Валентина Гамоля
Деревенские каникулы

«Деревенские каникулы»

Валентина Гамоля

2026г. Астрахань

Часть 1. Горячий хлеб и котята

Сегодня я купила дочерям две буханки серого, горячего хлеба с Трусовского хлебозавода. Он стоит неподалёку от нашего дома, и это самый большой и популярный хлебозавод в Астрахани. Не всегда удаётся поймать тот самый момент, когда хлеб только-только из печи: нужно выбирать время, следить, когда привозят свежую партию, ловить этот запах ещё на улице. Но сегодня время сошлось.

Мы стояли у прилавка, и девочки нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Старшая, шестнадцатилетняя, изо всех сил старалась казаться взрослой и равнодушной, но я замечала, как у неё чуть подрагивают пальцы, когда она тянулась к краю буханки. Десятилетняя и вовсе не скрывала восторга.

— Мам, ну давай скорее! Я хочу прямо тут откусить! — выпалила она, подпрыгивая на месте.

Я улыбнулась и покачала головой:

— Дома. Сначала домой.

Мы сели в мой «Солярис», и запах горячего хлеба тут же заполнил салон. Он был такой густой, тёплый, хлебный, что даже воздух будто стал плотнее. Дочери вдыхали его с удовольствием, а я ловила себя на том, что улыбаюсь просто от этого запаха. В нём было что-то из детства — не просто аромат выпечки, а ощущение, что сейчас всё будет хорошо.

Пока мы ехали, я смотрела на дорогу и думала, что они, мои девочки, не поймут одной простой вещи: в моём детстве хлеб был вкуснее. Не потому, что зерно было лучше или рецепт другой, а потому, что он был частью большого, медленного дня, где каждая мелочь имела значение. Но как объяснить это, когда им хочется просто съесть кусок и побежать дальше по своим делам?

Когда мы приехали, дочери сразу бросились на кухню.

— Можно, я сама отрежу? — спросила младшая, уже хватаясь за нож.

Я мягко остановила её:

— Сначала руки. Обязательно руки.

Они обиженно вздохнули, но пошли мыть. А я осталась на пороге кухни, чувствуя, как этот запах снова тянет меня назад — в то лето, когда мне было семь.

Я ждала их на кухне, и вдруг поняла, что хочу сделать одну вещь — ту самую, которую делала моя бабушка. Раньше я никогда не повторяла этого при детях, потому что это казалось слишком странным, слишком «деревенским». Но сегодня рука сама потянулась к буханке. Хлеб уже немного остыл по дороге, его можно было держать, не обжигаясь. Я взяла его и… разорвала руками. Прямо посередине. Из разрыва тут же пошёл лёгкий пар, и этот момент — когда горячий воздух вырывается из хлеба — был как маленький фокус.

Дочери замерли. Они смотрели на меня с недоумением — будто я сделала что‑то запретное. Я улыбнулась и протянула каждой по куску хлеба.

— Ешьте так, как в моём детстве, — сказала я, и в собственном голосе услышала лёгкую ностальгию.

Младшая дочь откусила кусок тёплого хлеба и сказала:

— Как вкусно! И никакого масла не нужно, когда хлеб такой свежий, тёплый…

Про котят… Младшая дочь снова попросила рассказать историю из моего детства в деревне — например, про то, как я стирала котят. Хоть девочки и слышали эту историю уже не один раз, им всё равно нравилось её слушать. Им очень нравились все истории про мои деревенские каникулы — про бабушку, про самовар, про дуб и качели под ним. Каждый раз они ловили каждое слово, будто слышали всё впервые, и в их глазах загорался тот самый детский восторг, который я так хорошо помнила.

— Ты правда их на верёвке сушила? — снова спросила младшая, будто проверяя, не придумала ли я эту деталь в прошлый раз.

— Правда, — кивнула я, улыбаясь.

И вот тут я начала вспоминать всё заново, будто это было вчера.

В то утро бабушка ушла на наш участок пропалывать картошку. А мне она оставила дрожжевое тесто и домашний творог со сметаной — чтобы я испекла ватрушки. Мне было семь, и я очень хотела всё сделать правильно. Я раскатывала тесто, лепила ватрушки, складывала их в алюминиевый таз, заливала сметаной, пока они были горячие, и накрывала сверху вафельным полотенцем, как учила бабушка. Получилось много, и когда я закончила, мне вдруг стало нечем заняться.

