Кристина Юраш
Слепая жена. Дракон нашел замену

ПРОЛОГ

— Желаю вам здоровья и долгих лет жизни, герцог Диаманди, — дрогнувшим голосом произнесла женщина в траурной вуали, остановившись передо мной и моим мужем. — А вот счастья желать не стану. Вы разбили мне сердце! Вы женились на ней! А должны были жениться на мне! На мне! Вы обещали! Вы … вы предали меня!

Она подошла к нам последней, и я вдруг почувствовала напряжение еще до того, как она сказала эти странные слова.

Церемония бракосочетания уже прошла, и я успела устать от поздравлений, вина, музыки и собственного свадебного платья. Тяжёлая вышивка тянула плечи, корсет мешал дышать, а под плотной юбкой было так жарко, что кружево чулок царапало вспотевшую кожу.

Но стоило Вальдраду положить ладонь мне на талию, как всё это перестало иметь значение.

Он держал меня весь вечер. Не обнимал — обозначал право. Его пальцы то сжимались на ткани, то медленно поглаживали скрытую корсетом спину, и от каждого движения по телу разбегалось предательское тепло.

Я чувствовала его даже тогда, когда смотрела в другую сторону.

Запах дорогого табака, морозного воздуха и чего-то горячего, свойственного только драконам. Жар мужского тела. Шорох нарядного камзола, когда он склонялся к моему уху и сообщал, сколько ещё гостей ему хотелось бы вышвырнуть из зала, чтобы наконец остаться со мной наедине.

До этой женщины я улыбалась искренне, шепча про себя: «Пусть всё, чего они желают, обязательно сбудется!»

Теперь улыбка застыла на моих губах.

Все остальные гости приходили парами или семьями. Кланялись, звенели бокалами, желали дому Диаманди наследников и старались задержаться возле Вальдрада подольше, чтобы утром иметь право рассказать знакомым, будто герцог говорил исключительно с ними.

Женщина в чёрном пришла одна.

Она стояла слишком близко. Я видела, как дрожит в её руке хрустальный бокал в серебряной оправе и как тёмная жидкость выплёскивается на перчатку.

Вальдрад тоже это заметил.

Большой палец, секунду назад лениво гладивший меня через платье, замер у основания спины. Остальные пальцы сильнее впились в талию, без слов запрещая мне двигаться.

Зал ещё смеялся. Оркестр продолжал играть. На другом конце стола кто-то требовал наполнить бокалы, не подозревая, что вокруг нас уже образовалась тишина.

— Поднимите вуаль, — негромко потребовал муж.

Вальдрад не повышал голос. Ему не приходилось.

Первым замолчал лакей, державший поднос. Потом двое мужчин рядом с ним. Тишина побежала дальше, от одного гостя к другому, пока не добралась до музыкантов. Скрипка оборвалась на высокой ноте.

Женщина будто только сейчас поняла, сколько людей на неё смотрит. Её рука метнулась к груди, но тут же опустилась. Она подняла подбородок и откинула вуаль.

На вид ей было чуть больше двадцати. Тонкое лицо, искусанные до крови губы, огромные, покрасневшие от слез, глаза. Красивые, если не смотреть в них слишком долго.

А я посмотрела.

И почувствовала, как внутри медленно сжимается что-то холодное.

Она не была пьяна. Волновалась, но не сомневалась в том, зачем пришла. Не стыдилась устроенной сцены. Она смотрела на моего мужа с любовью. Только эта любовь напоминала мучительную лихорадку, сжигающую ее изнутри.

Вальдрад скользнул по её лицу равнодушным взглядом. Я почувствовала это по его руке: пальцы не дрогнули, дыхание осталось ровным.

Он её не узнал. Или сделал вид, что не узнал.

И это окончательно сломало женщину.

— Вы не помните меня, — выдохнула она. В голосе ещё теплилась надежда. Совсем маленькая, жалкая. — Зимний бал у князя Рихтера. Я была в синем. Вы пригласили меня на вальс и сказали, что этот цвет мне идёт.

Вальдрад чуть склонил голову, будто действительно пытался отыскать её среди сотен забытых лиц.

— На зимнем балу я танцевал с семнадцатью женщинами, — наконец сообщил он. — Если каждой из них я сказал что-то приятное, прошу считать это приступом праздничного добродушия.

Кто-то за моей спиной нервно хихикнул.

Женщина услышала.

Её лицо дёрнулось, а на щеках проступили яркие пятна. Мне стало жаль её — всего на мгновение, пока я не заметила, с какой ненавистью она посмотрела на меня.

— Я писала вам, — произнесла она, и теперь голос срывался. — Сначала каждую неделю. Потом каждый день. Я рассказывала вам обо всём. Вы знали, что я отказала графу Рейзу? Что отец грозился отдать меня замуж против моей воли? Что я ждала вас возле западных ворот до рассвета?

Я посмотрела на мужа, пытаясь найти ответ на вопрос: «Неужели он ей что-то обещал? Неужели он обманул её?»

— Я не читаю неподписанные письма. Не имею такой привычки, — холодно ответил Вальдрад.

— Я подписывала их цветком! Вы… Вы должны были догадаться! Догадаться, что это я!

— Тогда вам следовало выйти замуж за садовника. Он оценил бы эту предусмотрительность, — хладнокровно ответил Вальдрад.

На этот раз никто не засмеялся.

Его шутка прозвучала слишком холодно.

Я ощутила, как воздух рядом с мужем стал горячее. Дракон ещё не показывался, но уже смотрел изнутри человеческими глазами и ждал причины вырваться.

Двое стражников возле стены одновременно двинулись к нам.

Женщина заметила их. Я поняла это по тому, как торопливо она заговорила:

— Я любила вас! Я хранила себя для вас. Я поверила вашим обещаниям! Поверила! А потом в наш дом принесли приглашение на вашу свадьбу! Вы… вы негодяй! Вы… чудовище! Но я вас люблю… Всё равно люблю…

Её взгляд метнулся к моему платью, задержался на жемчуге, которым была расшита грудь, и медленно поднялся к лицу.

— Я захотела увидеть женщину, ради которой вы предали меня.

Вальдрад перестал гладить мою спину. Теперь он держал меня неподвижно, и я чувствовала, как в его пальцах появилось напряжение. Неужели он и правда бросил эту девушку? Неужели тот, кого я любила, пошёл на такую подлость?

— Мисс, прошу вас. Покиньте зал, — произнёс он. В мягкости его голоса прозвучала угроза. — Я не звал вас к западным воротам. Не просил отказывать женихам. Не давал права превращать один танец в выдуманную жизнь. Вам нужен доктор. Он поможет вам с вашей … одержимостью…

Последние слова ударили её. Я видела, как изменилось ее лицо. Как на заплаканных глазах выступили новые слезы.

Пальцы женщины стиснули бокал так сильно, что тонкая ножка впилась между костяшек. На перчатке проступило тёмное пятно — то ли вино, то ли кровь.

— Одержимость? — переспросила она, облизнув потрескавшиеся губы. — Вы называете мою любовь одержимостью?

— Нет. Одержимостью я называю болезнь, из-за которой вы явились в трауре на мою свадьбу и пугаете мою жену. Прошу вас, уходите…

Мою жену.

От этих слов по мне пробежало тепло.

Совсем неуместное. Неприличное. Особенно сейчас, когда странная женщина стояла напротив, а стражники подбирались к ней с двух сторон.

Я прижалась к Вальдраду теснее.

Он тут же почувствовал это и провёл большим пальцем по моей талии. Короткое, почти незаметное движение предназначалось только мне.

«Не бойся. Я здесь». А я не знала, чего бояться. Того, что сказанное этой женщиной правда? Или того, что она — сумасшедшая, придумавшая себе любовь?

Женщина тоже заметила этот жест.

Её глаза остановились на руке Вальдрада, лежавшей у меня на талии.

В этот момент её лицо опустело. Из него исчезло всё: боль, надежда, унижение. Осталось спокойствие человека, который уже принял последнее решение.

— Вы ещё смеете гладить её при мне, — прошептала она Вальдраду. — Значит, последнее, что ты увидишь и запомнишь, будет моё лицо! Моё!

Её взгляд снова метнулся к мужу.

— Запомни меня, Вальдрад! Я стану твоим проклятием!

Я не сразу поняла, что случилось. Все произошло так быстро и одновременно медленно. Секунда длилась словно вечность.

Вальдрад резко дёрнул меня себе за спину, но тяжёлая юбка зацепилась за его сапог. Я качнулась, каблук скользнул по гладкому мрамору.

Этого мгновения хватило.

Женщина вскинула бокал.

Я увидела, как над серебряным краем поднялся чёрный дым. Не пар — тонкие живые нити, которые извивались, тянулись к Вальдраду, искали его.

Я не знала, что было в бокале.

Но поняла, куда она целится.

Прямо ему в лицо.

Я рванулась раньше, чем успела испугаться.

Вальдрад попытался удержать меня, пальцы стиснули платье, затрещала ткань. Я всё равно вывернулась и встала перед ним.

Чёрная жидкость плеснула мне в лицо. Она попала в глаза, заставив зажмуриться от боли.

— Держите эту сумасшедшую! Успокойте её! — услышала я сквозь боль чей-то крик.

Кто-то из гостей ахнул. Кто-то закричал.

На мгновение мир вокруг стал ослепительно белым, как мое свадебное платье.

Я ещё увидела лицо женщины. Её открытый рот. Вальдрада, который тянулся ко мне через моё плечо.

Потом белое пламя провалилось внутрь черепа.

Я закричала.

Боль не обожгла кожу — она вошла под веки и расправила там раскалённые крылья. Мне показалось, глаза лопнули. Потекли по щекам. Я попыталась закрыть лицо руками, выцарапать из себя эту боль, но Вальдрад перехватил мои запястья.

— Не трогай! Тина, не трогай глаза!

Его голос гремел совсем рядом, однако я уже не понимала, где верх, где низ. Пол качнулся. Желудок сжался, к горлу подступила тошнота.

Я перестала чувствовать ноги.

Вальдрад поймал меня прежде, чем я упала. Одна его рука обхватила мою спину, другая прижала затылок к груди. От него шёл жар. Не человеческий — драконий. Он опалял щёку даже сквозь мундир.

— Лекаря! — крикнул Вальдрад куда-то над моей головой. — Всех магов, которые есть в этом проклятом городе! Сюда! Живо!

Я открыла глаза.

По крайней мере, мне показалось, что открыла. Боль стала ещё сильнее, но тьма не изменилась. Она была не передо мной. Она была во мне.

— Я ничего не вижу, — в панике прошептала я, не сразу узнав собственный голос, цепляясь дрожащими пальцами за все, что попадалось под руку. — Вальдрад… почему я тебя не вижу?

Его сердце билось возле моего уха. Слишком быстро для человека. Каждый удар отдавался в моей голове новым толчком боли.

Он не ответил.

Я потянулась к его лицу. Пальцы скользнули по подбородку, губам, задели нос. Мне нужно было убедиться, что это он. Что он рядом. Что меня держат именно те руки, ради которых я шагнула под проклятие.

Вальдрад прижался губами к середине моей ладони. Это прикосновение оказалось таким горячим, что я задрожала всем телом.

— Я здесь, — хрипло произнёс он, продолжая держать мою руку возле своего лица. — Слышишь меня? Я рядом. Я. Рядом. Не бойся…

Где-то впереди раздался женский смех. Тихий. Икающий безумием.

— Дура! — закричала она охрипшим голосом. — Дура! Это его проклятье! Не твое!

Теперь её голос доносился снизу. Наверное, стражники поставили её на колени.

— Зачем ты закрыла его собой?! Он даже тебя не любит!

Вальдрад дёрнулся.

Жар вокруг меня стал почти нестерпимым. Кто-то закричал, требуя воды: должно быть, от его магии загорелось что-то поблизости.

Но я думала не о пожаре.

Последние слова женщины застряли внутри, там же, где разрасталась темнота.

Он ведь даже меня не любит.

Я хотела спросить Вальдрада, правда ли это. Хотела услышать его голос без угрозы, без ярости, обращённый только ко мне.

Но женщина снова заговорила — торопливо, захлёбываясь собственным дыханием:

— Это проклятие моего рода! Оно должно было стать твоим, Вальдрад! Будь ты проклят!

Послышалась возня. Металл заскользил по камню.

Вальдрад резко вскинул голову.

— Заберите у нее бокал! Он понадобится целителям! Они должны изучить, что это за дрянь! — рявкнул он, и его рука так сильно придавила меня к груди, что из лёгких вышибло воздух.

— Пью за тебя, Вальдрад! Это т… тост… Кхе! Кхе! — её голос заскрежетал, переходя в надрывный жуткий кашель.

Что-то упало и ударилось о пол.

Я вздрогнула от звона стекла.

Кто-то закричал. Рядом затопали сапоги. Женщина захрипела, и в воздухе появился запах горелого мяса.

— Что с ней? — прошептала я, не видя происходящего.

Я судорожно вцепилась в Вальдрада.

Вальдрад молчал слишком долго.

Я ощущала его дыхание в своих волосах, слышала, как скрипят зубы. Потом его ладонь легла мне на затылок, закрывая от звуков, словно он мог спрятать меня от того, что уже произошло.

Последний хрип оборвался. Послышался шелест юбок и звук падающего тела. По залу расползлась тишина.

— О, боги… Она убила себя! Она выпила эту отраву! Ужас какой!

Мне стало холодно, хотя Вальдрад горел рядом.

— Она… она умерла? — спросила я.

Он не ответил. И не было худшего ответа, чем его затянувшееся молчание.

Я уткнулась лицом в его грудь. Ткань мундира быстро промокла от слёз, но я не могла остановиться. Мне казалось, если заплачу достаточно сильно, тьма вытечет вместе со слезами. Ещё немного — и я снова увижу золотые пуговицы, белую рубашку, его лицо.

Я моргала. Открывала глаза шире. Зажмуривалась и открывала снова. Ничего.

— Мне страшно, — призналась я, прижимая ладони к его груди. — Вальдрад, мне так страшно.

Его руки дрогнули.

Герцог Диаманди, которого боялись враги, министры и собственные слуги, прижал меня к себе так отчаянно, будто это он сейчас падал в темноту.

— Не бойся, Тина. Я найду лекаря. Если понадобится, привезу их всех. Вскрою каждую гробницу, найду все старинные рецепты, вытрясу ответ из богов, но верну тебе зрение. А ты не бойся. Я рядом. Всегда.

Его губы коснулись моего виска.

Я почувствовала влагу.

Не могла поверить, что Вальдрад плачет, и подняла руку, чтобы дотронуться до его щеки. Он поймал мои пальцы и снова поцеловал, один за другим.

— А если не получится? — спросила я.

Слова застряли между нами.

Вальдрад стиснул меня ещё крепче. Так, что его сердце било уже не возле моего, а будто вместо него.

— Тогда я стану твоими глазами. Клянусь пламенем рода Диаманди: ты никогда не останешься одна. Я тебя не брошу, Тина. Никогда.

Эту клятву слышали сто двадцать гостей.

Но поверила ей только я.

Глава 1

Два месяца спустя

Ровно через два месяца после того, как Вальдрад поклялся стать моими глазами, фарфор разбился с таким грохотом, что дверь его кабинета распахнулась почти сразу.

Шаги Вальдрада пересекли коридор и остановились не возле меня — возле осколков.

— Ваза Первой эпохи… — испуганно выдохнула одна из служанок.

Я лежала на мраморе, ещё не понимая, обо что ударилась. Боль только начала подниматься от колена к бедру — медленная, тупая, пульсирующая. Под ладонью хрустнул осколок.

Я отдёрнула руку, но острый фарфор уже рассёк кожу.

Кровь потекла между пальцами.

Фарфор тихо скрипнул по мрамору: Вальдрад поднял один из осколков. Только после этого он раздражённо, сквозь стиснутые зубы произнёс: «Боги, Леонтина… Да сколько можно?»

Я знала этот коридор.

От двери моей спальни — четырнадцать шагов до резной панели. Потом ладонь находила выпуклое крыло дракона. От него следовало пройти ещё девять шагов, повернуть направо и держаться края ковра. В конце начинался кабинет Вальдрада.

Последние четыре дня я тренировалась ходить сюда без помощи. Я не хотела быть обузой.

Вчера возле стены ничего не стояло. Ни столика, ни вазы. Я шла по стене, зная каждую выемку.

Но сегодня моя нога врезалась в низкую банкетку.

Я попыталась удержать равновесие и ухватилась за первое, что попалось под руку. Пальцы скользнули по гладкому холодному боку. Высокий предмет качнулся, сорвался с подставки и разбился о мрамор. Я рухнула следом, запутавшись в тяжёлой юбке.

Сама я не могла понять, что разбила. И похолодела, когда служанка назвала вазу. Но еще больший страх сжал меня, когда на шум из кабинета выбежал Вальдрад.

До проклятия я видела коллекцию Вальдрада: пустые декоративные вазы из драконьего фарфора Первой эпохи. Муж знал каждую и не позволял никому обращаться с ними небрежно.

Он берег их так, будто вместе с тонким фарфором удерживал порядок во всём доме. Разбитая ваза была для него не испорченной вещью, а личной потерей.

