Анна Анастасьева
Озеро

Глава 1. Кофе давно остыл

Холод. Опять этот чёртов холод.

Я держу стаканчик обеими руками, пытаясь хоть немного почерпнуть из него хоть какое-то тепло. Ерунда какая. Что может сделать этот плевок против зимних холодов? Но пока, это единственный мой спаситель. Дерьмовый кофе из дерьмовой кофемашины с дерьмовой заправки. Сонька налила с запасом - большой стакан, двойной. Вывела маркером на боку кривое солнышко, как будто это могло изменить вкус.

Не изменило.

Но я всё равно тянул его маленькими глотками весь вечер, надеясь подольше оставить то хорошее, что у меня есть. Теперь кофе остыл окончательно, и солнышко на боку стаканчика смотрит издевательски.

«Нужны ещё фанеры», - думаю, обводя взглядом свою «уютную» хибару. Холод залез в щели этого дома раньше, чем я успел законопатить их найденными тряпками, и теперь я никак не могу его вытворить, как бы ни старался. Порой, мне кажется, что этот холод идёт изнутри меня. Дышит в затылок. Щупает холодными пальцами. За окном - ноябрьская тьма, густая, как деготь. Хотя нет. Уже декабрьская. Я всё время забываю.

Ещё один день. Тридцать второй, если считать с самого начала. Хотя, что считать началом - вопрос философский. Может, началом было то утро на берегу, когда я открыл глаза и увидел над собой серое небо, похожее на перевёрнутое дно миски? Может, раньше. Только «раньше» у меня нет. Совсем.

Я знаю про себя немного. Высокий, не атлет, но мышцы имеются. Откуда им только взяться? Руки - мужские, жилистые, с парой старых шрамов на левой ладони, природу которых не помню. Отражение в треснутом зеркале говорит, что лет мне около тридцати, что волосы тёмные и успели отрасти за эти недели, и что глаза у меня такого неопределённого цвета, который при разном свете выглядит то карим, то зелёным.

«Как болотная вода», – заметила Сонька. Как-то без осуждения. Но я до сих пор не понял, комплимент это или нет. Ещё она придумала мне имя. Водяной. Не стал спорить. Имя как имя. Лучше, чем ничего.

Откидываюсь на спинку продавленного кресла и гляжу в потолок. Там пятно сырости, которое за месяц стало почти родным. Мы с ним каждую ночь смотрим друг на друга. Оно расползается - медленно, по миллиметру - а я остаюсь на месте. У нас немного общего – только тридцать два дня, и ни одного ответа.

Становится невыносимо холодно. Я ставлю стаканчик на пол и подхожу к печке.

«Развести костёр, согреться», - как мантру повторяю про себя. Я, в общем, довольно много разговариваю сам с собой. А что поделать? Других собеседников у меня нет.

Берёза горит хорошо - честно, жарко, без фокусов. Я уважаю берёзу. За последний месяц я вообще стал уважать вещи, которые делают своё дело без лишних разговоров. Дрова. Спички. Старый армейский котелок, который нашёл под лавкой в сенях. Вещи простые и понятные. С ними легко.

С людьми сложнее.

Дом, в котором я живу, умирает. Это видно сразу, если смотреть честно. Крыша в северном углу просела так, что туда лучше в дождь не заходить. Пол в сенях прогнил, и ноги сами обходят три конкретных доски. Окна заколочены фанерой. Я затыкал их ветошью, газетами, один раз - старым шерстяным носком, найденным за печкой. Носок оказался самым эффективным. Зато печка живая. Маленькая, чугунная, с дверцей на кованой петле - такие ставили ещё в советское время, когда делали вещи с расчётом, что они переживут своих хозяев. Эта пережила. Тянет исправно, не дымит, держит тепло часа четыре после закладки. Я подкидываю дрова ночью - просыпаюсь по внутреннему будильнику, который выработался сам собой за эти недели. Тело вообще оказалось умнее головы. Тело помнит всё - как рубить дрова, как разжигать огонь с одной спички, как ориентироваться в лесу по мху и по звёздам. Голова не помнит ничего. Комната, которую я занял, - небольшая. Метров двенадцать, может, чуть больше. Из мебели - кресло с продавленным сиденьем, стол о трёх ногах, подпёртый кирпичом, деревянная кровать с панцирной сеткой без матраса. Матрас я сделал сам - набил старый мешок сухой листвой и еловыми лапами. Спать жёстко, пахнет лесом, но я сплю. По четыре часа, иногда больше.