А у кошки Маруси было шесть слепых котят. Они ютились в деревянном ящике, который бабушка обустроила под старым, огромным дубом. Этому дубу было уже лет восемьдесят, если не больше. Под ним всегда собирались все: там стояли лежачие качели, там было прохладно даже в самый жаркий день.

Маруся не очень охотно пускала меня к котятам, но выбора у неё не было: я всё равно подходила, гладила их, пыталась считать лапки. И в какой-то момент я заметила, что по ним ползают блохи. Это был непорядок. Совсем непорядок.

У нас в то время не было никаких специальных средств. Но дядька, который работал в пожарной части, приносил бабушке мыльное средство в пластиковых бутылках — его использовали для стирки белья. Я знала, где оно стоит. И я решила: котят нужно помыть.

Я взяла большой алюминиевый таз из бани, пошла к колонке и набрала полтаза воды. Хоть и было лето, вода из колонки была очень холодной. Я поставила таз на лавку, чтобы вода хоть немного согрелась на солнце. А сама пошла пить чай с ватрушками.

Самый вкусный чай в нашем доме всегда был из самовара. В его середину нужно было закладывать нарубленные топором пни или спиленные ветки. Особенно хорошо горели ветки вишни — они давали лёгкий сладковатый запах, который смешивался с ароматом чая. Я знала: скоро вернётся бабушка, усталая после картошки, и её нужно будет накормить и напоить.

Рядом лежали ветки, которые мы недавно пилили. Я быстро набрала их, кое-что сломала руками, чтобы влезло в топку, налила воду в самовар, закрыла крышкой. Потом подожгла щепки, засунув туда скомканный лист из бабушкиного журнала «Колхозница». Огонь разгорелся, и я подумала: «Пусть горит. Бабушка скоро придёт, а у меня ещё столько дел».

Вода в тазу на лавке уже немного согрелась. Я развела в ней мыльное средство — два колпачка от крышки бутылки, как делала бабушка. Всё тщательно перемешала рукой, и вода покрылась густой пеной. Пора было купать котят.

Одного за другим я брала слепых, ещё не открывших глазки котят и опускала в мыльный раствор. Они пищали, но я говорила себе, что делаю доброе дело. Потом, чтобы они быстрее высохли, я подвесила их за хвостики на бельевую верёвку, натянутую между деревьями, и закрепила прищепками. Маруся ходила под ними и громко мяукала.

— Марусенька, ну что ты такая беспокойная? — говорила я ей.

— Котята хоть и кричат, но ты представь: высохнут — и какие чистые станут!

Но тут я увидела, что к калитке уже подходит бабушка. В руке у неё была тяпка, лицо усталое, но спокойное. Только когда она увидела котят, висящих на верёвке, она бросила тяпку и побежала к ним.

Забор у нас был деревянный, с большими промежутками. Бабушке он был примерно до груди, а мне, семилетней, нужно было встать на носочки, чтобы выглянуть наружу. Я смотрела, как она снимает котят, укладывает их обратно в коробку под дубом, гладит Марусю, шепчет что-то успокаивающее.

А я стояла и возмущалась:

— Они ещё не высохли!

— Им ещё висеть!

— А Маруся могла бы и не мяукать, а подождать!

Бабушка долго меня ругала. Она говорила про осторожность, про то, что с животными так нельзя, что я могла им навредить. А я доказывала, что сделала доброе дело, что мыла их хорошим средством и что у них теперь красивая шёрстка. Я искренне верила в свою правоту.

Потом она посмотрела на самовар, из которого шёл уже только маленький дымок. И вдруг остановилась. Подошла ко мне, обняла крепко-крепко и прижала к себе. И эти объятия спустя почти сорок лет всё ещё со мной. Они дороже любого другого воспоминания.

После этого бабушка сполоснулась в летнем душе, а я, пока она не видит, схватила тяжёлый самовар за две ручки, расставила ноги, подогнула колени и потащила его в летнюю кухню. Я хотела сделать ей приятное. Хотела, чтобы она пришла и увидела: чай уже готов, ватрушки ждут, всё хорошо.

Я достала чашки с блюдцами, заварила свежий чай и стала ждать. Когда бабушка вошла, мы сели пить чай с моими ватрушками. Она хвалила их, говорила, что получились очень вкусные. И мы как будто забыли про стирку котят. На тот момент.

А сейчас, когда мне уже за сорок, эта история известна всем. Мои дочери при каждом удобном случае вспоминают её и смеются. А мне иногда хочется сквозь землю провалиться. Но я думаю: пусть уж эта история будет написана. Пусть узнают все. Может, тогда мне будет не так стыдно.

Не успела я закончить рассказ, как младшая дочь снова заёрзала на стуле, глаза у неё горели, будто внутри зажгли маленький фонарик.

— Мам, мам! — потянула она меня за рукав.

— А расскажи про самый большой аквариум! Ну тот, подо льдом! И про таз икры, про арбузы, про раков… И про Ирину с Ильёй!

Старшая закатила глаза, но я‑то видела: она тоже слушает, просто старается казаться взрослой. А я улыбнулась, потому что знала это нетерпение: когда хочется сразу всё, и ни одной истории не пропустить.

Я пододвинула к себе чашку, сделала маленький глоток — чай уже остыл, но всё равно был уютным. И сказала спокойно, будто ставила невидимые камешки на дорожку, чтобы не сбиться с пути:

— Хорошо, расскажу. Только всё по порядку.

Часть 2. Первое сентября

Август подходил к концу, а значит, пора было собираться в школу — в мой первый класс.

Приезжая на лето к бабушке, я всегда приезжала худенькой, а к концу лета заметно прибавляла в весе — на домашнем твороге со сметаной и простокваше. Бабушка к концу лета либо шила мне что-то новое, либо ушивала одежду с чьего-то плеча. В этот раз кто-то передал красивую школьную форму, но она была не по размеру. Бабушка её ушила под меня, оставив небольшие запасы на вырост, навязала разных белых воротничков, накрахмалила их до хруста и научила, как их менять на школьной форме. Я была такая довольная, чувствовала, что первого сентября стану самой красивой.

Тридцатого августа мы с тётей Ириной — младшей сестрой моей мамы — поехали в город. Сумки были огромными. Ирина жила с нами в городе, пока училась в медицинском колледже. От посёлка Аллайский до станции Дельта нужно было идти пять километров по дороге, которую будто специально снимали для старых военных фильмов: глиняная, неровная, она вела прямо через степь. Если дорога была сухая, пройти по ней было легко. Но если накануне прольёт дождь, глину размывало, и ноги приходилось буквально вытаскивать из липкой жижи — идти становилось очень тяжело.

Сумки казались неподъёмными: в них была не только одежда для школы, но и, по ощущениям, половина бабушкиного огорода — фрукты, овощи, ягоды, а ещё сметана, молоко, творог и, конечно, рыба. Бабушка попросила соседа, чтобы тот подвёз нас до станции на тракторе. Ох, как же мне нравились такие поездки! Трактор грохотал, подпрыгивал на кочках, а я сидела на железном борту, крепко держась за край, и чувствовала себя почти героиней приключения.

Первого сентября я пошла в школу в свой первый класс — в белых гольфах, новых туфлях и в том самом красивом школьном платье. Мои светло‑русые длинные волосы были разделены на две части и собраны в два хвоста; на каждом хвосте красовался большой белый бант. Я была невероятно счастлива. Мама дала мне с собой целый бумажный рубль — на сладкую вату, мороженое или что-нибудь ещё, что я захочу. Учительница с классом планировала пойти в парк, но после уроков я не пошла туда: решила сэкономить и вернуть деньги маме.

Придя домой, я аккуратно повесила красивое платье на спинку стула — ни в коем случае нельзя было испачкать или порвать его. А потом, оставшись в трусиках, белых гольфах, новых туфлях и, конечно, с теми самыми белыми бантами, побежала гулять во двор. Там мы с ребятами веселились и бегали до самого вечера.

В какой-то момент ко мне подошёл незнакомый мужчина. Оказалось, он был фотографом из какого-то журнала. Он спросил, можно ли меня сфотографировать, и уточнил, в каком доме я живу. Я согласилась и показала пальцем на наше окно. Тогда он взял соломенную шляпу у мальчишки Димки, накинул её мне на голову так, что она прикрыла полголовы и закрыла только один бант, и начал щёлкать затвором. Потом он ушёл, и я быстро про него забыла.

Спустя несколько дней вечером в дверь позвонили. Это был тот самый фотограф. Он принёс несколько фотографий с моим изображением — в разных форматах. Поговорил с мамой, спросил разрешение напечатать снимки в журнале и ушёл. А эти фотографии у меня хранятся до сих пор.

Началась учёба, но она оказалась совсем не такой, как я себе представляла. Нужно было сидеть за партой, слушать учителя, делать уроки… Я очень ждала каникул. В классе был один мальчик, который во время урока постоянно лазил между партами и не хотел слушать учителя. Мне так хотелось делать то же самое — бегать, прятаться, смотреть, что там под соседней партой. Но я терпела, терпела изо всех сил: очень не хотелось, чтобы на меня ругались.

Учительница, Ирина Дамировна, была очень доброй и понимающей. Она сразу придумала для нас особенный ритуал: предложила приносить фантики от заграничных жвачек, если у кого-то они есть, и складывать их в красивую коробку, которую она специально подготовила. Тот, кто лучше всех закончит четверть, сможет забрать эту коробку с фантиками к себе до конца следующей четверти — чтобы играть с ними и беречь. И мы с радостью это делали. Коробка постепенно наполнялась, и этот маленький ритуал мы повторяли до конца третьего класса.

Часть 3. Зимние каникулы

Наступили зимние каникулы, и Новый год будто уже витал в воздухе — не просто датой в календаре, а чем-то ощутимым: морозным, хрустящим, пахнущим мандаринами и хвоей. После школы я прибежала домой, задыхаясь от нетерпения, а меня уже ждала тётя Ирина — мы собирались ехать в деревню.

В углу комнаты уже стояли сумки с тем, что нужно было отвезти бабушке. В них были большие пакеты, наполненные развесным рисом, макаронами-«ракушками», докторской колбасой для оливье, банка горошка, шпроты для салата «Мимоза» и ещё столько всего, что казалось: мы везём не гостинцы, а половину городского магазина. Я смотрела на эти сумки и чувствовала, как внутри всё подпрыгивает от радости: вот-вот начнётся настоящая деревенская жизнь, где каждый день — как маленькое приключение.

Я раскрутила по комнате свой квадратный портфель непонятного бледного цвета — то ли бледно‑зелёный, то ли голубой, я так и не могла понять, хотя все оттенки цветов знала хорошо. Он крутился, будто хотел вырваться из рук, и в какой-то момент взлетел и залетел на шкаф.

На секунду я сказала:

— Ой!

— а потом, будто споря с ним, ответила:

— Вот и лежи там все каникулы вместе со своими тетрадками и учебниками!

Потерла руки друг о друга, как будто сделала большое дело, и побежала собираться в деревню.

О портфеле я благополучно забыла — настолько, что, когда пришло время собираться в школу после каникул, его долго искали все, пока я не вспомнила, что он так и лежит на шкафу, тихо наблюдая за нашими хлопотами.

Приехав в деревню, мы увидели, что бабушка уже ждёт нас у калитки, укутанная в тёплый платок, а из приоткрытой двери тянулся тот самый, ни с чем не сравнимый запах — пирогов и холодца. Он будто обнимал, согревал ещё до того, как ты успевал войти.

В холодном коридоре перед входом в дом на всём столе стояли разные ёмкости со свежезалитым холодцом, а рядом, на полу, высился огромный девятнадцатилитровый баллон с квашеной капустой. Бабушка сразу строго сказала:

— Холодец не трогать — это на Новый год!

В доме на столе красовались свежеиспечённые пироги — целый противень с капустой и рыбой, а ещё пироги с яблочным повидлом, в которое бабушка специально добавила высохшие, а потом размоченные корки от апельсинов: они придавали начинке терпкий, пряный вкус. Уж если бабушка пекла, то делала это с размахом — так, чтобы хватило на всю семью и ещё осталось на угощение соседям.

А на столе, в глубокой ёмкости, накрытой пакетом, бабушка для меня оставила косточки от холодца — моё любимое лакомство детства. Мы не просто обгрызали их, а потом раскладывали на газете, чтобы они подсохли. Они становились похожими на маленькие скульптуры — все разной формы, причудливо изогнутые, с крошечными выступами. Мы менялись ими с деревенскими ребятами, играли с ними, спорили, у кого самая красивая, самая редкая. В этот день у меня не было конкурентов — все косточки были только моими. Я устроилась на табуретке у печки, где было теплее всего, и принялась за своё долгое, вкусное дело, чувствуя себя самой счастливой на свете.

Бабушка заставила меня пойти помыть руки, и я послушно пошла, но по дороге всё равно успела схватить одну косточку — просто чтобы подержать её в ладони, почувствовать её шершавую поверхность.

Дед Евгений, муж моей бабушки Тамары, был моряком дальнего плавания и очень часто привозил какие-то диковинки. Зайдя в комнату, я ахнула: возле большого окна стояла большая пальма, пересаженная бабушкой в огромное ведро. Сначала я просто рассматривала её, трогала плотные, гладкие листья, будто проверяя, настоящая ли она. Пальмы я видела только в кинотеатре «Октябрь», но там они были отгорожены стеклом, их нельзя было трогать руками. Мне очень захотелось сделать и пальме, и бабушке приятное. Бабушка смочила тряпку водой, показала, как бережно протирать листья, и я принялась за дело — старательно, осторожно, будто гладила что-то очень хрупкое. Каждый лист я вытирала с двух сторон, а бабушка тихо улыбалась:

— Ну вот, помощница моя.

Вечером бабушка натопила баню на участке, расположенном неподалёку. Дом с участком и добротной, тёплой баней выходил сразу на реку. Этот дом остался от родителей бабушки и большую часть года пустовал, но зимой мы ходили мыться в бане, а летом собирали урожай с деревьев, которых там было много — они росли на пятидесяти девяти сотках, и казалось, что это целый маленький лес.

Бабушка намыла меня в бане до скрипа, вытерла пушистым полотенцем, одела в тёплую рубашку, а сверху, с головы до ног, туго укутала в одеяло — так, что вынуть руки совсем не было возможности. Потом она закинула меня себе на плечо: мои ноги болтались у неё спереди, а голова оказалась за спиной. Так мы и пошли домой.

По дороге бабушка встречала соседей, останавливалась, давала им указания насчёт бани: кому, когда приходить, сколько дров подбросить, чтобы пар был мягким, не обжигающим. В деревне, если кто-то затопил баню, собиралось полдеревни — мылись, болтали, смеялись, передавали друг другу новости.

Пока бабушка несла меня на плече, я болтала ногами и разговаривала с нашим псом, который провожал нас до бани и обратно.

— Завтра обязательно поиграем! — обещала я ему, и он будто кивал в ответ, виляя хвостом.

И вот тут, когда мы вышли из тёплой бани на мороз, я особенно остро почувствовала этот переход: будто тысячи щекотливых иголочек разом пробежали по коже. Тело покалывало, и это было не больно, а как-то удивительно приятно — будто мороз касался меня, проверял:

— Ты тут? Ты живая?

Я даже задержала дыхание на секунду, чтобы не спугнуть это чувство, и втянула носом ледяной воздух — он колол ноздри, звенел в груди, делал всё вокруг особенно настоящим.

День был очень насыщенным, но у меня не было ни грамма усталости — ровно до того момента, пока бабушка меня не раздела, не уложила в кровать и не подоткнула одеяло так, что я оказалась в уютном коконе. И тогда усталость нахлынула разом, как тёплая волна. Я даже не помню, как провалилась в сон.

Сейчас, когда я об этом вспоминаю, мне хочется просто закрыть глаза и снова оказаться там, в том мгновении между баней и морозом, когда мир был простым, понятным и бесконечно добрым. Как бы мне сейчас хотелось вернуться в то моё детство, чтобы повторить всю эту беззаботность, все эти тихие, но такие важные дни, где счастье пряталось в самых обычных вещах — в косточках от холодца, в пальме посреди комнаты, в запахе пирогов и в том самом покалывании тысячи морозных иголочек.