Какую именно вазу я разбила, я не знала. Но Вальдрад прошёл мимо меня к осколкам — и этого оказалось достаточно.

Я попыталась встать, но платье словно не желало отпускать меня.

Банты на рукавах мешали сгибать локти. Жёсткое кружево впивалось в шею. Неровно приколотое украшение тянуло волосы возле виска, и голова болела с самого утра.

Служанки уверяли, что я выгляжу роскошно и модно.

Я им верила.

Мне больше ничего не оставалось. Ведь они оставались моими глазами. Я не читала газет, не разглядывала модные журналы и не могла представить, что сейчас носят аристократки.

Теперь девушки стояли неподалёку и молчали. Я слышала их дыхание. Одна судорожно втянула воздух, когда Вальдрад произнёс моё имя, другая переступила с ноги на ногу. Потом совсем рядом раздался короткий смешок, сразу оборвавшийся, как только послышались шаги хозяина.

Я сидела среди осколков, не зная, куда можно поставить руку, и кожей чувствовала направленные на меня взгляды. Я не видела лиц. Не знала даже, сколько людей собралось в коридоре.

Им было достаточно молчать, чтобы перестать существовать для меня.

— Помогите мне встать, — попросила я.

Служанки не двинулись. Только тогда Вальдрад подошёл ко мне.

Глава 2

Я узнала его раньше, чем шаги остановились рядом. По запаху снега, дыма и кожи. По теплу, коснувшемуся лица. Коридор оставался всё той же бесконечной темнотой.

Две недели назад при его появлении я ещё улыбалась. Теперь тело предало меня раньше, чем я успела вспомнить слова целителя, который приехал издалека сразу после свадьбы.

Он долго рассматривал мои глаза и спрашивал, вижу ли я свет. Но я видела лишь темноту. Потом мне дали горькое зелье и сделали какие-то примочки на глаза. А потом шаги удалились. «Это должно было помочь. Знаете, господин, я был уверен, что поможет! Всем помогало!»

Эти слова звучали во мне, когда я оставалась одна, в темноте своих мыслей. Они продолжали звучать, хотя с того момента прошло почти два месяца.

Сейчас, сидя в коридоре, я прислушалась. Муж был рядом.

Сердце забилось сильнее. Пальцы сами потянулись на запах, на жар, к человеку, чьё отсутствие я ощущала каждую ночь по холодной половине постели.

Вальдрад перехватил мою руку прежде, чем она коснулась его сапога.

Его пальцы сомкнулись на запястье. На мгновение я забыла о служанках, разбитой вазе и крови.

Он прикасался ко мне.

Кожа к коже.

От его ладони шёл знакомый жар. Тот самый, в котором я очнулась после проклятия и который с тех пор искала даже во сне.

Мне захотелось повернуть руку, переплести наши пальцы и попросить не отпускать.

Но Вальдрад всего лишь отвёл мою ладонь от осколков.

— Как же вы меня достали, мадам, — в его голосе чувствовалась такая злоба и ярость, что мне стало страшно. — Кто разрешал вам самолично покидать комнату?!

Его голос сорвался на крик. Я дернулась в сторону, зацепив осколок ладонью.

— Не дергайтесь! — рявкнул он. — Дайте слугам собрать то, что осталось от вазы из моей драгоценной коллекции!

Я чувствовала, как он держит меня, заставив замереть, пока служанки собирали разбитый фарфор.

— Вам напомнить правила? Вы не выходите из комнаты одна! Никогда! Иначе вы опять что-нибудь разобьете! — в голосе слышалась все та же злость, от которой у меня сводило живот.

— Я не знала, что здесь стоит банкетка, — произнесла я, пытаясь подняться сама. Колено пронзило болью, и воздух вырвался сквозь зубы. — Вчера её не было. Я уже ходила здесь… Я…

— Какое ваше дело, что здесь стоит? Это мой дом! Я не собираюсь объяснять каждому гостю, что моя слепая жена бьёт бесценные произведения искусства так, что их приходится прятать! Я приказал вам оставаться в комнате! Что в моём приказе непонятно?

Вальдрад почувствовал, как я качнулась. Его вторая рука обхватила меня за талию и одним движением подняла с пола.

Я ощутила под ладонью гладкую ткань камзола, твёрдые мышцы, тяжёлое дыхание. Вальдрад вернулся с холода, но под одеждой кожа была горячей, словно дракон всё это время метался слишком близко к поверхности.

— Я не хочу быть обузой… Я устала чувствовать себя беспомощной! — произнесла я, чувствуя, что тело помнило его лучше, чем он хотел помнить меня.

Я невольно подалась ближе.

На один удар сердца Вальдрад тоже замер.

Его пальцы стиснули мою талию. Дыхание коснулось волос. Мне показалось, он сейчас склонится, прижмётся губами к виску, как тогда, на свадьбе.

Вместо этого Вальдрад резко поставил меня на ноги и убрал руки.

Холод ударил сильнее, чем его слова.

— Ещё раз повторяю: мадам, вы слепая, а не глухая! — резко произнёс он. — Комнату не покидать! Я приставлю к вам служанку. Если вы ещё раз выйдете без сопровождения, я прикажу запереть дверь!

Глава 3

Я услышала, как прошелестел его камзол.

— Бережно собрать все осколки до единого! Быть может, её удастся восстановить! — послышался приказ.

Сердце бешено колотилось в груди. Неужели какая-то ваза ценнее, чем я? Слёзы выступили на невидящих глазах.

— Поэтому смиритесь и… и… радуйтесь, что о вас заботятся! Что вас не вернули родителям, не бросили! О вас заботятся! Что вам ещё нужно?!

Слова, которые стояли в горле, болезненные, вдруг вырвались наружу. Их не удалось затопить слезами и проглотить, как я проглатывала их до этого.

— На моём месте должны были быть вы, — произнесла я.

В коридоре вдруг стало тихо. Я слышала его дыхание, но не видела его лица. Не видела выражения. За время темноты его черты расплывались, смазывались, а я старательно пыталась удержать их в своей памяти.

— Опять решили играть на чувстве вины? — послышался тихий голос. — Вам же объяснили. И не только я, заметьте, что с Адель Боуз у меня ничего не было. Что она сошла с ума! Просто сошла с ума, придумала себе любовь, которой никогда не существовало!

По коридору прокатилось шуршание юбок. Я слышала, как одна из девушек тяжело сглотнула. Другая торопливо поднялась. Я знала этот звук. Я уже научилась немного различать звуки движения рядом.

Послышалось шуршание юбок и спешные, дробные, легкие шаги. Я знала, кому они принадлежат.

— О, зачем ты сама вышла из комнаты? — прозвучал рядом тихий и кроткий голос кузины.

Эдит подошла неслышно. От неё пахло фиалковой пудрой и горьким зельем, которое она каждое утро и каждый вечер давала мне по совету лучших лекарей. Бесполезным, бессмысленным лекарством, не вернувшим мне даже слабого света.

Её прохладные пальцы коснулись моей щеки.

— Бедная моя. Ты ударилась? Почему же ты не позвала меня?

Я дёрнулась от неожиданности, но тут же заставила себя расслабиться. Эдит не виновата, что теперь любое внезапное прикосновение пугало меня.

— Я звонила, — ответила я, вспоминая, как дергала шнур. — Трижды. Потом звала служанок. Никто не пришёл.

Кузина на мгновение замерла.

Её пальцы всё ещё лежали на моей щеке. Я почувствовала, как ноготь слегка надавил на кожу, а потом ласковое движение продолжилось.

— Наверное, девушки были заняты, — сказала она слишком быстро. — Я обязательно выясню. А сейчас пойдём в комнату и обработаем руку. О, бедная ваза… Это… это была та самая, которую ты показывал мне, как одно из лучших приобретений коллекции?

— Да. Это была она. Я потратил столько времени, чтобы достать ее, — мрачным голосом произнес муж.

— Ох, как говорила моя матушка: «Посуда бьётся на счастье!» — вздохнула Эдит. — Значит, счастья будет много.

— И дорогой ценой, — так же мрачно закончил муж.

Я ещё не знала, что к вечеру цена этой вазы окажется выше моего места в собственном доме.

Глава 4

Я повернула голову туда, где стоял Вальдрад.

Больше он не произнёс ни слова, однако я чувствовала его присутствие. Жар касался левой стороны лица. Запах табака становился сильнее, когда он выдыхал.

Я не видела его уже два месяца, но научилась определять, когда муж сердится. Вальдрад начинал дышать медленнее, словно запирал дракона внутри собственного тела.

Сейчас паузы между вдохами становились всё длиннее.

Его раздражала я.

Моё платье. Разбитая ваза. Толпа слуг. Необходимость снова решать проблему, которую невозможно решить приказом.

— Я шла к тебе, — произнесла я и услышала, как Эдит тихо вздохнула. — Мне сказали, ты вернулся ещё утром. Но так и не зашел ко мне… А я ждала…

Вальдрад снял перчатки. Я узнала мягкий скрип кожи, а затем тихий шлепок кожи о дерево.

— Вернулся, — мрачно подтвердил он. — И собирался работать.

Мне не нужно было спрашивать, почему он не зашёл.

Я проснулась от шума экипажа. Лежала в постели и слушала, как внизу открывают двери, как слуги бегут встречать хозяина, как дворецкий отдаёт распоряжения.

Я ждала шагов на лестнице. Потом — в коридоре. Уговаривала себя не считать минуты.

Вальдрад не пришёл.

Шесть дней его не было дома. Шесть ночей я просыпалась на пустой постели, протягивала руку и находила только холодную простыню. Сегодня он вернулся — и снова выбрал кабинет.

— Я приказала оставить твой прибор за ужином, — сказала я. — Каждый вечер его ставят напротив меня. Потом свечи догорают, еда остывает, и слуга уносит нетронутую тарелку. Я хотя бы слышу, как она звякает. Так проще делать вид, будто ты просто задержался.

Муж ничего не ответил.

В коридоре стояли слуги. Они слышали каждое слово. Мне хотелось замолчать, сохранить хотя бы остатки достоинства, но ради чего?

Они уже видели меня на полу. Хуже быть не могло.

— Сегодня ты поужинаешь со мной? — с надеждой спросила я.

Вальдрад провёл ладонью по лицу. Я услышала, как пальцы задели щетину.

Этот звук был слишком знакомым. Воспоминание о том, как я касалась пальцами его лица, как он ловил мои руки и подносил к своему лицу, ударило горячей волной под рёбра.

Я до сих пор хотела его.

Хотела услышать этот низкий смех. Хотела, чтобы он поднял меня с пола не как беспомощную родственницу, а как жену. Чтобы его руки задержались на талии, чтобы дыхание стало тяжелее не от раздражения.

Стыд за собственное желание обжёг сильнее боли в рассечённой ладони.

— Леонтина, вы же знаете, что я занят, — начал Вальдрад, и уже по тому, как официально прозвучало моё имя, я поняла ответ.

Пальцы сами нашли обручальное кольцо. Я покрутила его вокруг пальца, цепляясь за металл, как за последнюю часть прежней жизни.

— Не надо, — попросила я. — Не говори, что занят. Не сегодня. Просто посиди рядом. Мне даже не нужно разговаривать. Я хочу знать, что ты здесь.

Он шагнул ко мне.

Тепло приблизилось. Запах окутал, заставляя тело повернуться вслед за ним.

На миг во мне вспыхнула надежда.

Я подняла лицо, ожидая прикосновения.

Но Вальдрад прошёл мимо.

Глава 5

За моей спиной звякнул собранный фарфор. Наверное, Вальдрад остановил служанку с подносом и взял один из осколков, прежде чем она успела унести их.

— Я был рядом два месяца, — проговорил он так сдержанно, что каждое слово вонзалось отдельно. — Два месяца не спал, возил вас к лекарям, держал за руку во время процедур и слушал, как вы кричите от боли. Я сделал всё, что мог.

— Я не просила тебя возвращать мне зрение сегодня.

— А чего вы просите? — спросил он, тщательно скрывая раздражение в голосе.

— Тебя.

Осколок хрустнул.

Сначала тонко скрипнула глазурь. Потом фарфор треснул в его ладони. Мелкие кусочки посыпались на пол. Один ударился о мой башмак.

Кто-то из слуг испуганно ахнул. Теперь я знала, что он держит: осколок вазы Первой эпохи.

Вальдрад не закричал. От этого стало страшнее. Он хрустел осколком, чтобы не сорваться.

— Вальдрад, у тебя кровь, — выдохнула Эдит. — Давай я вытру!

Он не ответил кузине.

Я слышала, как капли падают на пол — медленно, через равные промежутки.

Кап.

Кап.

Кап.

Моя кровь стекала по пальцам почти в том же ритме.

Нас обоих ранила одна и та же разбитая ваза.

Только он мог разжать руку.

— Вы забыли о том, что однажды клялись перед всеми гостями не бросать меня, — начала я. — Но сейчас я вижу, что отношение ко мне поменялось…

— Вижу… Хорошее слово в вашем случае. Хорошо… Мадам, я не люблю, когда вы поднимаете эту тему. Но вам, видимо, нравится ее поднимать. Итак, вы живёте в моём доме, — произнёс Вальдрад, а его голос был строгим и глухим от раздражения. — Вас не бросили. Вас обслуживают, за вами ухаживают. Вокруг вас служанки, лекарь, ваша кузина, которая прибыла сюда специально, чтобы ухаживать за вами и помогать вам. На лечение потрачено целое состояние. Я не отказался ни от одного средства, каким бы безумным или дорогим оно ни казалось. Что ещё я должен для вас сделать?

Слово «должен» стало последней каплей.

Не «хочу». Не «могу». Должен.

Так говорил не муж. Так говорил человек, которому предъявили неоплаченный счёт.

У меня онемели губы. Шум голосов отодвинулся, будто все слуги одновременно отошли в другой конец коридора.

Остались только капли крови.

Его и мои.

— Я закрыла тебя собой не для того, чтобы сделать должником, — произнесла я. Собственный голос казался чужим, слишком спокойным. — Я даже подумать не успела. Просто увидела, что она целится тебе в лицо.

— Я знаю, — холодно и глухо ответил он.

— Тогда почему ты наказываешь меня за то, что я успела? — прошептала я, чувствуя, как в горле снова растет комок слез. — Ты наказываешь меня за то, что я ослепла. Наказываешь этим тоном, наказываешь тем, что перестал обнимать меня и целовать. Перестал приходить ко мне, как раньше. Я больше не чувствую твою руку, твое тепло. Я не знаю, когда я успела из любимой жены превратиться в раздражающую обязанность!

Его дыхание оборвалось.

Я попала. Не туда, где Вальдрад сердился на меня за разбитую вазу.

Я попала намного глубже. Туда, где он ненавидел себя.

На секунду я почти пожалела его. Почти протянула руку, чтобы снова найти его лицо, коснуться напряжённой челюсти и сказать, что не виню.

Но Вальдрад заговорил первым:

— Вы слепы уже два месяца, Леонтина. И вам придётся научиться с этим жить. И мне придется научиться жить с этим. Так что дайте мне время.

— И что? Когда время пройдёт, всё наладится? — спросила я, чувствуя, как горечь внутри вырвалась наружу невесёлой усмешкой. В моём голосе слышалось неверие.

Глава 6

— Быть может, — произнес Вальдрад после долгой паузы. Но я не услышала в его голосе уверенности. Я услышала лишь глухое раздражение из-за того, что я требовала ответа.

Я вздохнула, чтобы не заплакать снова. Мне показалось, что я снова стою в свадебном зале.

Что проклятие только что попало в глаза и я ещё надеюсь: сейчас боль пройдёт, темнота отступит, Вальдрад прижмёт меня к груди и станет моими глазами. Как и обещал.

Только на этот раз жгло не лицо.

Грудную клетку словно стянули железным обручем. Я пыталась вдохнуть, но воздух останавливался в горле. Обручальное кольцо впилось в палец — я всё ещё выкручивала его, сама не замечая боли.

— Тогда не нужно от меня прятаться. Просто останься со мной, — прошептала я. Гордость молила замолчать, но страх оказался сильнее. — Хотя бы сегодня. Я просыпаюсь и не понимаю, где нахожусь. Иногда слышу, как кто-то входит, но не знаю, кто. Служанки переставляют вещи. Смеются, когда я падаю. Я больше не могу понять, кому здесь доверять…

Вальдрад приблизился так резко, что его тепло ударило в лицо.

Я вздрогнула, но не отступила.

Его рука поднялась. Воздух шевельнул волосы возле виска. Мне показалось, сейчас он коснётся щеки.

Пальцы остановились в одном движении от кожи.

Я чувствовала их жар. Тело потянулось к этой ладони само. Я коснулась ее.

Наверное, Вальдрад заметил, как я потянулась к его ладони. Он всегда замечал малейшую слабость. Медленно, будто причиняя боль прежде всего себе, муж убрал руку.

— Хватит давить на жалость! Я уверен, что вам только кажется, будто служанки переставляют вещи и смеются над вами. Эдит не позволила бы им над вами издеваться! — резко произнёс Вальдрад.

— Конечно! — подтвердила кузина. — Есть приказ — не переставлять вещи в комнате. И я слежу, чтобы он соблюдался в точности.

Мне и правда показалось, что это просто игра моего воображения. Что кресло стоит у окна. Что второе кресло стоит возле стены там, где начинается рельеф на деревянной панели.

