Вероника Ант
Кто видит первым

Перед чтением

Эта история собрана из разных видов правды.

Из того, что произошло. Из того, что запомнилось. Из того, что о людях говорили другие. Из того, что человек рассказывал о себе. И из того, чего никогда не было, но что могло бы случиться.

Ни один из этих источников не является полностью надёжным.

Память меняет порядок событий. Репутация увеличивает одни черты и стирает другие. Любовь оправдывает. Страх додумывает. Автор расставляет акценты. Рассказчик выбирает, какую дверь открыть, а какую оставить закрытой.

Поэтому эту книгу не следует читать как попытку восстановить чью-либо биографию. Это роман. Его персонажи собраны из наблюдений, чужих историй, личного опыта, слухов и воображения. Реальность дала им отдельные черты. Литература соединила эти черты в людей, которых никогда не существовало именно такими.

Здесь не всегда важно, что произошло на самом деле.

Гораздо важнее, кто увидел это первым, кто первым дал этому имя и чья версия осталась последней.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Из её тетрадей:

«Восьмёрка Кубков. Уходят не тогда, когда перестают любить. Уходят, когда чаши допиты».

Глава 1

За четыре дня его молчания я написала речь из двенадцати слов.

«Так больше жить нельзя. Или мы будем вместе по-настоящему — или я ухожу». Я сократила её с двух страниц. Убрала всё, за что можно зацепиться, все «почему» и «как ты мог» — крючки, на которые мужчины ловят женщин, чтобы превратить расставание в переговоры. Переговоры я бы выиграла, но в этот раз мне нужно было выйти без этого.

Я репетировала перед зеркалом в ванной, шёпотом, по ночам. Сорок раз — я считала. Я всегда считаю: счёт держит руль, когда всё остальное его отпускает.

Смешно, если знать, чем я зарабатываю.

Компания платит мне за то, что я читаю людей. Официально это называется «психолог по оценке персонала»; неофициально — я говорю им, кто врёт. Врут все, это не новость и не преступление. Платят за другое: за то, чтобы я сказала, кто врёт опасно. Во вторник передо мной сидел кандидат на финансового директора — дорогой костюм, честные глаза, биография сшита идеально без швов. Он рассказывал, почему ушёл с прошлого места, и на слове «по собственному желанию» его большой палец дважды прошёлся по безымянному, там, где полгода как не было кольца. Я дала ему договорить. Одна деталь не значит ничего — одиночный жест я не подшиваю, я жду кластера; палец был третьим. Потом задала три вопроса про его распорядок дня — и к третьему он поплыл. В отчёте я написала четыре строки. Его не взяли.

На чужие швы у меня уходит сорок минут.

А со своим — я жила три года.

Вот что я вам скажу про него, раз уж обещала честность — хотя бы здесь, на бумаге, где всё равно никто не проверит. В нём не было ничего выдающегося. Я проверяла дважды по всем своим шкалам — тем самым, за которые мне платят. Красивый мужчина с речью лидера и биографией статиста. Он строил империи вслух: по вторникам — сеть ресторанов, по пятницам — переезд к океану, деньги в этих планах всегда были чужие, сроки — никогда. Харизма без несущих стен. Заурядный, в сущности, эгоист.

Это и было самое страшное. Нет, не он, а та женщина рядом с ним. Женщина, которая читает людей на скорости взгляда, три года тонула в человеке, которого могла разобрать за один вечер. Разобрала же тогда в первый месяц. Сложила обратно и решила не верить собственному отчёту.

Почему? — на этот вопрос у меня есть профессиональный ответ, длинный, с терминами. И есть настоящий, короткий, я выучила его в шесть лет, стоя у окна: мужчины уходят к тем, кого любят по-настоящему. Значит, надо стать той, от которой невозможно уйти. Значит, любовь — это когда добываешь. Другие объяснения меня не устраивали до сих пор.

Впрочем, про окно потом, может быть.

