Алексей Горский
Тихий человек

Глава

Дождь шёл третьи сутки. Мелкий, нудный, московский — тот, что не льёт, а висит в воздухе, пропитывает одежду, затекает за воротник и не кончается никогда. Андрей стоял у окна своей однушки на девятом этаже, смотрел на серые панельки, на мокрый асфальт, на редкие машины, и считал. Двадцать три. Ровно двадцать три машины проехали под его окнами за последний час. Он не знал, зачем считает. Просто так. Мозг требовал цифр, потому что цифры — это порядок, а порядок — это единственное, что ещё держало его в реальности.

Тридцать четыре года. Работа — склад «Пятёрочки» на юге Москвы, смена с восьми до восьми, зарплата серая, начальник — мудак. Квартира — ипотека на двадцать лет, ремонт не доделан, обои отходят в углу, где протекала крыша. Жена ушла год назад — сказала, что устала, что он «никакой», что рядом с ним «как в морге». Он не спорил. Она была права. Он сам себя чувствовал мёртвым уже давно.

Первое, что изменилось — сон. Точнее, его отсутствие. Андрей перестал спать. Не совсем — два-три часа урывками, между тремя и шестью утра, когда город затихает и даже соседи-алкаши угомонятся. А до этого — лежать, смотреть в потолок, слушать. Он слышал всё. Как капает вода из крана на кухне. Как тикают часы в прихожей. Как дышит сосед за стеной. Как лифт ездит — вверх-вниз, вверх-вниз, до трёх ночи, потому что у кого-то из верхних гости. Он слышал мысли. Не буквально, конечно. Но ему казалось, что он понимает, о чём думают люди. Все эти люди, которые жили вокруг, спали, ели, трахались, смотрели телевизор. Он слышал их никчёмные мысли и ненавидел.

На работе всё шло по-прежнему. Товар, накладные, коробки. Коллеги болтали о своих дачах, о футболе, о сериалах. Андрей молчал. Он всегда молчал, а теперь — особенно. Он смотрел на них и думал: вот они ходят, дышат, занимают место. Ничего не создают. Ничего не значат. Мясо. Тёплое, глупое мясо. Он не пугался этих мыслей. Он принимал их как факт. Как погоду.

Первой была кошка. Соседская, рыжая, жирная, вечно орала под дверью. Андрей ненавидел её давно. Однажды вечером, когда она снова начала скрестись и мяукать, он вышел на площадку, взял её за шкирку и спустился в подвал. Там было темно, сыро, пахло мазутом и мышами. Он держал её, пока она не затихла. Потом взял отвёртку — длинную, крестовую, с прорезиненной ручкой. Он не торопился. Он хотел запомнить. Каждый звук. Каждый вздох. Кошка смотрела на него жёлтыми глазами. Она не понимала. Она думала, что её сейчас отпустят. Он вонзил отвёртку ей в глаз. Медленно. До упора. Она дёрнулась, забилась, заскребла лапами по бетону. Он держал. Потом ещё раз. В другой глаз. Потом в горло. Он не считал. Он просто делал. Когда всё закончилось, он вытер руки о тряпку и пошёл наверх. На душе было пусто. И спокойно. Впервые за много месяцев — спокойно.