— Вам страшно не потому, что рядом нет меня, — наконец произнёс муж, а в его голосе прозвучало что-то мягкое.

Сначала я обрадовалась, что это та самая нежность, но потом я поняла. Это жалость. И мне вдруг стало еще обидней.

— Вам страшно потому, что вы до сих пор ждёте прежней жизни, — произнес он, стараясь не повышать голос. — Её не будет. Ни один лекарь не вернёт вам зрение. Ни одна моя ночь в вашей постели этого не изменит. К тому же, у вас есть ваша кузина, леди Эдит. Вам этого должно быть достаточно.

Упоминание постели обожгло меня. Слуги тоже услышали.

По коридору прошёл едва заметный шорох — люди опустили головы, поправили подносы, сделали вид, будто не понимают, о чём говорит хозяин.

Но поняли все. Два месяца герцог не прикасался ко мне как к женщине. Два месяца наша спальня оставалась брачной только по названию.

— Все вон, — приказал Вальдрад.

Слуги исчезли почти бесшумно. Банкетку никто не убрал.

Эдит обняла меня за плечи, но я отстранилась.

Мне не нужна была кузина. Мне нужен был человек, который обещал никогда не бросать.

— Пожалуйста, — произнесла я в последний раз, повернув лицо в его сторону. — Мне не страшна темнота, когда ты рядом. Ты…

Долгая пауза стала ответом раньше, чем он заговорил.

— А мне рядом с вами страшно именно из-за неё.

Глава 7

Я не почувствовала, как Эдит снова подхватила меня.

Ноги перестали держать.

Кузина усадила меня на банкетку — ту самую, о которую я только что упала. Ударившееся колено отозвалось резкой болью, но я была благодарна ей. Боль доказывала, что у меня ещё осталось тело. Что я не растворилась окончательно в темноте.

— Эдит, выйдем, — негромко распорядился Вальдрад, а его голос потеплел.

— Сейчас? — Кузина поправила мне выбившуюся прядь. Её пальцы пахли фиалкой. — Ты не видишь, что с ней?

— Вижу.

Одно слово.

Я стиснула зубы. Конечно, он видел. Видел помятое платье. Растрепавшуюся причёску. Кровь на руках. Видел, как я тянулась к нему, когда он даже прикоснуться ко мне не желал.

Эдит расправила платье. Я слышала этот звук сотни раз, поэтому угадала ее действие. Так шуршат ее юбки, когда она их одергивает.

— Я скоро вернусь, милая, — пообещала она. — Только обработаю руку Вальдрада. Ты никуда не уходи. Если хочешь вернуться в комнату — попроси служанку. Она тебя проводит.

Они ушли.

Дверь прикрылась, но не захлопнулась. Я услышала, как тяжёлая створка остановилась, наткнувшись на край ковра. Я знала, что они вошли в комнату, но не помнила, как выглядит эта комната.

Раньше я могла бы не заметить такой мелочи. Теперь звуки и прикосновения стали для меня способом чувствовать и слышать мир.

Шаги стали удаляться. Дверь закрылась не до конца. Видимо, тот кто входил последний, торопился выполнить и не проверил. Но тяжёлая створка осталась приоткрытой, а комната оказалась просторной, почти не заставленной и звонкой. Звуки из комнаты проникали в коридор, отражались от стен и становились отчётливее.

И сейчас я перестала дышать.

— Зачем ты так жестоко? — негромко спросила Эдит. В её голосе слышалось искреннее возмущение. — Она не заслуживает этого. Леонтина ослепла, спасая тебя. Или ты уже забыл?

Что-то ударилось о стену. Судя по глухому звуку, Вальдрад ударил кулаком в стену.

— Я не могу забыть, — процедил он. — В этом и проблема.

Эдит выдержала паузу, позволяя ему продолжить.

И Вальдрад продолжил.

Не сразу. Сначала я услышала его тяжёлое дыхание, шорох рукава и тихий звон — кузина, должно быть, вытаскивала осколки из его ладони.

— Каждый день она напоминает мне о том, что я не успел, — проговорил муж. — Я должен был увидеть бокал. Должен был остановить ту женщину раньше. Должен был заслонить Леонтину собой, а не позволить ей спасать меня. Но всё случилось наоборот. Теперь она падает, зовёт меня, тянет руки — а я… я ничего не могу исправить! Ничего! Я бессилен!

В его голосе не осталось раздражения. Только усталость.

На секунду во мне снова шевельнулась надежда. Больная, жалкая. Я прижала рассечённую ладонь к груди и слушала, боясь пропустить хоть одно слово.

— Ты сделал всё возможное, не надо себя винить, — мягко заметила Эдит.

— Я продал южные виноградники, чтобы оплатить лечение. Отдал фамильный рубин за проклятый настой, который не помог. Привёз двенадцать лекарей, трёх алхимиков и старика, который обещал выжечь проклятие. Она согласилась и на это. Знаешь, почему? Потому что я стоял рядом. Она верила, что я не позволю причинить ей вред…

Вальдрад выдохнул. А потом продолжил чуть тише.

— Я велел поднять всё, что можно было найти о роде Боуз. Адель оказалась последней из рода. Ни живых родственников, ни семейных записей о том, как снять их проклятие. Мои люди перерыли архивы и разыскали тех немногих старых слуг, которые когда-то служили её семье. Ничего. Ни одного способа обратить проклятие вспять.

Он резко втянул воздух. Наверное, Эдит задела осколок.

— А я позволил, — закончил Вальдрад. — Держал её, пока она кричала.

Я помнила ту процедуру.

Я согласилась. Потому что всё ещё верила ему: если Вальдрад рядом, он не позволит зайти слишком далеко. Но когда процедура началась и боль стала невыносимой, я умоляла его остановиться. Умоляла больше не подпускать ко мне человека, который разговаривал со мной так, будто я кусок мяса: «Сейчас я буду вытаскивать проклятие из вас. Это будет очень больно, мадам. Но вам придётся потерпеть!»

Тогда я прокусила мужу кожу до кости.

Он даже не отдёрнул руку. Потом двое суток не отходил от кровати. На третьи выяснилось, что лечение не помогло. Лекарь долго оправдывался, но потом сказал, что это уникальный случай. И он бессилен.

На четвёртые сутки Вальдрад впервые не пришёл пожелать мне спокойной ночи.

— Она не винит тебя, — мягко сказала Эдит.

— А я хочу, чтобы винила!

Признание прозвучало так тихо, что я едва его разобрала.

— Пусть кричит. Пусть ненавидит. Требует заплатить. Всё было бы проще, если бы она смотрела на меня как на виновника. Но Леонтина просит всего лишь остаться рядом. И каждый раз, когда она это произносит, я чувствую себя человеком, который обязан ей до конца жизни.

Глава 8

Надежда внутри меня остановилась. Замерла. А потом медленно умерла.

— Она ведь твоя жена, Вальдрад, — мягко напомнила Эдит. — Твоя законная супруга…

Он коротко рассмеялся. Мне захотелось зажать уши, но руки не поднялись.

— Сто двадцать человек видели, как Леонтина закрыла меня собой, — продолжил муж. — Все они слышали мою клятву. Я — герцог Диаманди. Я не могу развестись с ослепшей женой. Не могу отправить её в дальнее поместье. Не могу войти в собственный дом, не спросив, сколько раз она сегодня упала. Её беспомощность стала моей пожизненной обязанностью.

— А любовь? — спросила Эдит.

После этих слов из коридора донёсся только стук капель. Наверное, кровь Вальдрада падала с пальцев на пол.

Я считала.

Одна.

Две.

Три.

На пятой он наконец ответил:

— В день свадьбы мне казалось, что я её люблю. И буду любить, несмотря ни на что…

Мир не рухнул. Он уже рухнул два месяца назад. Теперь по мне просто прошла последняя трещина.

— А сейчас? — не отступила Эдит.

— Сейчас я не знаю, где заканчивается вина и начинается всё остальное. Когда она касается меня, я думаю не о ней. Я думаю о проклятии. Когда зовёт по имени — вспоминаю, как поклялся перед всем залом. Когда падает — вижу тот бокал. Когда плачет — хочу вырвать сердце из груди, только чтобы больше ничего не чувствовать. Я устал! Ты понимаешь меня? Я УСТАЛ ТАК ЖИТЬ! Ты понимаешь, она … она живой укор! Живой укор моей несостоятельности! Я ничем не могу ей помочь… Думаю, что ты меня понимаешь… Хотя бы ты меня понимаешь…

Эдит молчала. Я тоже. Но моё тело продолжало жить против воли.

Сердце билось. Колено пульсировало. Рассечённую ладонь жгло. Украшение всё ещё тянуло волосы возле виска, и эта маленькая боль казалась почти оскорбительной рядом с тем, что происходило внутри.

— Я всё понимаю… Ты можешь говорить мне всё, что думаешь. Дальше этой комнаты разговор не уйдёт… И ещё я понимаю, что должен быть человек, который тебя выслушает… Это очень важно… — мягко прошептала кузина.

— Да, Эдит. Сейчас это очень важно. Я просто… просто устал носить все в себе, — произнес муж и вздохнул. — Это тяжело. И я рад, что ты можешь выслушать. Рад, что ты меня понимаешь… Мне этого сейчас очень не хватает…

— Мне кажется, что её тревожит то, что ты даже не спишь с ней, — тихо произнесла кузина. — Ваш брак … не завершён.

— И не будет, — мрачно ответил муж.

Я перестала чувствовать пальцы.

— Почему? — в голосе Эдит чувствовалось удивление.

На этот раз Вальдрад молчал дольше.

Когда он заговорил, голос стал сухим, будто он повторял заключение лекаря:

— Проклятие вошло в кровь. Маги уверены, что при беременности оно оживёт и перейдёт к ребёнку. Возможно, только частично. Возможно, полностью. Никто не знает.

— Но это всего лишь вероятность! — возразила Эдит.

— Вероятность? — В его голосе шевельнулось пламя. — Ты предлагаешь мне зачать ребёнка и девять месяцев гадать, родится ли он слепым? Слепой дракон, который не увидит неба. Не сможет расправить крылья и взлететь. Не рассчитает высоту, не поймёт, куда направляет пламя. Сгорит в собственном огне при первом обращении или убьёт тех, кто окажется рядом. А потом будет проклинать отца за то, что тот дал ему родиться!

Я опустила ладонь на живот. Там никого не было. И никогда не будет.

Я не просто потеряла зрение. Вальдрад уже отнял у меня детей, которых мы ещё не успели захотеть.

— Значит, ты не прикоснёшься к ней как к женщине? — уточнила Эдит.

— Нет.

Одно короткое слово.

Без сомнений. Без боли. Будто речь шла о комнате, которую решили навсегда запереть.

Глава 9

— Эдит, послушай. Ты же помнишь, что сказал тот маг. Даже если существует капля риска, рисковать не стоит! Я не готов рискнуть будущим своего рода! Не готов обречь ребенка на такое существование! — произнес Вальдрад с болью в голосе.

Я вспомнила его руку на моей талии во время свадьбы. Горячие губы в середине ладони. Обещания, которые он шептал мне среди музыки.

«Ещё полчаса, Тина, и я украду тебя у собственных гостей».

Он не успел сделать меня женой тогда. А теперь уже не хотел.

— Но дому Диаманди нужен наследник, — осторожно напомнила Эдит.

Вальдрад ответил не сразу.

Этой паузы оказалось достаточно, чтобы страх обрёл новое лицо. Слепая и проклятая жена не могла родить ему ребёнка. Но любая другая женщина могла.

— Не сегодня, Эдит, — оборвал он разговор. — Я не собираюсь обсуждать наследника. Не дави мне на больное место, прошу тебя!

— Конечно. Прости. Я не должна была поднимать эту тему. Еще раз прости, — прошептала Эдит.

Я услышала лёгкое движение ткани, и почему-то представила, как её пальцы лежат на его ладони.

Она видела его кровь.

Могла аккуратно вынуть осколок. Подуть на рану. Посмотреть в глаза, когда он говорил о том, что никогда не прикоснётся ко мне.

А я сидела за дверью и не знала даже, насколько близко они стоят.

— Мне нужно, чтобы ты взяла дом на себя, — внезапно произнёс Вальдрад.

— Но хозяйка здесь Леонтина, — тут же возразила Эдит, а в ее голосе слышалось удивление, смешанное с испугом.

— Была.

Одно слово лишило меня имени, титула и места.

Я судорожно ухватилась за край банкетки. Пальцы соскользнули по гладкой обивке.

— Ты сама прекрасно видишь, что она не справляется, — продолжил муж, обдумывая каждое слово. — Сегодня разбила вазу Первой эпохи. Вчера чуть перевернула стол в столовой. На прошлой неделе едва не упала с лестницы. Я не могу каждый раз возвращаться и гадать, что случилось в доме, пока меня не было. Я не могу достучаться до нее, объяснить, чтобы она не выходила из комнаты. Она слишком упряма. А хозяйка должна знать положение вещей в доме. И видеть, что делают слуги! Иначе бы вазы в коридоре не оказалось!

— Но она же приказала просто украсить дом к твоему приезду, — произнесла Эдит. — Она очень ждала, старалась… Для тебя…

— Да! Украсить! Но она хоть видела что и куда ставят? Нет! А должна была! Поэтому с этого момента хозяйкой в доме будешь ты! — твёрдо произнес Вальдрад.

Глава 10

Внутри что-то разбилось. Осколки врезались в душу, а я не могла поверить в услышанное. Я больше не хозяйка дома. Я теперь никто, обуза, ноша, которую придется тащить через всю жизнь. Горечь от этой мысли разрезала горло подступившими слезами.

— Леонтина обидится, если узнает, — грустно заметила Эдит.

— Мне все равно, обидится она или нет. В доме должен быть порядок. Слуги, счета, её лечение, одежда, распорядок — всё должно проходить через тебя. Убери из комнат всё, обо что она может удариться. И не выпускай её без сопровождения. И распорядись врезать замок на ее дверь. Если уж ей так нравятся путешествия по дому, то пусть хоть закрытая дверь ее останавливает!

— Ты хочешь запереть её? — в голосе Эдит послышался ужас.

— Я хочу, чтобы она не свернула себе шею, пытаясь меня найти и поговорить. Это делается ради ее безопасности. Вот. Теперь это твое. Я забрал их у дворецкого.

Послышался металлический звон. Я узнала его.

В первые дни после свадьбы Вальдрад принёс мне связку хозяйских ключей. Положил на ладонь, но тут же забрал, потому что я все равно не могла пойти и проверить то, что сделали слуги. Я попросту этого не видела.

«Позже, Тина. Когда тебе станет лучше».

Мне не стало. Теперь ключи звякнули в руках Эдит.

— Я сделаю всё, чтобы облегчить ей жизнь, Вальдрад. Пусть она думает, что это её выбор — отдыхать, а мы возьмем хлопоты на себя, — пообещала кузина.

— Я знаю. Поэтому доверяю дом тебе. Знаешь, Эдит… Раньше я был против того, чтобы ты переезжала сюда. А сейчас понимаю, что кроме тебя, мне больше не на кого надеяться.

Вальдрад замолчал. Его шаги прошли мимо двери. На мгновение запах табака и мороза усилился. Я ждала, что он остановится передо мной, скажет, что погорячился. Что всё сказанное в коридоре было ложью, рождённой усталостью. Что никакая редкая ваза не стоит тех жестоких слов, которые сегодня мне довелось услышать.

Шаги не замедлились.

Вальдрад прошёл мимо меня и унёс с собой тепло.

Через несколько мгновений дверь в комнату закрылась.

Я осталась в темноте.

Эдит вернулась не сразу. Она дала мне время вытереть слёзы и сделать вид, будто я ничего не слышала.

Я сидела всё в той же позе, положив ладони на колени. Кровь уже подсыхала между пальцами, стягивая кожу. Жёсткий бант впился в бок, но я не поправила его.

Хотелось узнать, как я выгляжу. Впервые за два месяца мне было важно не то, что я ничего не вижу. Мне было важно, что меня видел Вальдрад.

— Леонтина, милая? — осторожно позвала Эдит от двери. Я услышала протяжный скрип петель.

Я не ответила.

Кузина приблизилась. Фиалковый запах окутал меня, а прохладные пальцы легли на плечи.

— Бедная моя, ты плачешь? — прошептала кузина, опускаясь передо мной. — Ты всё слышала? Да?

Я хотела солгать.

Но стоило открыть рот, как из груди вырвался звук, похожий на всхлип.

Эдит прижала меня к себе.

Я уткнулась в её плечо и наконец позволила телу согнуться. До этого держалась прямо, будто осанка могла сохранить достоинство. Теперь меня трясло так сильно, что зубы ударялись друг о друга.

Но плакала я на плече женщины, которой муж только что отдал мой дом.

Глава 11

— Он больше меня не любит, — выговорила я, чувствуя, как меня душит эта мысль. — Он боится прикоснуться ко мне. Считает долгом. Он… он сказал, что я была хозяйкой этого дома. Была, Эдит. Ты…

— Не думай об этом сейчас, — попросила кузина, гладя меня по спине. — Вальдрад устал. Он зол на себя, а наказывает тебя. Мужчины часто бьют туда, где им самим больнее всего. Я тебе уже не раз об этом говорила… Не обращай внимания…

— Да как не обращать? — вцепилась я в ее платье.