Четыре дня телефон отвечал мне двумя серыми галочками. Я не звонила, хотя и звонить после второго дня значит отдать последнюю фигуру. Я ходила на работу, разбирала чужие вранья, вечером во вторник поехала в центр.

Про центр не знает почти никто, и это информационная гигиена. По вторникам и четвергам я работаю там бесплатно: дети, у которых мир собран иначе, чем у нас, и которых наш мир за это наказывает. Есть мальчик — он не смотрит в глаза никому, включая мать, и выстраивает машинки в линии, ровно одна к одной. В тот вторник он впервые положил ладонь мне на рукав. Подержал четыре секунды. Убрал.

Я вышла на улицу и минуту стояла, дыша.

Это единственная комната в моей жизни, где я не играю. Поэтому я о ней молчу. Чистое пачкается от показа, и это проверено на всём остальном, что у меня было чистого.

Ключ повернулся в замке в половине третьего ночи, на пятые сутки.

Я не спала, сидела на кухне с холодным чаем и репетицией под языком. Услышала замок и успела заметить, как моё тело проголосовало раньше меня: спина выпрямилась, живот втянулся, рука пошла к чайнику. Ещё раз, для протокола: рука пошла к чайнику — так дрессированная собака знает: хозяин пришёл, сейчас погладят.

У моих рук всегда было особое мнение о моих планах.

Он вошёл в кухню такой помятый, красивый той небрежной красотой, которая дорого стоит только смотрящему, — и улыбнулся. Улыбка у него была отдельным организмом: она не извинялась, не оправдывалась, она просто занимала комнату, как занимают столик без брони. От него пахло чужим праздником: табак, кем-то надушенный воздух, ночь не для меня.

— Ты чего не спишь? — Он поцеловал меня в макушку, проходя к холодильнику. Макушка помнит этот поцелуй до сих пор: сухой, точный, поцелуй-печать «получено». — Есть что-нибудь поесть?

Двенадцать слов лежали у меня под языком и растворялись, как таблетка, которую забыли запить.

Я разогрела суп.

Здесь — всё. Не в его изменах, которых я тогда не могла доказать, не в его исчезновениях, которым он не считал нужным искать объяснений. Здесь: три часа ночи, женщина с готовой речью и ястребом в работе ставит на плиту кастрюлю и следит, чтобы не пригорело. Я следила, чтобы ему не пригорело.

Он ел и рассказывал. Что-то про приятеля, который утопил телефон в аквариуме, — смешно рассказывал, он умел; я поймала себя на том, что улыбаюсь, и разозлилась на собственное лицо. Кухня была тёплая. Его голос был тёплый. Он собирал хлебом со дна тарелки, и в этом жесте было столько дома, что хотелось выть.

На середине супа он поднял глаза:

— Не представляешь, как я вымотался. — Пауза, ровно такая, чтобы я успела приготовиться. — Хорошо, что есть ты. Без тебя я бы совсем пропал.

Вот. Вот за этим я сидела четыре ночи.

Я знаю, как это устроено, — я объясняла это чужим женщинам за деньги. Переменное подкрепление: награда, которая приходит редко и непредсказуемо, держит крепче регулярной. Голубь в ящике жмёт на рычаг до кровавых мозолей, если зерно падает не каждый раз. Он выдавал мне «без тебя пропаду» раз в месяц-полтора, дозированно, как аванс, — ровно столько, чтобы хватило до следующего исчезновения.

Я знала схему. Я могла нарисовать её на доске.

Я жала на рычаг.

В три пятнадцать я мыла его тарелку. Вода была слишком горячая, но и я не убавляла: пусть. Внутри было тепло и тихо — то самое тепло, которое я потом годами буду учиться отличать от счастья. Благодарность. Настоящая, объёмная: он вернулся, он ел мой суп, я нужна.

А на дне этой благодарности, тихо, как камень в колодце, лежал стыд.

Стыд — телесное чувство, что бы вам ни говорили. Он начинается между лопаток и стекает вниз по позвоночнику, холодный, медленный. Я стояла над раковиной, руки в кипятке, спина в холоде, и думала: у этого есть название. У всего, что со мной происходит, есть название, диагноз, глава в учебнике, я сдавала по ней экзамен.

Названия не лечат. Это первое, что понимаешь в моей профессии.

И последнее, что соглашаешься признать.

Он уснул быстро, так по-хозяйски заняв кровать по диагонали, — человек, который и во сне брал больше места, чем ему причиталось. Я вернулась на кухню, достала из ящика под полотенцами тетрадь и колоду.

Колода у меня старая, затёртая по углам, купленная в девятнадцать лет у женщины, которая сказала мне тогда три вещи; две уже сбылись. Тетради я веду с тех же лет — расклады, даты, выводы. Имён в тетрадях нет. Имя же приманивает судьбу: напишешь — считай, позвала. Люди у меня проходят буквами, городами, прочерками.

Он не заслужил даже буквы. Три года он шёл в моих тетрадях прочерком, я повторяла себе, что это осторожность. Конечно, осторожность, что же еще. Не брезгливость и не страх. Осторожность.

Я перетасовала колоду тёплыми ещё от кипятка руками и спросила: что дальше?

Выпала Восьмёрка Кубков. Фигура в плаще уходит от восьми аккуратно составленных чаш — в гору, в темноту, не оглядываясь. Карта ухода. Карта «всё, что можно было выпить здесь, выпито».

Я посмотрела на неё ровно, как смотрю на кандидатов.

«Перемена обстановки, — записала я в тетради. — Возможно, поездка».

Иногда я гадаю так, как подследственный ведёт допрос: отвечаю только на те вопросы, которые мне нравятся. Профессионал во мне поставил бы этой записи диагноз в одно слово. Я закрыла тетрадь раньше, чем он успел его произнести.

Утром я собиралась на работу под его ровное дыхание. Он спал на животе, отвернув лицо, лопатки ходили в такт — красивая спина, я когда-то знала её наизусть, как знают маршрут до дома. Я стояла с чашкой и смотрела: вот мужчина, который вчера вернулся из ниоткуда, съел суп, сказал шесть правильных слов и спит, не спросив, как я прожила эти четыре дня. Даже не соврал, что скучал. Ему не приходило в голову, что тут нужно врать.

Речь из двенадцати слов я убрала туда же, куда убираю всё неудобное. Место там давно закончилось, но я умею утрамбовывать — семейный навык, по маминой линии.

До ухода оставалось одиннадцать дней.

Я этого ещё не знала. Знала, кажется, только карта — но её я уже переписала начисто, в удобной редакции, и она лежала в тетради тихо, как лежит всё, что мы переписываем начисто.

До поры.

Глава 2

Дни после возвращения — лучшие в цикле. Об этом не пишут в учебниках, об этом рассказывают женщины на третьем сеансе, когда перестают следить за лицом.

Он проснулся к полудню другим человеком. Сварил кофе — мне первой, себе потом, и я отметила это «первой» с точностью прибора, который фиксирует всё, что можно занести в графу «доказательства любви».

Ходил по кухне в моей рубашке оверсайз, строил вслух империю номер сорок семь — на этот раз галерею уличной еды, «понимаешь, никто ещё не сделал это правильно», — и я слушала, подперев щёку, как слушают море: без надежды на смысл, ради самого звука.

Вот вам механика хороших дней, бесплатно. Эти дни своего рода инвестиция. Три дня тепла покупают месяц моего терпения по курсу, который назначает он. Я знала этот курс наизусть, я чертила такие графики чужим клиенткам на салфетках.

Свой график я не чертила. На себя у меня не хватало салфеток.

В среду мы встретились с подругой — единственной, кто остался у меня с университета, из времён, когда я ещё подпускала людей без досмотра. Кафе у её дома, столик у окна, она размешивала сахар дольше, чем требует химия.

— Ну и как у вас? — спросила она.

— Хорошо. Ровно. Он много работает.

Я выдала ей сборку из трёх аргументов: занятость, сложный период, мужчинам нужно пространство. Голос ровный, интонации тёплые, пауза после второго пункта — я собираю такие защиты профессионально, у меня они получаются лучше, чем у адвокатов, по крайней мере — я так думала.

Она дослушала. Посмотрела на мой телефон — я держала его экраном вверх и, оказывается, за десять минут трижды проверила, не ожил ли.

— Слушай, — сказала она без перехода. — Ты сейчас со мной работаешь, а не разговариваешь.

Я открыла рот, задумалась на секунду. Закрыла.

Есть особое унижение в том, чтобы быть прочитанной, — я наблюдала его сотни раз с другой стороны стола и считала, что ко мне оно не применимо. Подруга смотрела на меня без торжества, и от этого было хуже: торжество можно оскорбиться и уйти, а тут была просто она, знавшая меня до всех моих защит.

— Прости, — сказала я. И, помолчав: — Привычка.

— Я знаю. — Она отпила кофе. — Меня другое интересует. Когда ты в последний раз разговаривала, не работая? С кем-нибудь, с ним, с собой.

Я хотела ответить «вчера» и поняла, что совру. Хотела «на прошлой неделе» — тоже. Настоящий ответ был: по вторникам и четвергам, с мальчиком, который выстраивает машинки и не смотрит в глаза, но про центр я не рассказываю даже ей.

— Не помню, — сказала я. Это было честно. Честность далась как чужой язык — со словарём, медленно и неуверенно.

Она кивнула, как врач, получивший наконец правдивый анамнез, и заказала нам обеим десерт, который я не хотела и съела до крошки.

Вечером позвонила мама.

Маму зовут Эстер, и у неё талант: она умеет превратить прогноз погоды в трагедию в трёх актах, с антрактом, во время которого виноватые — все. В тот вечер актом первым шла соседка, вторым — давление, третьим, по классике, — я: не звоню, не приезжаю, «у тебя всегда голос такой, будто я тебя отвлекаю».

Я провела разговор за одиннадцать минут — переключение внимания, отражение чувств, две валидации, мягкое завершение. Я веду маму, как трудного клиента, много лет; она не замечает. Или замечает — и это её способ получать от меня хоть какое-то прикосновение. Об этом я стараюсь не думать: там, дальше этой мысли, начинается комната, в которую я не хожу.

Положила трубку. Налила вина. Рука не дрожала — руки у меня вообще спокойные, они рано выучили, что дрожать бесполезно.

И только с бокалом, у тёмного окна, я позволила себе одну — одну — непрофессиональную мысль: голос мамы на пике всегда звучал как дом. Значит, где-то внутри меня «дом» и «шторм» записаны на одну кассету. Значит, его качели мне не страшны. Мне на них — знакомо как дома.

Мысль постояла секунды три.

Потом я сделала с ней то, что делаю со всеми уликами против себя: подшила в дело и закрыла папку. Отец ушёл, так как полюбил другую, — вот моя версия, ей двадцать восемь лет, она выдержала все проверки, потому что я не проводила ни одной. Мама тут ни при чём. Мы договорились об этом с собой давно, и я не пересматриваю выгодные договоры.

Ясность пришла в ночь на четверг, и привела её банальная мелочь. Ясность вообще ходит за мелочами, как карманник за туристами.

Он врал мне про вечер вторника. Не в чём-то важном — в ерунде, в маршруте, «заезжал к Дину, обсуждали помещение». Ложь была ленивая, второсортная, без подготовки, без деталей — уровень, который выдал бы его даже стажёру. Он и не старался. Ему в голову не приходило, что для меня нужно стараться.

И вот это село мне под кожу, между лопаток, туда, где живёт стыд. Мне — которой корпорации платят за то, что я слышу неправду на второй фразе, — три года подавали ложь без сервировки, как объедки. И я ела. Аккуратно, с приборами, делая вид, что это ужин.

Он уснул. Я лежала на своей половине — у меня была своя половина, у него была вся кровать, так это работало — и смотрела в потолок.

А потом сделала то, чего не делала никогда: открыла на себя дело.

Я провела сеанс. Молча, в темноте, по протоколу, как с клиенткой. Женщина, тридцать четыре года. Запрос: «хочу понять, почему не могу уйти». Так, стоп, — запроса нет, клиентка пришла недобровольно. Начнём с фактов. Три года отношений. Партнёр: нестабильное присутствие, переменное подкрепление, финансовая безответственность, предположительные измены — доказательств нет, потому что клиентка саботирует их сбор. Клиентка: высокий интеллект, профессиональная эмпатия, тотальный контроль во всех сферах, кроме одной. В этой одной — полная сдача управления. Спрашиваем: что клиентка получает? Не «почему терпит», а что получает. В этой схеме всегда есть выгода, иначе схема не живёт.

Ответ пришёл безмолвной картинкой: кухня, три часа ночи, я разогреваю суп — и мне тепло. Мне тепло, потому что я нужна. Нужна — значит, не уйдёт. Не уйдёт — значит, я наконец выиграла у того, с чемоданом, из-под окна, хотя он давно умер для меня, а я для него — ещё раньше.

Я лежала очень тихо. Так тихо лежат, когда внутри что-то щёлкает — не взрыв, не гром, а маленький сухой звук, с каким выключают свет в комнате, где всё уже увидели.

Он спал рядом, красивый, заурядный, дыша ровно, как дышат люди, которым не снится ничего, потому что всё их воображение уходит на планы. Я смотрела на его спину и впервые за три года читала её без словаря: спина человека, которому я удобна, но нелюбима. Разница в одно слово и в одну жизнь.

Уходить я решила в четверг, в 4:12 утра. Без слёз — слёзы будут позже и не по расписанию. Решение легло внутрь ровно, как ложится верный диагноз: не легче, но точнее.

Оставалось спланировать выход.

Планировать я умею, этим тоже когда-то зарабатывала.

До ухода оставалось четыре дня.

Глава 3

Выход я готовила так, как готовят план эвакуации.

Четыре дня, по часу-полтора, пока он спал или отсутствовал: документы — в одну папку, важное — в облако, наличные — тремя частями в трёх местах, потому что деньги, лежащие в одном месте, это не деньги, а мишень. Руки делали всё сами, в правильном порядке, без списка. Откуда руки знают порядок эвакуации — вопрос не для этой главы. У некоторых навыков нет срока годности, есть только причины, по которым их прятали.

Я не собирала вещи заранее — заранее собранная сумка кричит. Я просто знала, что́ возьму, до последнего предмета, и сколько это займёт.

В ночь на воскресенье я не спала. Лежала на своей половине и слушала, как он дышит — ровно, глубоко, с лёгким присвистом на выдохе, к которому я за три года привыкла, как привыкают к шуму холодильника: замечаешь, только когда исчезает. Скоро исчезнет, думала я. Вернее — исчезну я, а присвист останется и достанется следующей. Вместе с империями по вторникам и поцелуями-печатями в макушку.

В 5:20 я встала.

Одиннадцать минут выглядели так: документы, ноутбук, две смены одежды, косметичка, чемодан. Из неположенного — синяя чашка, из которой я пила кофе ещё до него. Пальцы сомкнулись на ней сами, я не стала спорить: если рукам, которые четыре дня работали как сапёры, нужна одна глупость — пусть.

Платья, которые нравились ему, я оставила висеть. Пусть достанутся следующей — вместе с ролью, размер у роли безразмерный.

Фотографии в рамках я не тронула тоже. На них улыбалась женщина, которую я больше не собиралась играть, и честно говоря, я плохо её знала.

Он пошевелился, когда я застёгивала сумку. Приподнялся на локте, не открывая толком глаз:

— Ты куда в такую рань?

Даже не «куда» в смысле «от меня». Просто — рань. Просто неудобный звук в его сне.

Двенадцать слов лежали у меня под языком — отрепетированные, сорок раз, до блеска. Я посмотрела на него и поняла вдруг, зачем на самом деле писала ту речь. Речь — это удочка: произносишь и ждёшь, что тебя перебьют, схватят за руку, скажут «стой». Речи пишут те, кто хочет быть остановленным.

Я не хотела быть остановленной. Выяснилось это прямо там, у кровати, в 5:31.

— Спи, — сказала я.

Он поверил мгновенно и лёг обратно. Единственный раз за три года, когда его доверие пришлось кстати.

Дверь я закрыла мягко, придержав язычок замка. Профессиональное: уходя, не буди объект.

Улица встретила меня серым часом между ночью и утром, когда город ещё не решил, кем будет сегодня. Холод сразу взял за щёки и за пальцы на ручке сумки.

Сейчас я должна написать про свободу — так положено в историях, которые я потом буду читать пачками: героиня выходит за дверь, вдыхает полной грудью, начинается новая жизнь. Я обещала честность, поэтому вот как было на самом деле:

Под рёбрами открылась дыра. Дыра: место, где три года что-то стояло, а теперь сквозило. Мир осел внутрь, беззвучно, как оседает земля над пустотой, и я стояла посреди этого оседания с сумкой и чашкой и не могла вспомнить, как дышать.

А потом пришли они — мысли. По одной, вежливо, как коллекторы.

А вдруг зря. Вдруг это и был твой вариант — заурядный, ленивый, но твой, а ты сейчас топишь его в серой луже. Вдруг надо было ещё потерпеть — ты же умеешь, ты профессионал терпения, у тебя стаж. Ещё один разговор, ещё месяц, люди же меняются.

Люди меняются, да. Я зарабатываю на том, что знаю, в какую сторону и по какой цене.

Я пошла. Просто пошла, потому что стоять было нельзя, а вернуться — ещё нельзя, между этими двумя «нельзя» оставалась только ходьба. Я считала шаги: счёт держит руль. До пятидесяти держал, но на сотне руль повело: рука сама полезла в карман за телефоном — набрать, услышать сонное «ты где?», сказать «я глупость сделала, открой». Я убрала телефон во внутренний карман сумки, под молнию, под документы. Похоронила по всем правилам.

И заключила с собой сделку. Первую из многих в то утро: до угла. Дойди до угла — там решишь. Имеешь право на любое решение, но — от угла.

До угла было шагов семьдесят. Я шла их, как идут по канату, и где-то на середине меня догнало воспоминание, которого я не заказывала.

Мне шесть. Я стою у окна на кухне, коленями на табуретке, лбом в стекло. Внизу, через двор, идёт отец — с чемоданом, в хорошем пальто, походка лёгкая, как у человека, который уже там, куда идёт. Я смотрю ему в спину и жду, что он обернётся на наше окно. Это же просто: поднять голову, найти третий этаж, помахать. Я даже дышать перестала, чтобы не спугнуть.

Он не обернулся. Сел в такси — и всё, двор пустой, стекло холодное и запотевшее у лба.

За моей спиной мама — нет. Стоп! Про то, что было за моей спиной, — не сейчас. Может быть, никогда. Есть комнаты, куда я не хожу, я уже говорила.

Отец ушёл к женщине, которую любил по-настоящему, — так я решила в шесть лет, лбом в стекло, и решение оказалось прочным, как всё, что заливаешь в детстве: держит до сих пор.

А теперь смотрите, что выяснилось тем серым утром, на середине пути до угла. Человеком с чемоданом была я. Лёгкой походки не получалось, но чемодан был, и рассвет был, и где-то, возможно, было окно.

Я обернулась.

Наши окна выходили на другую сторону — я знала это, разумеется, я прожила там три года. Я всё равно обернулась и простояла так секунд десять, глядя на чужой тёмный фасад.

В окне не стоял никто. Никто не смотрел мне в спину, не ждал, что я подниму голову. Можно было идти.

Не знаю, как назвать то, что я почувствовала. В моём профессиональном словаре шесть терминов на это состояние, и все шесть врут.

До угла я дошла.

Это была единственная победа того утра, и я до сих пор не уверена, что она называется победой. Но за угол я завернула, а не вернулась, — пусть считается.

Отель я выбрала дорогой, из принципа: деньги у меня были свои, и немаленькие — откуда, расскажу, когда мы познакомимся ближе. Взяла номер с видом, king size, халаты, вот это всё. Деньги умеют многое: открывать двери, покупать тишину, ставить между тобой и миром толстое стекло.

Держать за руку они не умеют. Это выяснилось около семи утра, когда я обнаружила себя не в кровати, а на полу возле, спиной к матрасу, с чашкой — пустой, синей, единственной знакомой вещью в радиусе километра. У нас с полом в этой книге сложатся долгие отношения; тем утром было первое свидание.

Я не плакала. Я сидела и держала себя за плечи — буквально, крест-накрест, как держат человека, который может побежать. Телефон лежал в сумке все там же, под молнией, под документами, и я слышала его оттуда, хотя он молчал.

Досидела до девяти. Заказала завтрак, съела, сколько смогла. Достала тетрадь.

Писать было нечего — вернее, было, но рука не шла, и я сделала то, что делаю, когда слова кончаются: перетасовала колоду. Один вопрос, одна карта. Что дальше?

Из колоды вышел Дьявол.

Рогатый, спокойный, с цепями, которые, если присмотреться — висят на людях свободно: снимай и иди, никто не держит. Я присмотрелась.

«Это про прошлое, — записала я в тетради. — Про то, из чего я вышла».

Рука у меня при этом была спокойная, как и всегда.

Дьявол редко бывает про прошлое. Дьявол — карта о том, куда ты сам принесёшь свои цепи, аккуратно, в сумке, под документами, вместе с синей чашкой и навыками, у которых нет срока годности. Но это я узнаю через полгода.

А тем утром я закрыла тетрадь, легла поверх покрывала, не раздеваясь и проспала одиннадцать часов — без снов, как спят после операции.

Наркоз отходит позже. Всегда позже.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Из её тетрадей:

«XV. Дьявол. Цепи надеты добровольно — в этом весь фокус. Проверить на себе».

Глава 4

Наркоз отошёл на четвёртый день, в среду, около полудня.

Я стояла в примерочной — снимала квартиру, покупала быт, делала дела, дела держат, — и продавщица спросила что-то про размер. Обычный вопрос. Я открыла рот ответить и вместо ответа поняла, что сейчас упаду: пол примерочной мягко пошёл вбок, зеркало удвоилось, и в грудине, там, где четыре дня было аккуратно прибрано, распахнулось.

Я пошатнулась, села на банкетку, опустила голову к коленям и просчитала дыхание: четыре счёта вдох, семь — задержка, восемь — выдох. Протокол. Я назначала его другим сотни раз.

— Вам плохо? — спросила продавщица из-за шторки.

— Не мой размер, — сказала я.

Квартиру я нашла за один день: деньги умеют быстро. Два этажа тишины над цветочным магазином, высокие окна, пустые стены. Первой вещью, которую я купила туда, стал диван — бархатный, цвета изумруда, безобразно дорогой. Продавец назвал цену извиняющимся тоном. Я заплатила, не торгуясь: мне нужен был в новой жизни хотя бы один предмет, который меня богаче.

В понедельник я уволилась.

Надушилась так, как душатся перед дракой: L'Aventure Extreme — дым, кожа, ни одного полутона. Запах человека, который уже всё решил. Заявление легло на стол директора раньше, чем он успел предложить мне сесть.

— Вы уверены? — спросил он. Он смотрел на меня с тоской человека, теряющего прибор, который не купишь в магазине.

— Нет, — честно сказала я. — Поэтому подпишите быстрее.

Вечером позвонила мама. Кто-то доложил — у мамы разведка лучше, чем у некоторых государств.

— Ты сошла с ума, — начала она. Акт первый: «на что ты будешь жить». Акт второй: «в твоём возрасте». Антракт с валидолом, слышным даже в трубку.

— У меня есть сбережения, — сказала я в антракте.

— Откуда у психолога сбережения?

Хороший вопрос. Лучший её вопрос за годы. Я ответила про премии и вклад — гладко, отполировано, этой формулировке было много лет, и она ни разу не подводила.

— Возможно, я сошла с ума, — согласилась я в финале, потому что согласие сворачивает третий акт вдвое.

И впервые за долгое время улыбнулась в трубку по-настоящему. Безумие оказалось лучше медленного умирания в безопасности. Всё, что мы формулируем красиво, мы формулируем впрок.

А в четверг я сделала главное. То, ради чего, как выяснится, и была вся эта неделя дел.

Я убрала гаджеты.

Смартфон — в коробку, коробку — на антресоль. Купила кнопочный, за смешные деньги, вбила в него шесть номеров: мама, подруга, центр, врач, банк, такси. Ноутбук оставила закрытым. Ни ленты, ни сериалов под еду, ни подкастов в уши на прогулке, ни чужих жизней перед сном вместо своей.

Только я, моё тело, мой мозг.

Я думала, самым трудным будет тишина. Я ошибалась. Тишина — это просто отсутствие звука, к ней привыкаешь за три дня, как к температуре воды.

Самым трудным оказались мысли.

Вот чего не пишут в статьях про цифровой детокс: лента, сериалы, чужие голоса — это не досуг. Это дамба. Убираешь её — и всё, что копилось за ней годами, приходит к тебе само, на своих ногах, и садится на край кровати.

Они приходили в 4:12. Я не выбирала время, оно выбралось само, у решений бывают призраки, и мои являлись в час, когда я когда-то решила уйти. Я лежала в темноте, и они рассаживались по одной, вежливые, как коллекторы с хорошей юридической подготовкой.

Первая: ты продержишься месяц и вернёшься, вы обе это знаем.

Вторая: тебе тридцать четыре, и ты одна, и одна ты потому, что с тобой нельзя — ты же видишь людей насквозь, кто выдержит рентген в постели.

Третья, самая тихая и ядовитая: а может, рентген врёт. Может, он был нормальный мужчина, обычный, живой, а ты препарировала его наживую, как препарируешь всех, и пациент умер. Они всегда умирают. Может, это ты.

С третьей я воевала до рассвета. Против неё не работали протоколы — она была написана моим же почерком.

Я вставала, пила воду, стояла у высокого окна. Внизу спал цветочный магазин, у входа мокли вёдра с нераспроданными хризантемами. Я смотрела на хризантемы и держала себя за локти. Тело — единственное, что оставалось на моей стороне в четыре утра: ноги держали, лёгкие работали, сердце стучало ровно семьдесят два. Я слушала эти семьдесят два, как слушают единственную работающую станцию.

Днём было легче. Днём был порядок: рынок, готовка — я готовила себе, медленно, из хороших продуктов, впервые за годы не «что он любит», а «что хочет моё тело», и выяснилось, что я не знаю, что оно хочет, и надо спрашивать, как малознакомого человека. Спорт — бассейн по утрам, вода держала, воде было всё равно, кто я. Уборка — порядок вокруг структурирует то, что внутри. