знала. Появилась чужая, жёсткая женщина, которая смотрела на меня с укором. Именно её любовь буду пытаться заслужить всю свою жизнь.

Я несла эту вину внутри себя много лет. Сейчас её несу — только научилась жить с этим весом. Но тогда, в восемь лет, не понимала серьёзности происходящего. Не осознавала весь трагизм случившегося. Я была ребёнком. Для меня смерть была чем-то далёким, непостижимым, нереальным. Сестра просто исчезла — и я не могла вместить в себя эту потерю. Не рыдала на похоронах, не билась в истерике, не кричала. Просто стояла и смотрела. Мама запомнила это. Она запомнила, что я горевала недостаточно. Недостаточно сильно, недостаточно громко, недостаточно заметно. Она припомнила мне это много лет спустя.

После смерти сестры все обязанности по дому легли на мои плечи. Мне было восемь. Я стала хозяйкой, уборщицей, кухаркой и собственным родителем в одном лице. Завод по-прежнему гудел, родители по-прежнему растворялись в нём, а я варила супы, мыла полы и пыталась понять, за что мне всё это.

Урок стойкости

Потеря близкого — это рана навсегда. Но вина, которую навязывают другие, не должна становиться вашим приговором. Я была ребёнком и не могла ничего изменить.

Потребовались годы, чтобы это понять. Сейчас, спустя десятилетия, знаю: сестра бы не хотела, чтобы я жила с этим грузом всю жизнь. Она отдала мне своё детство. Лучший способ отблагодарить её — прожить свою жизнь достойно.

Прямо сегодня: если вы несёте на себе вину, которую на вас возложили другие, — остановитесь. Посмотрите на себя глазами того, кто вас любил. Они бы не хотели, чтобы вы страдали. Они бы хотели, чтобы вы жили.

---

ГЛАВА 2. ПАПОЧКА, НЕ ПЕЙ

Когда убили сестру, отец не справился с горем. Он начал пить. Сначала понемногу, потом всё чаще и чаще. Мама пыталась его остановить с помощью меня. Она отправляла меня: «Иди с ним. Посмотри, чтобы он не напился. Приведи его домой».

Я шла. Маленькая девочка в платье и сандалиях, с косичками, которые мама заплела утром. Заходила в кухни, где сидели чужие взрослые мужчины, где пахло водкой и табаком. Садилась рядом с папой, трогала его за рукав и говорила: «Папочка, не пей, пожалуйста. Пойдём домой. Пожалуйста, папочка, пойдём».

Плакала. Просила. Умоляла. Была ребёнком, который выполнял работу взрослого.

Иногда он слушался. Иногда — нет. Тогда сидела и ждала. Ждала, пока он устанет, пока соберётся с силами, пока наступит тот момент, когда он сможет подняться и пойти. Водила его — через тёмные дворы, через грязь, через лёд, через снег. Маленькая девочка и большой, тяжёлый, пьяный мужчина, который опирается на её плечо. Доводила до двери. Сдавала маме. Шла спать. Утром вставала и шла в школу.

Тогда не знала, что это навсегда определит мою жизнь. Что всегда буду выбирать мужчин, которых нужно спасать. Что всегда буду той, кто ведёт, кто тащит на себе, кто отвечает за всех. Мой бывший муж — зависимый от компьютерных игр, безработный, требующий, чтобы я решала его проблемы. Анатолий — закрытый, бегущий от близости, неспособный на отношения. Выбирала их не случайно. Выбирала, потому что с детства привыкла: любовь — это когда ты кого-то спасаешь. Когда ты нужна. Когда ты тащишь.

Мама пыталась остановить отца с помощью меня. Она сама не справлялась — и передала эту ношу мне. Я не виню её. Она делала что могла. Но хочу, чтобы вы поняли: эта девочка на трёхколёсном велосипеде, кричащая «мама» в толпу рабочих, идущих с завода, и эта девочка, ведущая пьяного отца домой через ночной двор, — это один и тот же человек. Это я. До сих пор учусь не бояться, что меня бросят. До сих пор учусь не спасать тех, кто не просил о помощи.