Я всегда пыталась представить лицо собеседника, когда с кем-то разговаривала. Кого-то помнила, кого-то приходилось придумывать. Мне было так проще. Лицо кузины Эдит Нозьер я помнила хорошо. Каштановые волосы, уложенные в скромную прическу, прямой красивый нос и карие, теплые глаза, которые были ее главным украшением. Они были огромными, выразительными на бледном лице в форме сердечка.

— Милая, ну сама подумай, — прошептала Эдит, обнимая меня. — Ты действительно не справляешься… Видишь, как всё обернулось… Но давай договоримся: мы с тобой будем совещаться и решать всё вместе, что и как делать. А потом я схожу и проверю… Не надо плакать… Ничего не поменялось. Почти ничего…

— Я… я… чувствую себя такой ничтожной… Такой беспомощной, — всхлипывала я. — Я даже не знаю, что на мне надето.

Почему-то именно это вырвалось наружу.

Я вцепилась в её платье.

— Служанки сказали, что я выгляжу красиво, но при этом я услышала, как одна из них хихикает. А Вальдрад увидел меня и даже не подошёл. Эдит, скажи честно… Я выгляжу смешно?

Кузина замерла всего на мгновение. Потом её ладонь снова заскользила по моим волосам.

— Ты прекрасна, — мягко сказала она. — А по поводу хихиканья… Там просто смешная ситуация с лентой получилась. Одна служанка прицепила ленту себе на лоб. А вторая хихикнула… Ты просто этого не увидела. Это не касалось тебя… Ни в коем случае…

Я поверила.

Кому ещё мне было верить?

— У меня никого не осталось, — прошептала я. И эта мысль обожгла меня такой болью, что захотелось умереть прямо здесь и прямо сейчас.

Эдит обняла меня крепче. Так крепко, что что-то твёрдое на её поясе надавило мне под рёбра.

— У тебя есть я, — произнесла она мне в волосы. — Я никогда тебя не брошу.

Между нашими телами тихо звякнули ключи от моего дома.

Глава 12

Эдит поднялась первой. Ключи у её пояса снова звякнули, и этот звук заставил меня разжать руки.

— Пойдём, милая. Тебе нужно лечь.

Она подхватила меня под локоть, не дав даже попытаться встать самой. Ещё утром я была бы благодарна за эту осторожность. Теперь её ладонь казалась частью нового порядка, о котором меня не спросили: Вальдрад передал кузине дом, а вместе с домом — моё тело. Когда мне сидеть. Когда вставать. Куда идти. За что держаться.

Я послушно поднялась.

Рассечённая ладонь отозвалась болью, стоило опереться на край банкетки. Колено ныло после падения, жёсткий бант впивался в бок, а украшение в волосах тянуло пряди у самого виска. Хотелось сорвать с себя всё, во что меня нарядили, и содрать кожу, на которой ещё оставались чужие прикосновения.

Но я позволила Эдит вести меня.

До моей комнаты было недалеко.

Я узнала поворот по сквозняку из галереи, затем под подошвами исчезла гладкость паркета и начался ковёр. Обычно на этом месте навстречу спешила горничная. Сегодня никто не подошёл. Дом словно уже понял, кому теперь принадлежат ключи, и затаился, ожидая первых распоряжений новой хозяйки.

Эдит открыла дверь и ввела меня в комнату.

— Вот мы и пришли, — нежно произнесла она, словно разговаривала с маленьким ребенком.

Она провела меня к кровати и усадила. Сначала Эдит промыла рассечённую ладонь, вынула застрявшую фарфоровую крошку и туго перевязала её чистой полосой полотна.

Матрас прогнулся, ладони нащупали прохладное покрывало. Я знала каждый стежок на нём, каждую кисточку по краю. За два месяца эта комната стала единственным местом, где я могла сделать несколько шагов, не вытягивая руки перед собой. Кровать. Тумба слева, на расстоянии вытянутой руки. Шнур звонка рядом. Четыре шага до шифоньера, ещё восемь — до двери. Камин напротив. Кресло у окна. Низкий столик между креслом и камином.

Пока всё оставалось на своих местах.

— Подними руки, — попросила Эдит.

Я подчинилась. Она развязала пояс, ослабила застёжки и стала стягивать с меня платье. Ткань шуршала так громко, будто кто-то обрывал сухие листья. Один из бантов зацепился за волосы. Я вскрикнула.

— О! Прости, прости… Сейчас я все исправлю… Потерпи. Сейчас.

Кузина высвободила прядь и, кажется, бросила платье на пол. Что-то тяжёлое стукнуло о паркет. Возможно, та самая пряжка, которую служанки прикрепили не туда. Возможно, украшение. Я не спросила.

— Они сильно надо мной смеялись? — вырвалось у меня.

Пальцы Эдит на моей спине замерли, но только на мгновение.

— Кто? — удивленно спросила Эдит.

— Служанки.

— Ты сейчас измучена и всё слышишь иначе. — Эдит натянула на меня рубашку. Мягкий лён лёг на кожу, но мне всё равно было холодно. — Слуги всегда шепчутся. Некоторые даже смеются. Это не значит, что они смеются над тобой. Ты просто себе придумываешь… Никто в этом доме не осмелится смеяться над тобой. Никто.

Я кивнула и только потом вспомнила, что Эдит может увидеть моё согласие, даже если я не вижу её лица.

Нет. Она могла.

Только я жила в темноте.

Глава 13

Эдит сняла украшение с моих волос. Булавки одна за другой легли на тумбу. Я считала тихие удары металла о дерево, пока их не стало девять.

— Ложись. Я укрою тебя, — произнесла она, шурша покрывалом.

— Который час? — встревоженно спросила я.

Вместо ответа кузина взбила подушку. Воздух возле лица пахнул лавандой.

— Уже поздно. Тебе нужно отдохнуть.

— Поздно — это сколько? Сейчас день или уже ночь?

До проклятия время жило в свете. Оно стекало по стенам розовым отблеском вместе с рассветом, пробивало шторы ярким светом в полдень, лежало золотым прямоугольником на ковре на закате, гасло за окном вечером.

Теперь вокруг всегда была одна и та же ночь. Я различала часы по жизни дома: утро пахло горячим хлебом и углями, полдень звенел посудой, вечер приносил из коридоров музыку, табак и усталые голоса. Но возвращение хозяина сломало привычный распорядок. Я не знала, погасло ли небо. Не знала даже, сколько времени просидела за дверью, слушая, как муж превращает меня из жены в обязанность.

— Какая разница? — мягко спросила Эдит. — Всё, что случилось сегодня, лучше оставить позади как можно скорее.

Она уложила меня и расправила плед на коленях. Её забота была такой привычной, что от неё хотелось плакать ещё сильнее.

— Я распоряжусь, чтобы тебе принесли поесть. И лекарство. Ты почти ничего не съела на обед.

— Не уходи.

Слова вырвались жалко. По-детски. Я чувствовала, что сейчас мне страшно оставаться одной.

Эдит села рядом, и кровать прогнулась под её весом. Прохладная ладонь накрыла мои пальцы.

— Я должна принять дом у управляющего. Всего несколько бумаг, милая. Потом вернусь, и мы всё обсудим. Я ведь обещала: ничего не изменится без твоего согласия. Мы договорились, что все приказы будем обсуждать вместе.

У её пояса звякнули ключи. Я убрала руку.

— Конечно. Иди.

Кузина поцеловала меня в лоб. Прикосновение ее теплых губ на мгновенье успокоило меня. Её юбки прошелестели к двери.

— Эдит?

Она остановилась.

— Да?

— Попроси их завтра не врезать замок, — прошептала я, понимая, что превращаюсь в узницу в собственной комнате.

Несколько мгновений я слышала только потрескивание поленьев.

— Твой муж настаивает. Он уверен, что ты покалечишься. Он заботится о тебе даже когда злится, — послышался голос Эдит.

— Попроси, — прошептала я, сжимая плед.

— Хорошо, — очень тихо ответила она. — Я обязательно попрошу.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Сначала лежала неподвижно и слушала камин. Поленья оседали с сухим шорохом, пламя гудело в трубе. Где-то далеко хлопнула дверь. По коридору пробежали быстрые шаги, но возле моей комнаты не замедлились. Потом задребезжало стекло, загрохотали подносы, кто-то коротко рассмеялся и тут же умолк.

Еду не принесли.

Глава 14

Я протянула руку к тумбе. Пальцы нашли чашку, но она оказалась пустой. Рядом стоял кувшин. Я подняла его за ручку — слишком легко. На дне плеснулось не больше глотка. Наверное, слуги не успели заменить воду.

Наверное.

Я поставила кувшин на место и нащупала шнур звонка. Плетёный шёлк был там, где должен. Достаточно потянуть — и колокольчик отзовётся в комнате для прислуги.

Я не потянула.

Вальдрад только что говорил, что не может войти в собственный дом, не спросив, сколько раз я упала. Не хотелось дарить ему ещё один ответ. Не хотелось, чтобы служанка пришла, увидела беспомощную герцогиню, которая не способна сама налить воды, а потом пересказала это новой хозяйке.

Новой хозяйке.

Я прижала ладонь ко рту.

Эдит не была новой хозяйкой. Она моя кузина. Моя единственная родня. Женщина, которая два месяца кормила меня с ложки, расчёсывала волосы, сидела рядом во время приступов и терпела, когда я от боли впивалась ногтями в её руки. Вальдрад передал ей только хлопоты, а не моё место.

«Пусть она думает, что это её выбор».

Я услышала эти слова, сказанные голосом Эдит так ясно, словно кузина всё ещё стояла возле двери.

Но ведь она сказала это, чтобы успокоить Вальдрада. Чтобы он не запер меня. Чтобы позволил сохранить хоть видимость прежней жизни.

Я цеплялась за это объяснение до тех пор, пока дверь не открылась.

Эдит вернулась, пахнущая холодным коридором, бумагой, чернилами и фиалками. Вместе с ней вошёл ещё кто-то. Я услышала осторожное покашливание управляющего и скрип кожи, когда он поклонился.

— Простите, что заставила ждать, — сказала кузина. — Господин Режер принёс хозяйственную книгу. Я подумала, будет правильнее обсудить всё втроём. В конце концов, хозяйка здесь ты.

Последние слова согрели сильнее огня.

Я села, подтянув плед к груди. Эдит поправила подушки у меня за спиной, управляющий придвинул кресло. Оно коротко скрипнуло по паркету и остановилось справа от кровати. Затем на колени кузины легла тяжёлая книга. Переплёт хлопнул, страницы зашелестели.

— С чего начнём? — спросила я.

— С твоего удобства. Вальдрад хочет убрать из комнат всё опасное. Но это твои комнаты, и без тебя я ничего трогать не стану. Скажи, что оставить.

Господин Режер снова кашлянул. Возможно, хотел напомнить о приказе герцога, но Эдит ласково добавила:

— Мы найдём решение, которое устроит всех. Обязательно найдем.

Я медленно провела ладонью по покрывалу. Впервые после разговора в коридоре кто-то спрашивал, чего хочу я. Вопрос был крошечным, почти унизительным — оставить кресло или передвинуть столик, — но я ухватилась за него, как утопающий за протянутую руку.

— Ничего не переставлять без предупреждения. Пожалуйста. Даже если вам кажется, что так будет безопаснее. Я помню комнату именно такой. Тумба стоит возле кровати, я дотягиваюсь до неё рукой. От кровати четыре шага до шифоньера, потом ещё восемь до двери. Если вы передвинете кресло, я ударюсь не потому, что оно опасное, а потому, что буду искать его на прежнем месте.

Перо заскребло по бумаге.

— Разумно, — согласилась Эдит. — Запиши, Режер: никаких перестановок без ведома её светлости.

Я выдохнула.

— И в коридорах тоже. Ковровые дорожки должны лежать ровно. Я ориентируюсь по краю. Если их сдвинут…

Глава 15

— Никто не сдвинет.

Кузина нашла мою руку и ободряюще сжала пальцы.

— Что ещё?

— Оставьте шнур звонка возле кровати. И пришлите ко мне одну горничную. Постоянную. Не надо менять их каждый день. Я должна запомнить её шаги, голос, запах, — прошептала я.

— Конечно.

Перо снова заскрипело.

— Кого ты хочешь? Лотту? Кто тебе больше понравился?

Я вспомнила торопливое дыхание служанки, затягивавшей на мне нелепое платье, и смешок, который она не успела спрятать.

— Не Лотту.

— Тогда Марию. Она тихая и исполнительная.

Я не помнила Марию, но спорить не стала.

— Пусть будет Мария.

— Решено. — Эдит перевернула страницу. — Теперь столовая. Вальдрад считает, что тебе пока лучше есть здесь. Вчера ты едва не опрокинула столик…

— Я разбила вазу, потому что кто-то поставил в коридоре банкетку. Но в столовой я справлялась.

Голос дрогнул, и я рассердилась на себя за эту слабость.

— Я хочу ужинать за общим столом.

Книга на коленях Эдит тихо скрипнула.

— Даже если Вальдрад не придёт?

Вопрос вошёл под рёбра точнее ножа.

— Его прибор должен стоять на месте.

Я не знала, зачем настаиваю. Возможно, потому что пустое место мужа было бы ещё одним объявлением для всего дома: герцогиня больше не жена. Возможно, потому что продолжала ждать его даже после того, что услышала.

— Каждый вечер, — добавила я. — Пока он сам не прикажет иначе. Мне.

«Не тебе!»

Последние два слова я не произнесла, но в комнате стало тихо, будто произнесла.

Управляющий перестал дышать. Затем перо снова коснулось бумаги.

— Хорошо, — мягко сказала Эдит. — Будут накрывать на двоих.

— И слуги должны исполнять мои распоряжения.

— Разумеется.

— Без твоего разрешения.

Пальцы кузины сильнее сжали мою ладонь. Не больно. Почти ласково.

— Леонтина, я никогда не стану тебе препятствовать. Но если ты попросишь что-нибудь опасное… выйти одной, спуститься в сад, зажечь свечи…, — произнесла кузина, поглаживая мою руку.

— Я не прошу разрешить мне поджечь дом! — возразила я.

Управляющий неловко шевельнулся в кресле.

Эдит вздохнула.

— Я знаю. Просто Вальдрад сейчас не в том состоянии, чтобы рассуждать спокойно. Полагаю, у него что-то не ладится с государственными делами, поэтому он такой нервный… Мужчины, они все такие. Но если с тобой снова что-то случится, он обвинит всех. Тебя. Меня. Слуг. Я хочу защитить тебя и от падений, и от его гнева.

Это было правдой. Несколько часов назад муж кричал на меня из-за разбитой вазы. Обещал запереть в комнате. Отдал мои ключи другой. А Эдит стояла перед ним и спрашивала, не хочет ли он превратить меня в пленницу.

Я устыдилась своей резкости.

— Прости, — виновато прошептала я.

— Тебе не за что просить прощения, — прошептала Эдит.

Она поднесла мои пальцы к губам. Тёплое дыхание коснулось костяшек.

— Мы всё устроим. Ты будешь решать, я — помогать. Ничего больше.

— А замок?

Страница шелестела дольше, чем требовалось, чтобы её перевернуть.

— Я поговорю с Вальдрадом утром.

— Значит, его всё-таки поставят? — произнесла я, чувствуя, как напрягаются мои плечи.

— Сегодня никто не станет тревожить тебя стуком и инструментами. Отдыхай. Завтра мы найдём решение.

Не «нет».

Глава 16

Но я была слишком уставшей, чтобы продолжать. Голова налилась тяжестью, рассечённую ладонь дёргало при каждом ударе сердца.

Господин Режер поднялся. Кресло облегчённо скрипнуло.

— Я немедленно передам распоряжения её светлости.

— Я сама передам, — ответила Эдит. Голос оставался ласковым, но управляющий больше не возразил. — Заодно и поговорю по поводу этого проклятого замка. Очень надеюсь, что он уже достаточно остыл, чтобы сменить гнев на милость.

Книга захлопнулась.

— Вот видишь, — произнесла кузина, укладывая меня обратно. — Мы прекрасно справились вместе.

Она подоткнула плед, погладила меня по волосам и снова поцеловала в лоб.

— Отдыхай. Скоро принесут ужин, и я тебя покормлю.

Эдит вышла вместе с управляющим. Дверь прикрылась, но не до конца. Что-то помешало ей войти в паз — край ковра или просто ее толкнули недостаточно сильно. Из коридора потянуло прохладой.

Я услышала, как господин Режер тихо сказал:

— Прикажете начать утром?

— Немедленно. До полуночи всё должно быть закончено.

Голос Эдит изменился. Не стал громче или грубее. Из него просто исчезло тепло, предназначенное для меня.

— Уберите лишнюю мебель из спальни, гостиной и коридора. Кресла, столики, банкетки. Всё, обо что она может удариться.

— Но её светлость просила ничего не передвигать.

— Её светлость не видит, что для неё опасно! А я вижу! — строго произнесла Эдит.

Я приподнялась на локте.

— И поправьте ковровые дорожки, — продолжила Эдит. — Эту в коридоре уберите совсем. Она собирается складками. Об нее можно споткнуться.