Просыпаюсь всегда засветло. Лежу немного, смотрю в потолок, здороваюсь с новым знакомым – тем самым пятном сырости. С каждым днём оно разрастается и становится похоже на карту какого-то воображаемого континента. За месяц оно стало чем-то вроде собеседника. Молчаливого. Надёжного. Не задаёт вопросов.

Потом встаю. Умываюсь снегом — набираю с подоконника горсть, растираю лицо. Снег лёг в конце ноября, лежит плотно, никуда не торопится. Здесь вообще ничто никуда не торопится. Шатурский район живёт в каком-то своём времени — медленном, тягучем, как смола. Поначалу это раздражало. Теперь устраивает. Мне некуда торопиться.

После умывания — дрова. Это ритуал. Я выхожу в лес с топором, который нашёл в небольшой пристройке к дому — старый, с треснутым топорищем, замотанным изолентой. Рублю сухостой. Колю на поленья. Складываю под навесом. Работа простая, ритмичная, и пока я рублю — голова молчит. Это лучшее, что она умеет делать. Топор входит в дерево с коротким, сухим звуком, щепки летят в стороны, пар от дыхания тает в морозном воздухе. Минут через двадцать я уже не чувствую холода — только работу мышц, вес топора, запах свежей древесины.

Иногда останавливаюсь. Просто стою среди деревьев и слушаю. Лес зимой — не тихий, вопреки расхожему мнению. Он скрипит, потрескивает, вздыхает. Где-то далеко стучит дятел — размеренно, методично, как будто выбивает какой-то свой код. Ветер проходит по верхушкам сосен, и они качаются медленно, нехотя, как пьяные. Я стою и слушаю, и думаю — может, я тоже что-то такое, как этот лес. Снаружи всё понятно: стоит, скрипит, дышит. А внутри — поди разберись.

Сегодня нашёл в снегу лисий след. Чёткий, свежий — зверь прошёл недавно, петлял между берёзами, потом свернул к оврагу. Я пошёл следом — не потому, что нужно было, просто стало любопытно. Следы привели к упавшей ели, под которой в рыхлом снегу было небольшое углубление — грелась, что ли? Или охотилась. Самой лисы уже не было. Только след. Я постоял над этой ямкой дольше, чем следовало, и поймал себя на странном чувстве — зависти. Зверь живёт без документов, без имени, без прошлого в голове. Просто живёт.

А я? Почему я так не могу?

Вернулся к навесу. Сложил поленья. Далее всё, как обычно. Топаю ногами возле входа в дом, отряхивая сапоги — тяжёлые, на два размера больше, найденные в той же пристройке, что и топор. В правом что-то натирает под мизинцем, уже до мозоли, но других нет, и я давно перестал об этом думать.

Захожу в дом. В сенях всегда задерживаюсь — снимаю сапоги, оставляю у порога, прохожу в носках по ледяному полу. Ставлю котелок на печку, насыпаю в него снегу — растопить, вскипятить, сделать что-нибудь похожее на чай. Чай пью много, если Сонька принесла накануне. Иногда обхожусь кипятком.

И день начинается.

Пару недель назад в кухонном шкафу нашёлся засохший пакетик с какой-то травой — не знаю, что это, но пахло терпко и сладковато. Пил каждое утро. Не умер. Значит, можно.

Иногда достаю из-под кровати старую жестяную коробку — из-под печенья, наверное, с размытым цветочным узором на крышке. Внутри — всё, что у меня есть. Не вещи. Записи.За тридцать два дня я исписал почти целую тетрадь — нашёл её в ящике стола, там же лежала ручка с засохшими чернилами, я отогрел её за пазухой, и она заработала. Записываю всё, что приходит. Обрывки. Иногда это похоже на сны, иногда — на картинки без контекста. Запах машинного масла. Чей-то смех за стеной. Ощущение, что кто-то смотрит в спину. Слова, которые всплывают и значат что-то — но что именно, я не понимаю.

Сегодня утром проснулся с именем на языке. Не своим. Чужим. Катя? Ксюша? Клава?Что-то похожее. Оно таяло, пока я умывался снегом, и к тому времени, как поставил котелок, осталось только ощущение — тёплое, немного тревожное, как след от чего-то важного. Клавдия…

Я записал его в тетрадь.

Поставил рядом вопросительный знак. Потом ещё один. Старая привычка. Или новая. Поди разберись.

Но сегодня у меня «кофе с собой». Так пошутила Соня, когда выдавала мне мой заказ у чёрного входа. Я иногда выбираюсь из своей глуши и выхожу в город. Просто пройтись. Захожу к Соне на обеденный перерыв. Она курит, или доедает свой бургер, и рассказывает мне о местных – чем живут, о чём говорят. Они меня не бояться и не гонят, предпочитают просто не замечать. Да и я не стремлюсь заводить новых знакомых. Затем беру пакетик с перекусом, который мне уже приготовила Соня, и возвращаюсь обратно в лес.

За окном шумит декабрь. Не так далеко - буквально в двух километрах, если напрямую через лес - мигает огнями заправка на трассе. Иногда я выхожу на улицу, сажусь на ступеньку и смотрю на эти огни, пока холод окончательно не побеждает. Единственный свет в темноте, если не считать луны.

Наконец, в комнате становится теплее, и я возвращаюсь на кресло. Беру стаканчик. Кофе совсем холодный. Я всё равно допиваю его до дна, встаю и поворачиваю голову к разбитому зеркалу.

«Скорей уж, Леший», - усмехаюсь я своему отражению. Оно усмехается в ответ. Но что-то идёт не так - буквально секунда, один короткий сбой - и я вижу: с той стороны Я, только Я-месяц назад: мокрый, потрёпанный, в одежде, которая прилипла к телу, как вторая кожа. Волосы - сосульки, губы синеватые, под глазами - тени такие тёмные, будто кто-то надавил большими пальцами и растирал очень долго. На шее - медальон. Металлический, матовый, на простой цепочке - не украшение, что-то другое, более серьёзное. Зеркальный Я держит его в кулаке и демонстрирует - намеренно, как будто я обязан узнать. Потом сжимает. Крепко. Костяшки белеют, а жилы на тыльной стороне ладони напрягаются.

Губы моего призрачного близнеца начинают двигаться.

Я вглядываюсь - пытаюсь разобрать по артикуляции, по форме слов, которые не слышу. Одно слово, может два. Он повторяет их снова, чуть медленнее, с нажимом - как говорят с глухим или с тем, кто никак не хочет понять. Трещина на зеркале делит его лицо надвое - верхняя половина смотрит на меня в упор, нижняя что-то шепчет. Я почти складываю - почти - первый звук, первую букву…

В печи резко трескает полено.

Я оборачиваюсь на звук. Огонь как огонь - берёза догорает спокойно, без всяких фокусов, оранжевое свечение пляшет на стенах. Ничего особенного. Дерево трещит, когда горит — это нормально, это физика. Возвращаю взгляд в зеркало. Только я. Небритый, лохматый, со впалыми щеками. Трещина делит лицо наискосок. Никакого медальона. Никаких синих губ. Никаких слов, которые я почти успел прочитать.

«Показалось», - думаю.

Стою ещё секунду. Смотрю. Зеркало смотрит обратно - молча, без всяких фокусов. Берёза в печи догорает. Пятно сырости на потолке расползается по своим делам. Я делаю несколько дыхательных ритмов. Услышал от Соньки, что иногда помогает успокоиться.

И выхожу набрать воды.

Глава 2