Урок стойкости

Мы родом из детства. Наши страхи, наши привычки, наши модели отношений — всё это закладывается там, в тех первых годах, которые мы едва помним. Всегда боялась, что меня бросят — потому что однажды мама исчезла в толпе и не обернулась. Спасала мужчин — потому что однажды мама отправила меня, ребёнка, следить за пьющим отцом. Пыталась заслужить любовь — потому что когда-то мама обвинила меня в смерти сестры, и я поверила: любовь нужно заслужить. Что просто так меня любить нельзя. Что должна быть удобной, полезной, незаметной.

Прямо сегодня: вспомните свой самый ранний страх. Самую первую боль. Спросите себя — не управляет ли она вами до сих пор? Не выбираете ли вы партнёров, которые заставляют вас снова и снова проживать этот детский сценарий? Осознание — первый шаг к свободе.

---

ГЛАВА 3. БУЛЛИНГ

Школа должна была стать спасением. Не стала.

Я росла непростым ребёнком, у меня был математический склад ума. Цифры, формулы, логика — вот где чувствовала твёрдую почву. Но одноклассникам это не нравилось. Я была другой: слишком умной, слишком маленькой. Самой маленькой девочкой в классе — физически. Идеальная мишень.

Начался буллинг. Меня избивали, постоянно, методично. Заводила была моя лучшая подруга, одноклассница, девочка из соседнего подъезда, с которой мы выросли вместе, ходили в ясли вместе, в одну группу, всё переживали вместе. Но предавала меня она.

Девочки, которые должны были быть подругами, становились палачами на переменах. А на следующее утро она заходила за мной, мы вместе шли в школу, и я всегда всё прощала.

Не знала, куда бежать. Дома — горе, вина и быт. В школе — кулаки и унижения.

Папа ходил в школу, пытался разобраться, поговорить с учительницей. Но всё было бесполезно: мамы этих девочек были лучшими подругами классной руководительницы, и всё было выставлено так, что во всём виновата я, а не они.

Я была не единственной жертвой. Была ещё одна девочка, которую тоже били. Но она не выдержала, перешла в другую школу, сбежала. Я осталась.

Почему не ушла? Почему не сломалась? Почему прощала снова и снова? Этого тогда не понимала. Это понимание придёт намного позже, когда пройду через новые круги ада и выйду с другой стороны. Но уже тогда, в восемь, в девять, в десять лет, внутри меня зрело что-то, что отказывалось сдаваться. Математический склад ума, наверное. Или память о сестре. Или просто злость.

Урок стойкости

Предательство близкого человека — одно из самых болезненных испытаний. Прощала снова и снова, потому что не знала, как по-другому. Сегодня знаю: прощение не означает, что нужно оставаться там, где тебя уничтожают. Эта ситуация закалила меня. Они невольно сделали меня сильнее. Благодарна девочке, которая ушла. Она показала мне, что уйти можно. Просто тогда ещё не была готова.

Прямо сегодня: если вы находитесь в токсичном окружении — на работе, в семье, среди друзей, — спросите себя: «Почему я всё ещё здесь?» Не бойтесь уйти. Иногда единственный способ победить буллинг — перестать быть удобной жертвой.

---

ГЛАВА 4. НИЩЕТА

Незаметно пришёл 1995 год.

Голод не кричит. У него нет лица из фильмов ужасов. Он вползает тихо, как холод под одеяло. Сначала из дома исчезают конфеты и печенье, потом масло, потом мясо. Однажды ты просыпаешься и понимаешь, что в буфете — пустота, и пустота эта не временная, а постоянная. Она здесь живёт.