— Госпожа сказала, что ориентируется по краю.

— А герцог приказал не допустить нового падения. Чей приказ для вас важнее?

Управляющий не ответил.

Я медленно села. Кровать подо мной едва слышно скрипнула, и голоса за дверью на мгновение смолкли. Я задержала дыхание.

— Что делать со шнуром звонка? — спросил Режер уже тише. — Оставить возле кровати?

— Отсоединить от колокольчика. Сам шнур оставьте на месте.

— Чтобы её светлость не заметила?

— Именно. Мы должны произвести хорошее впечатление, — продолжала кузина. — Поэтому я велела горничным выбрать для её светлости самое красивое платье и украшения. Они выбрали наряд по последней моде. Но вышла ситуация со смешками, которые её светлость приняла на свой счёт и из-за которых очень расстроилась.

— Но её светлость выбрала Марию именно потому…

— Я слышала, почему она её выбрала.

В голосе кузины мелькнуло раздражение. Такое короткое, что я могла бы принять его за усталость, если бы не сидела неподвижно, ловя каждое слово.

— Слепые быстро привязываются к одному голосу и начинают требовать поблажек. И возле её светлости оставьте только Марию, Агнес и тех, кого я сама назначу. Остальных переведите в другое крыло. Слишком много разных голосов и рук только путают её.

Слепые.

Не Леонтина. Не моя кузина. Не хозяйка.

Слепые.

Глава 17

Я нащупала край кровати и сжала покрывало.

— А столовая? — спросил управляющий. — Приказ о столовой остается в силе?

— Еду приносить сюда. В комнату, — произнесла Эдит. — Я переживаю, что путь до столовой слишком длинный. Нужно пройти всю галерею, и с ней может случиться несчастье. Она может оступиться и упасть…

— Прибор герцога…

— Ну вы сами подумайте, какой прибор для герцога, если она ужинает здесь? — в голосе Эдит слышалась улыбка.

Она сказала это буднично. Словно речь шла о лишней тарелке, которую надо убрать в шкаф.

— Если герцогиня потребует спуститься?

— Напомните, что сегодня она уже разбила драгоценную вазу и расстроила мужа. Мягко. Без грубости. Она должна понимать, какому риску себя подвергает, выходя из комнаты.

«Пусть она думает, что это её выбор».

Теперь те же слова прозвучали иначе.

Мне захотелось распахнуть дверь. Позвать Эдит. Спросить, зачем она записывала мои распоряжения, если собиралась вывернуть каждое наизнанку. Но я не двинулась.

Потому что тогда она узнала бы, что я подслушивала.

Потому что господин Режер мог уйти, а Эдит — войти, сесть рядом и объяснить всё тем же тёплым голосом. Сказать, что я не так поняла. Что она просто исполняет приказ Вальдрада. Что дорожка действительно опасна, служанки ленивы и глупы, а ужин в комнате — забота, а не изгнание.

И я, наверное, снова поверила бы. Потому что мне больше некому было верить. Я вспомнила, как Эдит попала в этот дом. Она приехала навестить меня, и я была рада услышать знакомый с детства голос. А потом она зарыдала. Я помню, как касалась пальцами её мокрого от слёз лица и слышала: «Мой отец — банкрот… Кредиторы приходят каждый день. Он прячется от них в кладовой… Они просто берут и без спроса выносят вещи… А этот проклятый оценщик! Он поселился в нашем доме и теперь командует, что и кому… А долги всё не кончаются… У меня почти не осталось нарядов… Вчера они вынесли столовое серебро… Знаешь, что сказал мне мой отец? Что это всё из-за меня! Если бы я была такой же привлекательной, как ты, то сделала бы хорошую партию. И тогда нам бы не пришлось проходить через все эти унижения! Он постоянно ставит тебя в пример. Тебя и твою свадьбу с герцогом! И твердит, почему я так не смогла?»

Я помню, как она плакала, рассказывая о своей жизни. И я чувствовала себя виноватой. Её отец каждый раз ставил меня в пример своей дочери. «Посмотри, у неё талию можно обхватить вот так. А ты разожралась. Вся в покойную маменьку! Та такая же свинья была! И если бы не приданное, я бы никогда на ней не женился!» «Бери пример с Леонтины. Она танцует так, что её прямо и хочется пригласить на танец! Не то что ты! Вот почему тебя не приглашают!»

Каждый раз, когда я слышала что-то похожее, меня обжигало чувство вины за этот жестокий тон отца, за этот вечно виноватый вид Эдит. Мне казалось, что если бы не было меня, ее жизнь сложилась бы намного лучше.

И тогда я приняла решение.

Глава 18

Мне ужасно не хотелось, чтобы Эдит оставалась дома с отцом. И я упросила мужа позвать ее сюда в качестве компаньонки.

И сегодня компаньонка стала хозяйкой.

— Любые распоряжения её светлости сначала передавать мне, — закончила Эдит. — Исполнять только после моего подтверждения. Так будет безопасней для нее. К тому же, его сиятельство герцог сейчас не желает ее видеть. Поэтому нужно сделать так, чтобы она не попадалась ему на глаза. Это его приказ.

— Да, госпожа.

— И ещё. Завтра утром отправьте Марию в аптеку. Там ждут мои успокоительные капли, заказ оформлен на моё имя. Пусть флакон передадут лично мне и не оставляют в общей аптечке.

Шаги управляющего удалились. Эдит осталась возле двери. Я слышала её дыхание — спокойное, ровное. Между нами было несколько шагов и тонкое дерево. Мне показалось, что она знает: я не сплю. Знает, что услышала каждое слово. Сейчас войдёт и спросит, почему я молчу.

Но фиалковый запах начал слабеть.

Кузина ушла.

Наверное, Эдит просто выполняла волю Вальдрада.

Я повторила это про себя один раз.

Потом второй.

На третьем слова потеряли смысл.

Если муж приказал убрать дорожки и запереть дверь, почему она не сказала об этом мне? Зачем спрашивала, чего я хочу? Зачем заставляла управляющего записывать решения, которые не собиралась выполнять?

Возможно, пыталась не ранить меня ещё сильнее.

Возможно, боялась, что я снова расплачусь.

Возможно, считала меня слишком слабой для правды.

Все объяснения были добрыми. Ни одно не объясняло, почему при мне Эдит называла меня хозяйкой, а за дверью — слепой, которой надо позволить думать, будто у неё остался выбор.

Я потянула за шнур звонка. Он еще был на месте.

Верёвка поддалась слишком легко. За стеной не отозвался колокольчик. Я дёрнула сильнее. Под повязкой вспыхнула боль: рана снова разошлась, но никакого звона не было.

Они уже успели снять шнур с колокольчика.

— Эй! — позвала я. — Кто-нибудь!

Голос ударился о стены и вернулся ко мне тише.

Я позвала ещё раз.

По коридору прошли две служанки. Я различила лёгкие шаги и шорох передников. У моей двери они замедлились.

— Я слышу вас, — сказала я. — Принесите воды.

Одна из девушек судорожно вдохнула.

— Её светлость звала? — прошептала другая.

— Госпожа Эдит велела сначала доложить.

— Так чего встала! Иди и доложи.

Они поспешили прочь.

Никто не вернулся.

Время потеряло края.

Сначала по дому двигали мебель. Ножки тяжело скребли по паркету, ковры выбивали и волокли, двери то и дело распахивались. Каждый удар отзывался во мне тревогой: я представляла привычные комнаты, рассыпающиеся на незнакомые расстояния. Вот исчезло кресло в гостиной, которое останавливало меня перед камином. Вот сдвинули столик, по углу которого я находила поворот. Вот свернули дорожку, соединявшую коридор с лестничной площадкой.

Я больше не знала собственный дом.

Глава 19

Потом шум стал реже. Перестала звенеть посуда. На кухне захлопнули последнюю дверцу. Кто-то прошёл по коридору с подсвечником — я услышала лёгкое потрескивание свечи и почувствовала запах горячего воска. В камине осело последнее полено. Тепло медленно уходило из комнаты.

Ужин так и не принесли.

Я не знала, сколько просидела на кровати. Час. Три. Всю ночь. За окнами не пели птицы, но в такую погоду они могли молчать и днём. Не проезжали экипажи, хотя стук колес мог заглушать сильный ветер. Темнота не менялась, и мне оставалось ждать, пока время само подаст голос.

Далёкие часы начали бить.

Я считала.

Один.

Два.

На шестом ударе замёрзшие пальцы перестали дрожать.

На двенадцатом я поняла: ночь.

В полдень дом не бывает таким пустым. В полдень пахнет выпечкой, звенят ведра, слуги перекликаются через этажи. Сейчас особняк дышал медленно и тяжело, как уснувший зверь.

Вальдрад находился в своём крыле.

Я могла дождаться утра. Дождаться Эдит, позволить ей принести воду, еду и очередное ласковое объяснение. Могла сделать вид, что ничего не слышала, и жить по правилам, которые мне не собирались озвучивать в лицо, но которые существовали в шепоте за пределами моей комнаты.

Но к утру на двери появится замок.

Я должна была поговорить с мужем сейчас.

Не просить вернуть ключи. Не умолять любить меня. Только спросить, действительно ли он приказал отнять у меня право видеть его. Правда ли он приказал сделать так, чтобы я не попадалась ему на глаза?

Если Вальдрад ответит «да», я хотя бы узнаю, кому принадлежала жестокость.

Я спустила ноги на пол.

Ковёр согревал ступни, но возле самой кровати его край загнулся. Раньше этого не было. Я опустилась на колени, расправила складку и нащупала домашние туфли. Потом передумала и оставила их под кроватью. Босыми ногами я лучше чувствовала границу между ковром и паркетом.

Поднявшись, я переждала головокружение. Вытянула левую руку. Правая была рассечена, поэтому ею я прижимала плед к плечам. Четыре шага до шифоньера. Ещё восемь — до двери.

На пятом носок ударился обо что-то твёрдое.

Я ойкнула и отшатнулась. Осторожно опустила ладонь. Под пальцами оказалась деревянная спинка кресла.

Его передвинули от окна к середине комнаты.

Так было безопаснее.

Я обошла кресло, снова нашла край ковра и добралась до двери. Провела рукой по дереву, отыскала ручку. Замка пока не было. Дверь была прикрыта, и я просто надавила на нее.

Коридор встретил холодом и густым запахом свежей восковой мастики. Наверное, после перестановки слуги заново натёрли панели и паркет. Лаванда, воск и терпкая смола смешались так плотно, что забивали все остальные запахи.

Я высунула руку и коснулась стены. Деревянные панели начинались сразу слева. Хорошо. Их нельзя переставить.

Путь к спальне Вальдрада я проходила раньше, держась за его локоть. Тогда считала шаги, запоминала повороты, слушала, как меняется звук. Шестнадцать шагов до конца стены. Затем поворот, от которого начиналась ковровая дорожка. Семь шагов вдоль короткого простенка — и она выводила к верхней площадке лестницы. Возле лестницы стоял резной столб перил — дракон с раскрытой пастью. Нужно было нащупать его голову, понять, в какую сторону он повернут и идти туда.

Просто.

Я сделала первый шаг.

Доски холодили подошвы. Левая ладонь скользила по гладкой панели, цепляясь за резьбу на стыках.

Один.

Два.

На четвёртом справа открывалась ниша. Воздух стал свободнее, звук моего дыхания изменился. На девятом под ладонью прошла узкая щель. На двенадцатом я задела плечом выступ рамы и поняла, что иду слишком близко к стене.

Шестнадцать.

Пальцы дошли до угла.

Я повернула.

Здесь должна была начаться дорожка, но босая ступня встретила голый паркет.

Я опустилась и провела ладонью по полу. Ничего. Ни шерстяного края, ни бахромы. Только холодные доски и едва заметная пыль там, где ещё недавно лежал ковёр.

Семь шагов вдоль стены, напомнила я себе.

Семь — и резной дракон.

Я поднялась.

Первый шаг. Второй. Позади скрипнула половица.

Я замерла.

Глава 20

Дом снова затих. Только моё сердце глухо било в груди.

— Кто здесь?

Никто не ответил.

Может быть, доска остывала после дневного тепла. Может быть, в стене гуляло дерево. Старый дом всегда жил собственной жизнью — вздыхал, потрескивал, шевелил занавесями.

Я сделала ещё шаг.

Сзади тихо коснулась пола подошва.

Не скрип. Шаг.

Осторожный, сдержанный, почти беззвучный.

Я повернула голову, будто это могло помочь.

— Эдит?

Молчание.

— Мария? Если госпожа Эдит послала тебя за мной, подойди. Я не стану сердиться.

Человек не шевельнулся.

Я втянула воздух, пытаясь поймать запах. Но свежая мастика забивала всё: лаванду, воск, терпкую смолу. Ни фиалок Эдит, ни табака Вальдрада, ни крахмала от передников служанок. Даже если человек стоял совсем рядом, в густом хозяйственном запахе я не могла его узнать.

Я двинулась.

Шаг за спиной повторился.

Остановилась.

И он остановился.

По коже побежали мурашки. Пальцы вцепились в край панели.

— Я слышу вас!

Голос прозвучал увереннее, чем я себя чувствовала.

— Если Вальдрад приказал вернуть меня в комнату, скажите это. Не надо красться. Если это ты, Вальдрад, то не нужно делать вид, что тебя нет. Я как раз иду к тебе поговорить…

Ответа не было.

Только очень тихий шорох ткани.

Человек стоял ближе.

Я пошла быстрее.

Четвёртый шаг. Пятый. Под ладонью закончилась гладкая панель, начался холодный камень. Этого не должно было случиться до площадки. Или должно? Без дорожки расстояние казалось другим. Я могла сделать шаг короче, могла сбиться, когда прислушивалась.

Шестой.

Сзади снова шагнули.

Мне захотелось бежать. Я заставила себя идти медленно. Босая нога скользнула по гладкому паркету. Пальцы левой руки шарили перед собой, правая, забыв о ране, тоже потянулась к стене. Боль обожгла ладонь.

Седьмой.

Здесь должен быть дракон.

Я вытянула руку вправо.

Пальцы поймали пустой воздух.

Я сделала полшага вперёд, снова провела ладонью перед собой. Ничего.

Ни резной головы.

Ни перил.

Ни стены.

Только простор, в котором моё дыхание стало чужим и слишком громким.

Я оказалась на площадке. Но где именно?

Если сбилась на один шаг, лестница могла быть справа. Если на два — прямо передо мной. Широкий верхний пролёт не имел стены с внутренней стороны; от падения защищали только перила, а их я не находила.

— Помогите, — сказала я уже не человеку, а темноте. — Кто бы вы ни были… подойдите.

Молчание.

Я услышала дыхание.

Не своё.

Короткий вдох за моей спиной.

Совсем близко.

Я резко обернулась. Плед соскользнул с плеч, правая рука взметнулась, пытаясь защитить лицо. Пальцы рассекли пустоту.

Передо мной зашуршала одежда. Чья-то ладонь резко упёрлась мне в грудь и толкнула назад.

Меня отбросило назад.

Поставила ногу туда, где должен был быть ровный пол.

Подошва не встретила опоры.

Тело качнулось назад. Я выбросила руку, надеясь схватиться за человека, за перила, за что угодно, но пальцы сомкнулись на воздухе.

Первая ступень ударила под колено.

Вторая — в спину.

Мир превратился в каменные рёбра, боль и собственный крик. Я пыталась закрыть голову, но руки больше не слушались. Плечо обожгло, висок встретился с твёрдым краем, во рту стало солоно.

Я полетела вниз.

А человек наверху так и не закричал.

Глава 21

Сознание вернулось раньше, чем я открыла глаза.

Сначала пришла боль.

Она медленно собирала моё тело по частям. Загудела голова. Следом отозвались плечо, рёбра, колени. При каждом вдохе что-то кололо в груди, а во рту стоял металлический привкус крови.

Я вспомнила лестницу.

Шаги позади. Чужая ладонь, ударившая в грудь. Резкий толчок. Пустота вместо перил. Ступени, которые били меня, пока я летела вниз. Меня столкнули. Это не было случайностью.

А потом услышала голоса.

Они доносились словно издалека. Тихие, осторожные. Так разговаривают возле постели умирающего, когда боятся, что он ещё может услышать.

— Я боюсь, что она умрёт, — прошептала Эдит. — Бедняжка… Лекарь сказал, что она так и не пришла в сознание. О, это всё моя вина! Не стоило оставлять ее одну… Но я так замоталась с обязанностями, что …

— Видят боги, это моя ошибка! Я должен был поставить замок на двери её комнаты немедленно! Сразу после разговора! А не ждать до утра!

— И где была Мария? Кто дежурил у её двери? Кто видел её у лестницы? — голос Вальдрада стал ледяным. — Я хочу знать, почему она оказалась там одна. Опросите всех.

— Я уже велела Режеру, — тихо ответила Эдит. — Мария говорит, что отошла за лекарством. Никто ничего не видел.

Я лежала в темноте и не могла заставить себя пошевелиться. Даже веки казались слишком тяжёлыми. На лбу лежала прохладная ткань, под затылком — мягкая подушка. Я не знала, где нахожусь, но запах фиалковой пудры подсказывал, что Эдит сидит рядом.

Вальдрад замолчал.

