Холодная мать

Глава

Пролог.

«И пойдут сии в муку вечную, а праведники — в жизнь вечную» — не потому, что они совершили великое зло, а потому, что не совершили малого добра, когда могли.

Евангелие от Матфея, глава 25, стих 46.

---

В большом доме на второй береговой линии реки Волги, в углу просторной светлой комнаты, словно плот уходящей жизни, стояла деревянная кровать для больных. Высокий матрас был застлан простынёй ярко‑жёлтого цвета — как листья подсолнуха, — а наволочки отливали зелёным. Эти оттенки казались здесь чем‑то исключительным и даже излишне жизнерадостными на фоне обстоятельств, складывавшихся в последнюю неделю.

Под невесомым пододеяльником — без одеяла — едва угадывались очертания мужского тела. Болезнь, терзавшая Сергея семь долгих лет, иссушила его, превратив в скелет, обтянутый кожей, которая имела болезненный желтоватый оттенок. Лицо застыло в гримасе затянувшегося страдания.В приоткрытых глазах, когда‑то пронзительно‑голубых, как полевые васильки, теперь застыла туманная серая пелена отчаяния. Периодически взгляд хаотично блуждал, лишь изредка цепляясь за случайные предметы, лишённые всякого смысла.

Рядом с кроватью стоял небольшой столик. На его поверхности в негласном порядке выстроились свидетели болезни: блистер с обезболивающим, шприц с водой и баночка со специальным питанием, из которой для удобства больного торчала пластмассовая трубочка. В воздухе витал довольно резкий, специфический аптечный запах с нотками спирта. Казалось, эти вещи — единственные, что сейчас имели значение.

— Таня… — голос прозвучал так, словно в горле был песок. — Танечка… — повторил он, и в этом выдохе полным отчаяния чувствовалась бесконечная усталость.

Таня, хрупкая женщина с короткой стрижкой, каштановыми волосами и внимательными тёмно‑зелёными глазами, прожила с ним тридцать семь лет — целую жизнь, полную согласия, и разных житейских испытаний. Она была из тех людей, чья вера способна двигать горы: истово молилась и так же истово верила, что муж обязательно выздоровеет, а она обязательно ему в этом поможет.

«Вместе справимся», — говорила она своему Серёже и добавляла: «Мы с тобой уже столько прошли! Детей вырастили — поживём ещё, слышишь?»

Окружающие, как это водится в небольших селениях, о многом попусту шептались. Но главной темой для обсуждений всегда был чужой кошелёк — так было и в этот раз: «Почему ремонт начался именно сейчас, в разгар столь непростых обстоятельств? Зачем? Кому это нужно?Сейчас бы копеечку беречь…

Ремонт во второй половине дома и правда начался незадолго до тяжёлых дней. Однако за этим стояла воля больного. Он настоял на переменах: для него это был не просто ремонт, а попытка привести в порядок свою жизнь и сделать дом ещё уютнее для той, кого он так любил, и для той, кого скоро покинет.

На любые провокационные вопросы о ремонте хозяйка дома отвечала с неизменной уверенностью и почти детской надеждой: «Вот сейчас Серёже станет чуть легче, и мы вместе всё доделаем». Она искренне верила в это «потом». Таня ещё не знала — или не хотела знать, — что «потом», в котором будет её супруг, не наступит.

Смерть обосновалась в их уютном доме давно,терпеливо сидя в изголовье кровати и дожидаясь своего часа, пока жизнь в глазах Сергея не погаснет окончательно.

— Серёжа, я здесь… — Татьяна протянула дрожащие руки к его лицу, едва касаясь горячей кожи. Голос её сорвался, превратившись в едва слышный шёпот: — У тебя жар… плохо, да? Мой хороший, я рядом, я никуда не ухожу…

Мужчина в ответ лишь глухо застонал. Его дыхание стало рваным, а руки начали хаотично метаться — то по той самой ярко‑жёлтой простыне, то резко поднимались в воздух в надежде найти подъёмную петлю, которая когда‑то помогала ему подняться. Пальцы судорожно цеплялись за пустоту. Сил не оставалось совсем: руки, не находя опоры, безвольно падали обратно, глухо ударяясь то о край прикроватного столика, то о жёсткий борт кровати. Каждое движение отдавалось в нём новой вспышкой боли. Татьяна, еле сдерживая слёзы,ещё крепче сжимала его руки, которые от таких падений были в синяках. Она пыталась хоть как‑то унять его боль, которая отзывалась и в ней самой.