Мои родители работали на одном заводе. Инженер-конструктор и технолог — гордость советской промышленности, люди, создававшие чертежи и воплощавшие их в металл. Только теперь завод не платил. Не месяц, не два. Больше года они ходили на работу и возвращались с пустыми руками, просто потому, что не могли не ходить, потому что завод был их жизнью. Только жизнь перестала кормить.

Есть было нечего. Совсем нечего. Это не метафора, не фигура речи — это физическое ощущение пустоты в желудке, с которым ты ложишься, с которым просыпаешься, с которым идёшь в школу. В школе, кстати, тоже было не сладко. Там меня били. Но это отдельная история. Сейчас о голоде.

Мы выживали за счёт огорода. Это сейчас слово «огород» звучит как хобби, как модное увлечение органикой. Тогда это была линия фронта. Каждый куст картошки, каждая головка лука, каждый хилый помидор — это был не урожай, а спасение. Клубни стали нашей валютой, нашей религией, единственным блюдом на завтрак, обед и ужин.

Иногда помогала тётя — сестра отца и его крёстная. У них было своё хозяйство, и это делало их в моих глазах почти миллионерами. Мы ходили помогать заготавливать сено: вставали в четыре утра, вгрызались вилами в пахучую, колючую траву, сбивали руки в кровь. За это получали молоко, иногда яйца, иногда, по большим праздникам или когда у них самих оставались излишки, — мясо. У папиной крёстной мы выбирали картошку, ходили пять километров пешком до неё. В уборке урожая участвовало много народу, я, как довольный ребёнок, складывала только самые крупные клубни, и за это несколько мешков она давала нам.

Молоко запомнила на вкус. Оно было чуть сладковатым, парным, и от него не болел живот, как от того порошкового суррогата, что иногда перепадал нам по каким-то гуманитарным каналам. Яйца были сокровищем. Разбивала скорлупу над сковородкой с трепетом, как археолог, нашедший амфору. Желток растекался солнцем — и это был наш личный праздник.

Но мясо... Мясо было редкостью. Мы не покупали масло, у нас была только Rama — подобие масла. Мы ели картошку на говяжьем жиру. Это блюдо не забуду никогда. Топите жир на сковороде, и он шипит, распространяя запах — божественный, сводящий с ума, обещающий сытость. Бросаете туда ломтики картошки, они впитывают этот жир, становятся золотыми, почти царскими. Садитесь есть, и в первые три минуты счастливы. Потом жир остывает. Он застывает прямо на глазах, схватывается белой, сальной плёнкой, прилипает к нёбу, к зубам, к горлу. Картошка, ещё секунду назад бывшая пищей богов, превращается в нечто, что невозможно проглотить. Всё равно ешь. Потому что выбора нет.

Вместо яиц у нас был яичный порошок — желтоватый, похожий на строительную смесь. Разводили его водой, размешивали до консистенции чего-то отдалённо напоминающего омлет. В лучшие дни — если в доме было молоко от тёти — разводили молоком. Это считалось роскошью. Омлет из порошка на молоке. Представьте себе. Представьте, что это — лучшее блюдо вашей недели.

Это был 1995 год. Год, когда мы пришли в нищету. Или нищета пришла к нам. Неважно. Важно, что мы в ней жили, ели её на завтрак, запивали водой и почему-то продолжали вставать по утрам.

Урок стойкости

Нищета — это школа выживания, которую не выбирают. Когда кажется, что у тебя ничего нет, — у тебя всё ещё есть ты сам. Голод учит ценить крохи. Лишения учат не сдаваться. Это не навсегда. Но то, чему вы научитесь в этой борьбе, останется с вами на всю жизнь. Сейчас у меня есть дом, квартира, работа. Но до сих пор помню нищету. Именно эта память не даёт мне расслабиться. Она — мой вечный двигатель.

Прямо сегодня: вспомните самый трудный период в вашей жизни. Поблагодарите себя за то, что вы его прошли. Скажите себе: «Я справилась тогда — справлюсь и сейчас». Ваш прошлый опыт — ваша самая надёжная опора.