Его присутствие я почувствовала по теплу. Оно шло с другой стороны кровати, согревало плечо и одновременно заставляло меня напрягаться. Хотелось повернуть голову к мужу. Позвать. Услышать, что он испугался, когда увидел меня у подножия лестницы.

Но Вальдрад произнёс совсем другое:

— Страшно такое говорить, но если бы она умерла, это было бы лучшим выходом.

Последние слова он вытолкнул хрипло, будто они разодрали ему горло. Кровать подо мной вздрогнула. У изголовья жалобно треснуло дерево — наверное, Вальдрад вцепился в резную стойку и не рассчитал силы. Потом он резко отступил. Два шага — слишком быстрых для него — оборвались у стены. Муж шумно втянул воздух, но выдох сорвался; следующий тоже оборвался на полпути. Я никогда не слышала, чтобы Вальдрад терял контроль над собственным телом. Даже когда проклятие выжигало мне глаза, он говорил спокойно и отдавал приказы. Теперь не мог произнести ни слова.

Я забыла, как дышать.

Боль в рёбрах исчезла. В комнате стало так тихо, что я услышала, как Эдит резко втянула воздух.

Лучшим выходом.

Для кого?

Для слепой жены, которая больше никогда не родит ему наследника? Или для мужа, уставшего носить свою обязанность? И жить с вечным чувством вины?

Совсем недавно он говорил, что должен заботиться обо мне до конца моих дней.

Возможно, эти дни оказались короче, чем он боялся.

— Нельзя такое говорить! — строго произнесла Эдит. Кресло скрипнуло, и её ладонь исчезла с моего лба. — Даже если ты думаешь… Нет. Всё равно нельзя. Леонтина жива. Она слышит нас или может услышать. Представляешь, что она почувствует, услышав твои жестокие слова!

— Если бы она слышала, то отреагировала бы, — тихо ответил Вальдрад.

Кровать прогнулась. Муж наклонился ко мне, и горячие пальцы легли на запястье. Он проверял пульс, но не позвал меня по имени.

Я могла пошевелить рукой. Могла дать понять, что вернулась.

Но слова о лучшем выходе всё ещё звучали в голове.

Я не шевельнулась. Вальдрад убрал руку.

— Ты дрожишь, Эдит, — неожиданно произнёс он. — Ты так переживаешь за неё?

— Да…

Кузина ответила не сразу. Послышался шорох платья, будто она обняла себя за плечи.

— Я не хочу, чтобы Леонтина умирала, — прошептала кузина. — Каждый день молюсь, чтобы боги вернули ей зрение. И всё же… прости. Я не должна сейчас думать о том, что будет со мной.

Глава 22

Последние слова прозвучали едва слышно.

— Что будет с тобой? — после паузы спросил Вальдрад.

Эдит всхлипнула.

— Если Леонтины не станет, мне придётся уехать. Я не имею права оставаться здесь без неё.

Тишина затянулась.

Я знала, что кузина не любит говорить об отце. Она всегда находила причину перевести разговор, если я спрашивала, почему тот не приехал на свадьбу и не ответил ни на одно приглашение. Но сейчас Эдит заговорила сама.

— Мой отец — банкрот, — призналась она. — Кредиторы выносят из дома вещи. Всё, что они не успевают забрать, отец продаёт и пропивает. Я не могу смотреть на пустые комнаты. Не могу каждый день ждать, что он снова вернётся пьяным и скажет, что всё это из-за меня. Из-за того, что я не понравилась ни одному богатому жениху. Потому что я недостаточно красива…

Голос кузины дрогнул. Мне захотелось протянуть руку и найти её пальцы.

Несмотря ни на что. Несмотря на ключи от моего дома у неё на поясе.

Эдит оставалась единственным человеком, который два месяца сидел рядом со мной.

— Не удивлюсь, если он выдаст меня замуж за одного из кредиторов, — продолжила она. — За того, кто согласится простить хотя бы часть долга. Прости. Я не должна была говорить об этом сейчас. Леонтина лежит между жизнью и смертью, а я думаю о себе.

— Твой отец говорит жестокие глупости. Его долги не имеют никакого отношения ни к тебе, ни к твоей внешности. И возвращаться к нему, если с Леонтиной что-то случится, тебе не придётся, — твёрдо произнёс Вальдрад.

У меня снова перехватило дыхание.

— Ты сможешь остаться здесь столько, сколько пожелаешь.

— Но как? — испуганно спросила Эдит. — Сейчас я ухаживаю за кузиной. Все знают, зачем живу в твоём доме. Если Леонтины не станет…

Она не договорила.

— Обо мне начнут судачить, — тише добавила кузина. — Незамужняя женщина живёт под одной крышей с мужчиной, который не является ни родственником, ни супругом, ни опекуном. Тем более с таким мужчиной, как ты. Людям даже не понадобится повод, они его придумают. Скажут, что я ждала смерти твоей жены.

— Не скажут, — холодно ответил Вальдрад.

— Ты не можешь запретить людям говорить, — с горечью в голосе возразила кузина.

— Могу.

В его голосе не было сомнений.

— Этот вопрос я урегулирую, Эдит. Ты можешь оставаться здесь и не беспокоиться о своем будущем.

Он снова назвал её по имени.

Я лежала между ними, пока муж обещал другой женщине место в своём доме после моей смерти.

Возможно, Вальдрад просто не мог выгнать её к разорившемуся отцу. Возможно, поступал благородно. Я повторила это про себя несколько раз, но легче не стало.

— Мне нужен человек, который будет заниматься хозяйством, — продолжил он. — Государственные дела отнимают слишком много времени. Я не могу контролировать слуг. Не могу ещё и проверять, справляется ли дворецкий. А он не справляется. За последние дни я это прекрасно увидел.

— Но хозяйка дома Леонтина, — тихо напомнила Эдит.

— Ты уже слышала моё мнение на этот счёт.

Да.

Я тоже его слышала.

Хозяйкой я была. Но Эдит получила ключи. А если я умру, получит ещё и законную причину остаться.

— Я не хочу занимать её место, — прошептала кузина.

Глава 23

— Ты ничего не занимаешь. Ты помогаешь мне навести порядок. Вопрос с твоим отцом я урегулирую. Он не будет требовать тебя обратно, — твёрдо произнес Вальдрад.

Пальцы Эдит снова легли мне на лоб.

— Она холодная.

Вальдрад ничего не ответил.

Через несколько мгновений его шаги отдалились от кровати. Дверь открылась, и вместе с мужем из комнаты ушло тепло.

Я хотела позвать его.

Но если моя смерть была лучшим выходом, зачем мешать?

Сознание снова погасло.

Не знаю, сколько времени прошло до следующего пробуждения. Я слышала незнакомые голоса, чувствовала прикосновения к голове, плечам и рёбрам. Лекари говорили, что переломов нет, но падение оказалось тяжёлым. Просили открыть глаза, назвать своё имя, сделать глоток.

Я не отвечала.

Стоило приоткрыть рот, как Эдит тут же подносила ложку. Вода касалась губ. Горло сжималось от жажды, тело требовало проглотить хотя бы каплю, но в голове звучал голос Вальдрада:

«Это было бы лучшим выходом».

Я отворачивалась. Когда я проваливалась в забытьё, лекарю удавалось понемногу поить меня чистой водой и жидким бульоном — ровно столько, чтобы тело не сдалось окончательно. Но стоило мне прийти в себя, я снова сжимала губы. Лекарство я не принимала.

Сначала все думали, что я не могу глотать.

Потом лекарь понял, что я не хочу.

— Её светлость реагирует, — сказал он кому-то возле кровати. — Она слышит. Просто отказывается.

Эдит сжала мою руку.

— Леонтина, милая, пожалуйста. Хотя бы воды. Ты же не хочешь умереть?

Я не знала.

Раньше мысль о смерти пугала. Теперь она казалась дверью из комнаты, в которой меня больше никто не ждал.

Если я умру, Вальдрад перестанет чувствовать себя обязанным. Эдит не придётся ухаживать за мной. И не придётся возвращаться к отцу. Драгоценные вазы не будут биться, Вальдрад сможет жениться снова и получить желанного наследника. Дом получит хозяйку, которая видит, что делают слуги. Все проблемы решатся.

Кроме моих.

Но меня уже не будет.

Я снова отвернула голову.

Так прошёл первый день.

На второй боль стала сильнее. Я приходила в себя чаще, но почти не реагировала на голоса. Эдит сидела возле кровати, меняла мокрую ткань на лбу и уговаривала открыть рот. Она делала это при лекарях, служанках и дворецком. Никогда не раздражалась. Не повышала голос.

— Бедная моя, — повторяла она. — Что же ты с собой делаешь?

Служанки плакали вместе с ней.

Я слышала, как одна из них прошептала другой, что мисс Нозьер не отходила от меня всю ночь. Вторая назвала Эдит святой.

Кузина строго потребовала не болтать и принести чистое бельё.

Иногда сквозь забытьё я слышала за дверью шаги Вальдрада. Он не входил. После падения замок на двери всё-таки врезали. Кресло тяжело скрипело в коридоре, слуги приносили мужу еду, а лекарь каждый раз повторял, что меня нельзя тревожить. Вальдрад не покидал дом и дежурил под дверью, отделённый от меня тонкой деревянной створкой. Но я не знала, что было страшнее: его отсутствие или близость человека, считавшего мою смерть лучшим выходом.

Эдит почти не выходила из моей комнаты, пока я лежала в забытье. Она действительно ухаживала за мной безупречно. Если бы я умерла, ни один человек в доме не смог бы обвинить её в равнодушии. И мне казалось, что во всём этом огромном тёмном мире я нужна только ей одной.

На третий день исчез голод.

Жажда осталась. Она жгла рот, стягивала губы, превращала язык в сухой тяжёлый комок. Вода была рядом. Я слышала, как она плещется в чашке, как ложка касается фарфора.

Но вместе с водой Эдит каждый раз приносила лекарство. Лекарь строго запрещал давать его в забытьи или подмешивать в воду: густая едкая смесь могла вызвать спазм горла, и я бы захлебнулась. Чистую воду и бульон он давал сам, а лекарство оставлял Эдит только тогда, когда я приходила в сознание.

Глава 24

Знакомый пузырёк звякал о поднос утром и вечером. Кузина отсчитывала капли, размешивала серебряной ложечкой и подносила к моим губам.

— Лекарство нельзя пропускать, — шептала она. — Лекари предупреждали. Ты же хочешь когда-нибудь снова увидеть Вальдрада?

Хотела.

Даже после того, что услышала.

Хотела увидеть его лицо и понять, правда ли в нём не осталось любви. Хотела смотреть на мужа, пока он смотрит на Эдит.

Но для этого лекарство нужно было выпить. А возвращаться в прежнюю жизнь я не хотела.

Я сжала губы.

На четвёртый день Вальдрад пришёл сам.

Я узнала его шаги ещё в коридоре. Сердце забилось быстрее, хотя всё остальное тело почти перестало мне принадлежать.

— Она ела? — негромко спросил муж.

Иногда Эдит пыталась напоить меня водой. Приподнимала голову, касалась чашкой губ, уговаривала сделать глоток, но за одну попытку получалось всего несколько ложек.

Иногда вода оставляла на языке знакомый сладковатый привкус, которого не было, когда чашку держал лекарь. В бреду я решила, что Эдит просто подслащивает её, чтобы заставить меня пить. Но я делала два-три глотка и отворачивалась, а большего она добиться не могла.

— Лекарство?

— Тоже нет, — голос Эдит совсем погас. — Она ничего не хочет.

Кровать прогнулась возле ног. Вальдрад сел рядом. Его ладонь коснулась моего запястья, задержалась на пульсе, затем поднялась к лицу.

— Леонтина.

Я ждала продолжения.

Он тоже.

— Хватит, — произнёс муж. — Вы доказали, что способны довести любое упрямство до безумия. Теперь откройте рот и выпейте. Лекарь сказал, что вы в сознании. Так что хватит упрямиться.

Даже сейчас он говорил со мной как с непослушной женой, которая снова нарушила приказ.

Я не ответила. Вальдрад провёл большим пальцем по моей сухой губе и резко убрал руку.

— Делайте что-нибудь, — приказал он лекарю.

— Если вливать силой, она захлебнётся. Жидкость попадёт в лёгкие. Мне удаётся давать ей по несколько ложек за один раз, когда она проваливается в забытьё. Больше за один раз я сделать не могу.

— Тогда придумайте, как дать ей больше! Вы здесь лекарь! Это ваша обязанность!

После этих слов Вальдрад долго молчал.

Потом встал и ушёл.

На пятый день я почти перестала понимать, кто входит в комнату. Голоса путались. Иногда Эдит говорила голосом служанки, лекарь — голосом Вальдрада. Я проваливалась в сон, просыпалась от боли и снова уходила.

Кузина продолжала ухаживать.

Она расчёсывала мои волосы, меняла повязки, растирала холодные руки. Когда в комнату входили слуги, её голос становился особенно ласковым.

— Осторожнее, ей больно.

— Не шумите, она только уснула.

— Поставьте лекарство сюда. Я сама попробую дать.

Никто не мог сделать для меня больше. Никто не выглядел преданнее. И от этой преданности, я чувствовала, как внутри рождаются слезы благодарности. Я никому не нужна кроме нее. Никому…

Но на пятый день произошло то, после чего мне стало легче поверить в преданность Эдит — и почти невозможно верить в любовь Вальдрада ко мне.

Глава 25

Я очнулась поздно вечером. По крайней мере, мне показалось, что вечером: за дверью стихли голоса, служанки больше не входили, а огонь в камине потрескивал громче обычного. На несколько минут бред отступил. Голоса перестали путаться, и я точно знала, кто находится рядом.

Эдит сидела возле кровати. Её пальцы медленно перебирали мои волосы, иногда останавливались, будто кузина засыпала и тут же заставляла себя проснуться.

Дверь открылась.

Шаги Вальдрада я узнала даже сквозь жар. Вместе с ним в комнату вошёл запах табака, нагретой кожи и драконьего пламени. Муж остановился возле кровати. Я ждала, что он заговорит со мной или хотя бы прикоснётся, но его голос прозвучал над головой Эдит:

— Ты опять не отдыхала.

— Я посплю позже, — ответила кузина. Она попыталась встать. Кресло скрипнуло, каблук неловко ударился о пол, и Эдит судорожно втянула воздух.

Вальдрад оказался рядом раньше, чем она упала. Я услышала быстрый шаг, шорох смятого платья и глухой звон застёжки на его камзоле. Голос Эдит прозвучал приглушённо, словно её лицо оказалось прижато к мужской груди.

— Отпусти… Всё хорошо. Просто голова закружилась.

— Если бы всё было хорошо, мне не пришлось бы тебя ловить, — шепотом произнёс Вальдрад.

Он не сразу разжал руки. Ткань тихо шуршала возле кровати, дыхание Эдит сбилось. Я лежала неподвижно, но пальцы сами сжались на простыне.

— Леонтина рядом, — прошептала кузина. — Это… это неправильно.

Вальдрад долго молчал. Наверное, смотрел на меня. Я чувствовала его тепло и боялась, что муж заметит, как дрогнули мои веки.

— Леонтина пятый день почти не отвечает, — наконец произнёс он. — А ты пятый день не отходишь от её кровати.

Послышался новый шорох и скрип старинного кресла рядом. Этот звук я знала. В кресло только что кто-то сел.

Вальдрад, должно быть, помог Эдит сесть. Затем звякнула пряжка, послышался шелест ткани, и запах мужа стал сильнее.

— Прошу тебя… Забери свой камзол… Это… это уже лишнее! Я могла бы взять плед, — смущенный голос Эдит. — Это… это ужасно неприлично…

Я поняла, что он только что снял камзол и набросил ей на плечи.

Так он укрывал меня в первые дни после свадьбы, когда я мёрзла на открытой террасе.

Теперь его тепло досталось Эдит.

— Тебе бы отдохнуть. Поспать… Пусть подежурит кто-то из слуг, — произнес Вальдрад, а его голос был хриплым. — Ты выглядишь очень бледной.

— Я не могу оставить её одну, — проговорила кузина. — Если Леонтина очнется, а меня не будет рядом, она … она может испугаться. Так что я должна быть рядом с ней.

— Но и отдыхать ты тоже должна, — жёстко произнёс Вальдрад.

— Я не могу так поступить… Лучше я побуду здесь, — возразила Эдит, и её голос снова дрогнул.

На несколько мгновений в комнате остались только треск огня и тяжёлое дыхание Вальдрада.

— Если с ней что-нибудь случится, мне все равно придётся уехать, — продолжила Эдит. — Мое положение в этом доме станет … совсем двусмысленным. Я не могу представить, что будет, когда все узнают, что я, незамужняя, продолжаю жить здесь как ни в чем не бывало после смерти кузины.

— Пусть говорят, что хотят, — отрезал муж.

В этих словах не было сомнений — только усталость и твёрдость.

Эдит тихо всхлипнула.

— Не говори так, — прошептала Эдит. — Ты… ты не понимаешь, о чём говоришь. Я не могу остаться экономкой. Прости, но это будет очень унизительно. Это окончательно растопчет мою фамилию. Это станет еще одним поводом для насмешки.