Часть 4. Большой аквариум

Утро выдалось звонким, морозным — таким, когда воздух будто звенит, если резко вдохнуть. Я проснулась бодренькой, готовой к новому дню, и сразу вскочила с кровати. Бабушки дома не оказалось, и я, тепло одевшись, побежала на задний двор её искать.

По дороге мне встретился пёс — он радостно подпрыгивал, будто хотел взлететь. Я улыбнулась и сказала:

— Помню, помню, подожди, обязательно поиграем!

И правда, как можно было забыть обещание, данное ещё вчера?

Бабушка стояла на базу, гладила свою корову, которую звала Рябая. Увидев меня, она всплеснула руками:

— Валюша, ты уже проснулась! А я вот переживаю: зима на дворе, а корова решила родить.

Я подошла поближе, осмотрела корову со всех сторон, задержала взгляд на её большом животе и подумала: «Как же хорошо! Значит, скоро будет с кем ещё поиграть».

Бабушка тем временем продолжала заниматься своими делами — а дел зимой в деревне всегда невпроворот. Нужно положить коровам сена, налить свежей воды, накормить овец, кур и всех остальных. Она протянула мне ведёрко, висевшее на заборе, и попросила сходить в курятник, собрать яички.

— Только аккуратно, не шуми там, — добавила она с улыбкой.

Я взяла ведёрко и пошла к тёплому курятнику. В дверях меня встретил недовольный петух — он что-то громко высказывал на своём петушином языке. Его, как и всех последующих бабушкиных петухов, звали Петя. Но, хоть и ворчал, он всё-таки пропустил меня внутрь.

В курятнике было тихо и уютно, пахло сеном и перьями. Курочки сидели на своих местах, поглядывали на меня и тихо квохтали — будто переговаривались между собой: «Ну вот, опять она приехала». Мне казалось, что они действительно что-то обсуждают, просто я не понимаю их языка. Каждый раз, когда я приезжала, я давала им имена: какие-то вспоминала с прошлого раза, а какие-то придумывала заново. Я тихонько разговаривала с ними, спрашивала, как у них дела, и мне искренне казалось, что они мне отвечают.

Когда бабушка потом спрашивала:

— Валюш, а как зовут эту курочку?

Я иногда не могла вспомнить: разве всех запомнишь? Тогда я называла первое имя, которое приходило в голову, а бабушка только улыбалась, понимая, что я придумываю на ходу.

Я аккуратно, стараясь не потревожить курочек, вынула яички из-под каждой и сложила их в ведёрко. По дороге домой меня снова встретил пёс. Ведёрко я поставила за дверь в дом и тут же побежала играть с ним — ведь обещала же.

Полдня пролетели как один миг. Потом я сидела у окна с чашкой тёплого чая и вдруг подумала: «Второй день уже здесь, а ещё никто за мной на прогулку не приходил». Только я успела это проговорить про себя, как вдали заметила Ольгу, Петьку и Сергея — они явно направлялись к нашему дому.

Я тут же подбежала к бабушке. Она в это время крутилась по дому, готовясь к завтрашнему Новому году так, будто это не праздник, а целая свадьба: резала, солила, раскладывала, прикидывала, чего ещё не хватает. Не успела я и слова сказать, как бабушка уже схватила мои колготки натянула на меня, натянула на них двое носков — одни обычные, а вторые шерстяные, связанные ею из шерсти наших овец. Потом на меня надели двое штанов, тёплую кофту с большим воротом, а поверх — фуфайку, рукава которой пришлось подвернуть. Чтобы не поддувало, на талию бабушка повязала резинку, а на голову — шапку, а сверху ещё и большой серый пуховый платок. Сапоги взяли побольше — но с учётом всей этой многослойности они как раз пришлись впору. Варежки, привязанные к резинке, бабушка протянула через рукава фуфайки, чтобы точно не потерялись.

Я чувствовала себя настоящей капустой — но счастливой капустой. И, не дожидаясь новых наставлений, побежала к друзьям.

Бабушка, стоя в дверях, крикнула вслед:

— Я буду выходить на вал и поглядывать за вами!