— Я не предлагаю тебе оставаться экономкой, — оборвал её Вальдрад. Потом заговорил тише: — Ты нужна мне здесь, Эдит. Не представляю, что делал бы без тебя все эти дни. Ты стала для меня чем-то вроде луча света в этом непроглядном мраке. Иногда я ловлю себя на мысли, что ты — единственный человек, с которым я могу просто поговорить…

Глава 26

У меня внутри что-то медленно оборвалось.

Мне хотелось закричать. Потребовать объяснений. Найти лицо мужа и пальцами проверить, дрогнет ли оно, когда он повторит эти слова мне. Но тело не подчинилось. Даже губы остались неподвижными.

— Ты не должен так со мной, — прошептала Эдит. — Я могу забыть, что мне нельзя надеяться.

Вальдрад резко втянул воздух.

— Я обещал, что не отправлю тебя обратно к отцу. И не отправлю. Что бы ни произошло с Леонтиной, ты останешься в этом доме.

— Кем? — едва слышно переспросила кузина.

Одно короткое слово превратило его обещание в другое — почти непристойное рядом с кроватью умирающей жены.

Вальдрад не сразу поправил её:

— Это мы решим, — наконец ответил он. — Но ты останешься здесь.

Я услышала то, чего боялась с первого разговора о наследнике. Эдит была нужна ему. Он не представлял жизни без неё. Ему было всё равно, что скажут люди, если кузина останется в его доме после моей смерти.

А Эдит надеялась.

Между ними снова зашуршала ткань. Возможно, Вальдрад поправил на её плечах камзол. Возможно, Эдит коснулась его руки. Я не видела и потому представляла самое страшное.

— Поспи хотя бы несколько часов, — с какой-то охрипшей нежностью потребовал муж. — Я посижу с Леонтиной.

— Нет, — возразила Эдит. — Тебе утром нужно заниматься государственными делами. А я останусь возле неё. Мне так будет спокойнее. Да и ты отдохнёшь.

— Упрямая женщина, — устало произнёс Вальдрад.

В его голосе появилось нечто почти похожее на нежность. Когда-то так он говорил обо мне.

Теперь эти слова принадлежали Эдит.

Вальдрад ушёл не сразу. Ещё некоторое время стоял возле её кресла. Потом его пальцы коснулись моей руки, задержались на один удар сердца и исчезли. Дверь закрылась.

Эдит вернулась к кровати. Когда она наклонилась, чтобы поправить одеяло, меня окутал запах мужского камзола — табак, нагретая кожа и знакомое тепло дракона.

— Бедная моя девочка, — прошептала кузина и провела ладонью по моим волосам. — Спи. Я никуда не уйду.

Она говорила правду. Ей больше некуда было уходить.

Вальдрад уже пообещал оставить её возле себя.

Даже когда жар снова потянул меня в забытьё, слова Вальдрада не исчезли. Они возвращались вместе с запахом его камзола на плечах Эдит, с охрипшей нежностью в голосе, с коротким прикосновением к моей руке, будто жене он оставил один удар сердца, а всё остальное уже отдал другой женщине.

Я пыталась найти для него оправдание. Он не спал, боялся моей смерти, был благодарен Эдит за помощь. Но стоило сознанию проясниться, я снова слышала: «Ты нужна мне здесь». Не я. Она. И чем слабее становилось моё тело, тем отчётливее мне казалось, что Вальдрад уже начал строить жизнь, в которой для слепой жены не останется места.

На шестой день лекарь сказал, что я могу не дожить до утра.

Эдит заплакала.

Она опустилась возле кровати, прижалась лбом к моей руке и просила не бросать её. В комнате были люди. Я слышала тяжёлое дыхание дворецкого, шорох служанок, тихие слова лекаря.

Все видели, как кузина любит меня.

Я не видела. Но верила.

Несмотря на ключи. Несмотря на разговор с Вальдрадом. Мне всё ещё хотелось верить хотя бы ей.

Но стоило Эдит снова склониться ко мне, как я вспоминала мужской камзол на её плечах и его обещание никуда её не отпускать. Если я умру, кузина не вернётся к отцу. Она останется рядом с Вальдрадом — в моём доме, среди моих вещей, на месте женщины, которая больше не мешает им надеяться.

Ночью звуки стали тише. Я уже не чувствовала боли, не чувствовала рук Эдит и почти не слышала шагов. Темнота, окружавшая меня два месяца, стала глубже и мягче.

Я решила, что умираю.

На седьмой день в этой темноте что-то изменилось.

Сначала мне показалось, что Эдит положила на глаза горячую ткань. Но жара на коже не было. Он находился дальше, за закрытыми веками.

Я лежала неподвижно и пыталась понять, что чувствую.

Тьма больше не была одинаковой.

В ней появилось светлое пятно.

Большое. Прямоугольное. Оно причиняло боль и не исчезало, сколько бы я ни зажмуривалась.

Я медленно открыла глаза.

Передо мной плыло светлое окно.

Глава 27

Сначала я решила, что окно мне привиделось. Ведь я до сих пор видела цветные яркие сны. Это была хоть какая-то радость после темноты дня.

Семь дней почти без еды и без лекарства, на редких глотках воды и жидкого бульона. Лекарь предупреждал, что сознание начнёт путаться. Возможно, я всё ещё лежала с закрытыми глазами и видела болезненный сон.

Но стоило моргнуть, как светлое пятно дрогнуло.

Глаза заболели. Из них потекли слёзы, мир снова потемнел, но не исчез полностью. Я осторожно подняла веки и увидела рядом с окном тёмную полосу.

Потом ещё одну.

Рама.

Я смотрела на окно.

Не угадывала его по холоду. Не слышала, как ветер трогает стекло.

Я видела.

Сердце ударило так сильно, что боль отозвалась в рёбрах. Я попыталась вдохнуть глубже и застонала.

— Леонтина? — испуганно позвала Эдит.

Её пальцы тут же легли на моё запястье.

Я повернула голову на голос. Мир поплыл, свет размазался, и несколько мгновений я снова ничего не различала. Потом возле кровати появилось большое тёмное пятно.

Эдит.

Сейчас нужно было сказать ей. Позвать Вальдрада. Попросить открыть шторы. Узнать, действительно ли я вижу или это продлится всего несколько мгновений.

Я открыла рот, но голос не появился.

— Тише, милая, — прошептала кузина. — Не пытайся говорить. Ты пришла в себя, этого достаточно.

Она наклонилась ближе, и пятно стало лицом.

Каштановые волосы. Бледная кожа. Прямой нос. Огромные глаза, которые я помнила карими и тёплыми.

Эдит выглядела почти так же, как два месяца назад. Только щёки осунулись, под глазами залегли тёмные круги, а волосы выбились из причёски.

Она действительно не спала, ухаживая за мной.

Кузина улыбнулась и провела ладонью перед моими глазами.

Я не сразу поняла, зачем она это делает. Глаза ещё не слушались, взгляд скользнул мимо её пальцев и остановился на краю кровати.

Я увидела покрывало.

Увидела собственную руку.

Она лежала поверх светлой ткани — худая, бледная, вся в синяках. На безымянном пальце блестело обручальное кольцо.

Мне захотелось плакать. Не от боли. Я снова видела свои руки.

— Ты как себя чувствуешь? — тихо произнесла Эдит, а в ее голосе были все те же мягкие нотки.

Я подняла глаза.

Кузина смотрела на меня, но выражение её лица уже изменилось. В нём не осталось радости. Эдит внимательно следила за моими глазами.

Я замерла.

Она была уверена, что я по-прежнему слепа.

Глава 28

Я уже хотела прошептать, что вижу её, но взгляд Эдит задержался на моих глазах слишком внимательно. Она смотрела на меня с настороженным подозрением, которое заставило мою радость поутихнуть. Я не знала, чего она боится, и потому не стала её разубеждать. Эдит резко повернулась к двери.

— Лекарство! — крикнула она. — Немедленно принесите лекарство её светлости!

В комнате больше никого не было. За дверью торопливо отозвалась служанка, и её шаги побежали по коридору.

Я снова посмотрела на Эдит.

Кузина поправила одеяло, провела пальцами по моим волосам и заговорила прежним ласковым голосом:

— Ты вернулась, милая. Я знала, что ты нас не бросишь. Все так боялись. Особенно Вальдрад. Он не покидал дом и ночами дежурил под твоей дверью.

Эти слова должны были обрадовать меня. Вальдрад семь дней не покидал дом, дежурил под дверью, требовал докладывать о моём состоянии — значит, я всё ещё была ему небезразлична. Но в памяти тут же прозвучало другое: Эдит стала для него лучом света, единственным человеком, с которым он мог говорить. Я слышала его голос, но не видела лица и потому не знала, что он чувствовал к Эдит.

Была ли это благодарность человека, нашедшего поддержку в тяжелый момент. Или это было что-то другое.

Я не видела жестов, не видела лиц, я могла опираться только на слух и интонации. Быть может, когда они разговаривали рядом со мной, он держал ее за руку, как когда-то держал меня? Или смотрел на нее с той самой любовью, с которой когда-то смотрел на меня перед свадьбой?

Мне вдруг отчаянно захотелось увидеть Вальдрада. Не просто сказать ему о прозрении, а посмотреть на него прежде, чем он узнает, что я вижу ответ на его лице и читаю его, как раскрытую книгу.

Но сейчас я смотрела на Эдит. Её глаза то и дело обращались к двери.

Эдит чего-то ждала. Потом она опустила руку к складкам платья и достала маленький флакон.

Прозрачное стекло. Тёмная пробка. Флакон целиком помещался в её ладони.

Я видела его плохо. Предмет двоился, края расплывались. Но ошибиться было невозможно.

Эдит посмотрела на меня. Я заставила взгляд не двигаться.

Её губы едва заметно дёрнулись в улыбке. У меня похолодели пальцы.

Может быть, она улыбнулась потому, что я очнулась? Но почему тогда прятала флакон в складках платья?

Дверь открылась.

Глава 29

В комнату вошла молодая служанка с подносом. Я не знала её лица, но узнала голос. Девушка несколько раз приносила мне воду и каждый раз уходила, когда Эдит напоминала, что все распоряжения сначала должны проходить через неё.

На подносе стояли чашка, аптечный пузырёк и серебряная ложечка.

— Лекарство её светлости, госпожа, — объявила служанка.

Она поставила поднос на тумбу и посмотрела на мои открытые глаза.

— Её светлость очнулась?

— Да, совсем недавно, — ответила Эдит.

Я не шевельнулась, стараясь смотреть в одну точку.

— Закрой дверь, — распорядилась кузина.

Служанка выполнила приказ, но из комнаты не вышла. Осталась возле двери и так повернула голову, чтобы видеть чашку в руках Эдит.

Эдит налила в чашку лекарство из аптечного пузырька. Всё выглядело привычно. Я слышала эти звуки каждое утро и каждый вечер: звон стекла, плеск жидкости, тихий стук ложечки о фарфор.

Только раньше не видела, что происходит.

Кузина достала второй флакон и посмотрела на служанку. Та едва заметно кивнула и перевела взгляд на меня. Только после этого Эдит опрокинула флакон над лекарством.

Несколько тёмных капель упали в чашку. Руки Эдит подрагивали, и флакон несколько раз ударился о тонкий бортик чашечки. Эдит тут же замерла, убрала флакон и стала размешивать их серебряной ложечкой.

Я краем глаза смотрела на её руки. Что она делает?

Я не знала, что находилось во втором флаконе. Возможно, другое лекарство. Возможно, лекарь велел смешивать их перед приёмом.

Но почему тогда служанка принесла только один пузырёк?

Почему служанка не удивилась второму флакону? Почему, заметив капли, только посмотрела на меня?

Кузина поставила ложечку на поднос и снова спрятала пустой флакон.

— Я так рада, что тебе лучше, — проворковала она, приподнимая мою голову. — Ты семь дней не принимала лекарства. Целых семь дней, Леонтина. Я ужасно переживала. Лекарство должно поступать в организм регулярно, иначе всё лечение окажется напрасным.

Чашка приблизилась к губам. Я почувствовала знакомый горький запах.

Эдит улыбалась, но глаза оставались напряжёнными. Она следила не за моим лицом, не за тем, больно ли мне.

Только за чашкой. Ждала, когда я выпью.

Глава 30

— Открой рот, милая.

Я отвернула голову.

— Не хочу, — с трудом произнесла я. — Я хочу воды… Просто воды…

Голос оказался слабым, почти неслышным.

Эдит замерла.

— Ты заговорила… — прошептала она. — О боги, Леонтина! Ты слышишь меня!

Кузина прижала меня к себе. Обняла осторожно, чтобы не задеть рёбра, поцеловала в висок. Я видела её лицо совсем близко. Радость появилась на нём на мгновение.

Потом Эдит снова посмотрела на чашку.

— Выпей. Тебе станет легче.

— Потом.

— Нельзя потом, — слишком быстро возразила она. — Ты и так пропустила семь дней. Проклятие могло распространиться. Мы не знаем, что теперь будет.

Она снова поднесла чашку. Тёмная жидкость качнулась возле самого края.

— Всего один глоток.

В голосе Эдит звучала ласка. Но пальцы так сильно стиснули фарфор, что побелели.

Я не знала, почему я вижу. Может, я сильно ударилась головой? Или лекари лечили меня от одного, но вместо этого случайно вылечили другое? Или, может быть, дело в лекарстве?

Эта мысль заставила меня задуматься.

Семь дней я не принимала лекарства — и впервые за два месяца увидела свет. Теперь Эдит торопилась напоить меня и тайком добавила в чашку то, чего не принёс лекарь. Возможно, у этого было невинное объяснение. Но если я ошибалась, одна пропущенная доза ничего не меняла. Если нет — эта чашка могла снова отнять у меня мир.

Если Эдит действительно добавляла в лекарство что-то, сохранявшее мою слепоту, у неё должна была быть причина. И первой причиной, о которой я подумала, оказался Вальдрад. Пока я зависела от каждого шага и глотка, кузина управляла моим домом, поддерживала его и становилась для моего мужа всё нужнее. А если я умру, он уже пообещал оставить её рядом.

От этой мысли чашка в руках Эдит показалась опаснее. Я могла ошибаться в ней. Могла ошибаться в муже. Но один глоток лишил бы меня единственного способа узнать правду.

— Нет! — резко произнесла я громко и сипло. — Я хочу выпить просто воды…

Улыбка исчезла с лица Эдит.

Она медленно повернулась к служанке.

Девушка уже смотрела на неё. Они испуганно переглянулись.

Глава 31

Они отвели глаза слишком поздно.

Я уже успела увидеть испуг на лице служанки и то, как Эдит едва заметно качнула головой, будто напоминая ей о чём-то заранее условленном. Если бы я по-прежнему жила в темноте, мне остались бы только два оборвавшихся вдоха и короткое молчание, которое можно было объяснить чем угодно. Но теперь у молчания появились лица.

И мне нельзя было смотреть на них.

Я заставила взгляд снова соскользнуть к стене. Это оказалось труднее, чем не закричать от боли. После двух месяцев темноты глаза сами тянулись за каждым движением, жадно хватали очертания чашки, белый передник служанки, блеск ложечки. Мир возвращался ко мне по частям, и всё тело боялось упустить хотя бы одну.

— Воды, — повторила я, стараясь не повернуть голову вслед за служанкой. — Пожалуйста.

Эдит быстро справилась с собой. Испуг исчез с её лица, губы снова сложились в мягкую улыбку. Только чашку она держала слишком крепко.

— Конечно, милая. Сначала вода, — пообещала кузина и передала лекарство служанке. — Вылейте это и принесите свежее. Её светлость слишком долго ничего не пила. Попросите лекаря подняться к нам.

Девушка приняла чашку обеими руками. На меня она больше не смотрела, но у самой двери всё же обернулась к Эдит. Кузина ответила ей таким спокойным взглядом, будто между ними ничего не произошло.

Я лежала неподвижно, пока створка не закрылась.

— Ты напугала её, — тихо сказала Эдит и поправила подушку у меня под головой. — Бедная девочка решила, что сделала что-то неправильно. Слуги сейчас и без того на нервах. Все боялись, что ты не очнёшься.

Её ладонь скользнула по моему виску. Я увидела тонкие пальцы и чистые ногти, увидела знакомое кольцо с бледным камнем, которое сама подарила ей перед свадьбой. Раньше прикосновение кузины успокаивало. Теперь я думала только о маленьком флаконе, спрятанном в складках её платья.

— Я слышала странный звук, словно что-то капнуло и что-то прозвенело о бортик чашечки, — спросила я, стараясь смотреть в одну точку. — Словно ты что-то туда добавила еще?

«Что я говорю?» — одёрнула я себя.

— Ты сейчас о чем? — спросила Эдит, насторожившись.

— Мне просто показалось, что ты … добавила в лекарство сироп, чтобы оно не казалось таким … гадким, — произнесла я, водя рукой по одеялу.

«Рано! Слишком рано! Эдит может начать что-то подозревать!» — грызла себя я, никак не привыкнув к тому, что теперь прекрасно вижу происходящее вокруг.

— А, ты про сироп? — расслабилась Эдит. — О, нет. Я побоялась. А вдруг это как-то повлияет на лекарство?

Пальцы возле моего виска замерли.

Эдит не могла понять, видела ли я флакон или услышала звон стекла. Не могла спросить прямо, не выдав собственного страха. Несколько мгновений она просто смотрела мне в глаза, а потом рассмеялась — негромко и облегчённо.

— Я просто помешала ложечкой лекарство. Чтобы оно лучше растворилось… А потом подняла ложечку вверх и несколько капель упало обратно… Я понимаю, что оно гадкое. Но тебе его нужно выпить.

Она солгала так легко, что я едва не усомнилась в собственном зрении. Возможно, тёмное пятно действительно оказалось тенью её руки. Возможно, после падения сознание ещё путало то, что происходило, с болезненным сном.

Но служанка не спросила, о чем именно я говорю.

Она испугалась.

Глава 32

— Наверное, мне показалось, — прошептала я и закрыла глаза. — Просто звук был… другой.

Эдит погладила меня по волосам. На этот раз её пальцы двигались медленнее, словно проверяли, действительно ли я успокоилась.

— Конечно тебе могло показаться. Ты семь дней пролежала в горячке. Лекарь предупреждал, что после такого могут появиться странные сны, голоса и даже образы. Ты очень сильно ударилась головой. Так что такое может быть. Это пройдёт, когда ты снова начнёшь принимать лекарство.

Последние слова она произнесла особенно мягко.

У меня внутри всё сжалось.

Эдит не знала, что я вижу. Но уже объяснила мне, почему я не должна верить собственным глазам. Если бы я до сих пор сидела в своей темноте, я бы поверила. Поверила, что это ложечка ударилась о бортик чашечки. Что те капли, которые вылились в лекарство, были просто каплями с ложки.

Служанка спешно вышла, а через несколько минут вернулась вместе с лекарем.

Эдит поддерживала мою голову, пока я пила чистую воду, вытирала капли с подбородка и несколько раз спрашивала, не больно ли мне глотать. Лекарь осмотрел зрачки, провёл пальцем перед лицом и велел следить за его рукой.

Я смотрела мимо.

Сердце колотилось так сильно, что он нахмурился и приложил ладонь к моей груди. Мне казалось, этот стук выдаёт меня громче любого признания.

— Она реагирует на свет? — с тревогой спросила Эдит, стоявшая у него за плечом. — Мне просто показалось, что ее глаза двигаются… Скажите, что ей лучше! Я просто волнуюсь, так и должно быть? Чтобы глаза двигались?

Я видела только половину её лица. Кузина наблюдала не за лекарем. Она снова следила за моими глазами.

— После удара головой трудно сказать, — ответил мужчина. — Зрачки сужаются, но это ещё ничего не доказывает. Они и раньше реагировали на свет — это ещё не значит, что она видит. Возможно, это просто движение глаз. Её светлости нужен покой. Никаких ярких ламп, никаких попыток вставать и как можно больше жидкости.

— И лекарство? — немедленно уточнила Эдит.

— Обычную дозу можно дать после воды, если не будет тошноты.

Кузина опустила ресницы. Теперь у неё появилось разрешение, которое можно было предъявить любому свидетелю.

Когда лекарь ушёл, Эдит ещё некоторое время сидела рядом.

Она рассказывала, как все молились за меня, как Вальдрад требовал каждые два часа сообщать о моём состоянии, как слуги боялись проходить мимо комнаты.

Я слушала её и украдкой смотрела на окно. День оказался пасмурным. За стеклом шевелились голые ветви, и даже их серые, расплывчатые линии казались прекраснее всего, что я могла вообразить в темноте.

Каждый её рассказ о Вальдраде причинял новую боль. Он требовал известий обо мне каждые два часа — но называл лучом света Эдит. Дежурил под дверью — но уже обещал кузине место в доме после моей смерти. Я больше не понимала, где заканчивалась его вина перед слепой женой и начиналось чувство к другой женщине. Одних слов мне было недостаточно. Мне нужно было увидеть его лицо.

Мне хотелось подняться, прижаться лицом к стеклу и смотреть, пока глаза снова не погаснут.

Вместо этого я лежала неподвижно и притворялась слепой перед женщиной, которую ещё недавно считала единственным близким человеком.

Эдит вышла ненадолго. За дверью сразу послышался её приглушённый голос. Она отдавала распоряжения служанке, но говорила так тихо, что я разобрала только слова «лекарство» и «никого не впускать». Потом шаги удалились.

Я открыла глаза шире.

Комната выплывала из серой дымки. Край кровати уже не двоился. Я различала резной узор на тумбе, складки пледа и собственные пальцы, стиснувшие ткань. Зрение не исчезало. Наоборот, с каждым часом предметы становились плотнее, будто мир медленно вспоминал, каким должен быть.

Дверь открылась без стука.

Глава 33

Эдит вернулась одна. В руках она несла новую чашку, а поверх её запястья была перекинута сложенная льняная салфетка.

— Лекарь разрешил, — сказала кузина с порога.

Она подошла к кровати и поставила чашку на тумбу. Горький запах сразу перебил аромат фиалковых духов. Я видела тёмную жидкость и тонкую плёнку на её поверхности. Второго флакона при Эдит уже не было.

— Не хочу, — повторила я.

— Я знаю, что не хочешь, — с улыбкой произнесла она. — Но нужна, милая. Нужно…

Кузина не рассердилась. Она опустилась на край кровати и взяла меня за руку. Большой палец ласково провёл по костяшкам, но её тело заслонило чашку от двери, словно она боялась, что кто-нибудь войдёт и увидит лекарство.

— После процедур тебе всегда было больно, — продолжила Эдит. — Ты помнишь, как жгло глаза, если приём лекарства задерживался хотя бы на несколько часов? Сначала появляется резь. Потом начинает ломить виски. А затем проклятие снова оживает. Лекари предупреждали: если пропускать лекарство, боль может стать такой, что ты сойдешь с ума от нее.

При воспоминании веки сами сжались. Я помнила запах палёных волос, ремни на запястьях и ладонь Вальдрада у меня во рту. Эдит знала, какой страх выбрать. Не угрожала мне сама — просто осторожно открывала дверь в ту комнату, куда я больше всего боялась вернуться.

— Я не позволю тебе снова мучиться, — прошептала она и поднесла мою руку к губам. — Даже если ты сейчас сердишься. Даже если потом возненавидишь меня за настойчивость. Я выдержу. Только прошу тебя, выпей.

Если бы я не видела её лица, то услышала бы в голосе одну любовь.

Но я видела, как напряжена линия рта. Как глаза снова и снова возвращаются к чашке. Как быстро подрагивает жилка возле виска.

Эдит боялась не моей боли. Она почему-то боялась, что я не выпью.

— Помоги мне сесть, — попросила я.

Кузина выдохнула. Плечи заметно опустились, и на этот раз улыбка была настоящей.

— Конечно. Только медленно, милая.

Она подложила руку мне под спину. Рёбра отозвались тупой болью, перед глазами потемнело, но я позволила усадить себя повыше. Эдит развернула льняную салфетку и положила мне на грудь, чтобы не испачкать рубашку.

— Я сама подержу чашку, — сказала я.

— У тебя руки дрожат.

— Тогда поддерживай мою.

Просьба показалась ей естественной. Эдит вложила чашку мне в пальцы и обхватила кисть своей ладонью. Она чувствовала каждое движение, поэтому я не могла просто наклонить лекарство в сторону.

Я подняла чашку к губам. Край фарфора оказался холодным. Горький запах вошёл в нос, и желудок свело раньше, чем жидкость коснулась кожи.

— Вот так, — тихо подбодрила кузина. — Совсем немного.

Я прижала сложенную салфетку к подбородку, будто боялась пролить лекарство на себя. Потом наклонила чашку.

Жидкость коснулась нижней губы. Я не открыла рот. Позволила ей тонкой струйкой стечь между фарфором и кожей в складки льна, а сама судорожно двинула горлом, изображая глоток. Ткань быстро намокала и холодила грудь. Эдит поддерживала мою руку, но чашка закрывала от неё моё лицо.

— Умница, — выдохнула она. — Ещё.

Мне пришлось повторить. На этот раз несколько капель попали в рот. Горечь обожгла язык. Я удержала жидкость за зубами, а потом закашлялась и выплюнула её в салфетку.

Эдит мгновенно отняла чашку и наклонилась ко мне.

— Тише! Я же говорила, маленькими глотками. Ты захлебнулась?

Я прижала мокрую ткань к губам и закивала. Глаза заслезились от кашля. Сквозь слёзы лицо кузины расплылось, и на мгновение мне показалось, что зрение снова исчезает.

Паника ударила так сильно, что я вцепилась в салфетку.

Глава 34

Но Эдит приняла мой страх за слабость.

— Достаточно, — решила она, посмотрев на почти пустую чашку. — Для первого раза достаточно. Скоро тебе станет легче.

Она забрала салфетку, но я удержала край.

— Мне холодно.

— Я принесу сухую. И вытру тебя.

— Не уходи.

Эдит замерла. Просьба попала точно туда, куда я целилась. Её лицо смягчилось, и кузина сразу отпустила ткань.

— Не уйду, милая. Конечно, не уйду. Я же сказала, что я теперь всегда с тобой.

Она укрыла меня пледом, не заметив, как я спрятала мокрую салфетку под его складками. Она мне еще пригодится. Через пару минут Эдит села рядом и заговорила о доме, о лекарях, о том, что всё обязательно станет как прежде.

Я почти не слушала.

Смотрела на её лицо и ждала темноты.

Прошёл час. Потом другой. Свет за окном становился тусклее, но не исчезал. Я различала стрелки часов на каминной полке, видела, как пламя в очаге меняет цвет с жёлтого на синий, замечала каждую тень, проходившую по лицу Эдит.

Зрение было прежним. Оно никуда не уходило. Наоборот, все вокруг становилось намного четче и ярче.

Вечером кузина принесла вторую дозу. На этот раз я не спорила. Только попросила новую салфетку. Пока Эдит раскладывала её поверх груди, я незаметно подтянула под неё старую, уже влажную, — прямо под подбородок. Потом позволила кузине снова поддерживать чашку. Лекарство стекало именно в спрятанную ткань, а верхняя салфетка оставалась почти сухой. Эдит расслабилась окончательно. Старую салфетку потом придётся высушить осторожно, так, чтобы она не привлекла внимания.

Она ласково журила меня за упрямство, рассказывала, как завтра мне станет лучше, и не заметила, что лекарство снова пропитывает ткань у меня на груди.

Когда чашка опустела, кузина поцеловала меня в лоб, убирая свою салфетку и радуясь, что она почти не намокла. Зато моя салфетка была мокрой насквозь и липла к телу.

— Теперь всё будет хорошо.

Я смотрела в одну точку и думала о семи днях.

Семь дней без лекарства — и я увидела свет.

Две пропущенные дозы — и свет остался.

Это ещё не было доказательством. Но мне хватило, чтобы больше никогда добровольно не поднести эту чашку ко рту.

После воды лекарю удалось уговорить меня выпить почти чашку бульона. Потом я проспала несколько часов. Слабость осталась, но голова прояснилась, и к ночи я впервые решилась встать.

Ночью Эдит наконец ушла. Она оставила лампу на тумбе и велела служанке дежурить за дверью. Я дождалась, когда в коридоре стихнут шаги, а затем выбралась из-под пледа.

Тело сопротивлялось каждому движению. Стоило опустить ноги на пол, как рёбра стянуло болью, а разбитое колено задрожало. Я ухватилась за тумбу, переждала головокружение и посмотрела на комнату.

Теперь я видела её целиком.

Свет лампы лежал на покрывале золотым кругом. У окна темнело кресло. Низкий столик стоял между ним и камином. Слева от кровати находилась тумба, до которой я действительно могла дотянуться рукой. Впереди — шифоньер. Часть мебели всё-таки вернули после падения. Последние дни я слышала, как столик двигали к кровати для лекарств, а кресло — для Эдит и лекаря. Теперь их снова отодвинули на привычные места.

Четыре шага.

Я прошла их медленно, опираясь ладонью о стену. На четвёртом коснулась полированной дверцы. Пальцы нашли латунную ручку. Я потянула её на себя и увидела зеркало, вделанное во внутреннюю сторону створки.

Два месяца я представляла своё лицо по памяти.

Сейчас подняла глаза — и впервые увидела женщину, которую Эдит называла прекрасной.

Я не узнала её.

Глава 35

Лицо в зеркале было моим только по отдельным чертам.

Я узнала линию подбородка, хотя он стал острее. Узнала рот, который Вальдрад целовал в день свадьбы. Узнала цвет глаз — светло-серый, почти прозрачный возле зрачка. Всё остальное принадлежало женщине, пережившей то, что я до сих пор старалась не вспоминать.

Щёки ввалились. Кожа приобрела болезненную сероватую бледность, на которой особенно ярко проступали синяки после падения. Один тянулся от виска к скуле, второй темнел возле подбородка. На лбу запеклась тонкая царапина. Губы потрескались, в уголке осталась кровь.

Но страшнее всего выглядели глаза.

Вокруг них лежали бурые следы ожогов. На веках кожа стала неровной, будто её несколько раз обжигали и заставляли заживать заново. От внешних уголков к вискам тянулись тонкие белёсые рубцы. Волосы там были острижены почти у самой кожи. Не ровно, не аккуратно — клочьями. Длинные пряди начинались выше, свисали поверх коротких и только издали могли скрыть то, что сделали лекари.

Я подняла руку и коснулась виска.

Раньше пальцы рассказывали мне лишь о неровной коже. Теперь я видела каждую отметину. Видела, где старые ожоги перекрывали новые. Видела маленькие проплешины, оставленные мазями. Видела себя такой, какой меня видел Вальдрад всякий раз, когда входил в комнату.

Муж не отвернулся от красивой слепой жены.

Он смотрел на то, во что превратили моё лицо, вспоминал собственные руки, удерживавшие меня во время процедур, и не мог прикоснуться.

Эта мысль не оправдывала его. Но сделала боль другой. К прежнему унижению добавилось новое: все вокруг знали, как я выгляжу. Служанки расчёсывали эти волосы, закалывали пряди поверх остриженных висков и улыбались, когда я спрашивала, красиво ли получилось.

Я спросила Эдит.

Она сказала, что я прекрасна.

В зеркале губы женщины дрогнули. Я не сразу поняла, что это я пытаюсь усмехнуться.

— Прекрасна, — повторила я шёпотом.

Слово получилось хриплым.

Я посмотрела ниже. На мне была простая льняная рубашка. Она висела на теле, как на детской кукле, рёбра проступали под тканью. Семь дней почти без еды забрали последние округлости, но даже до падения я была худой. Служанки затягивали корсет всё сильнее и уверяли, что новая мода требует тонкой талии.

За моим отражением виднелась внутренняя часть шифоньера. Среди светлых домашних платьев висело одно яркое пятно.

Красное.

Я повернулась и протянула руку. Пальцы коснулись знакомого жёсткого кружева. Того самого, которое впивалось в шею. Я сняла платье с вешалки и вынесла к лампе.

Несколько мгновений просто смотрела.

Потом мне пришлось ухватиться за дверцу шифоньера, потому что ноги перестали держать.

Глава 36

Платье оказалось не просто красным. Оно было ослепительно-алым, с оранжевым отливом, который при свете лампы делал ткань похожей на дешёвое пламя. Корсаж расшили крупными стеклянными камнями. На рукавах пришили огромные банты — один выше локтя, другой почти у запястья. По юбке шли три ряда жёстких оборок, причём нижняя была заметно короче с одной стороны. К поясу крепилась тяжёлая золотистая пряжка, слишком большая для этого платья и пришитая криво.

Ни одна аристократка не вышла бы в таком наряде даже на маскарад без предупреждения.

А меня вывели в коридор среди белого дня.

Нарядили, затянули, прикололи к волосам украшение и отправили искать мужа. Пока я спрашивала, хорошо ли выгляжу, служанки стояли у меня за спиной и давились смехом.

Я вспомнила, как одна из них хихикнула. Как другая судорожно втянула воздух, когда Вальдрад появился возле разбитой вазы. Как Эдит потом гладила меня по волосам и объясняла, что служанка прикрепила ленту себе на лоб.

«Это не касалось тебя. Ни в коем случае».

Касалось.

Каждый смешок касался меня.

Я провела ладонью по алой ткани. Платье тихо шуршало, и теперь этот звук не просто напоминал тот день. Он возвращал меня в него целиком. В разбитую вазу. В кровь на ладони. В голос Вальдрада, обещавшего запереть меня в комнате. В его короткое «вижу», когда Эдит спросила, замечает ли он, что со мной.

Он видел это платье.

Видел мои волосы. Видел криво приколотое украшение. Видел лица служанок.

И решил, что главной проблемой остаётся слепая жена, осмелившаяся выйти из комнаты.

Горло стиснуло так сильно, что я не смогла вдохнуть. В зеркале моё лицо побелело ещё больше. Я прижала платье к груди, но жёсткие камни впились в рёбра, и боль помогла не заплакать.

Мне нельзя было плакать.

Не сейчас, когда я впервые могла увидеть собственные слёзы и понимала: найдётся человек, который заметит покрасневшие глаза и спросит, что произошло.

Я аккуратно вернула платье в шифоньер. Разгладила юбку, расправила бант и повесила всё точно так, как было. Потом закрыла зеркальную створку и осталась перед тёмным деревом.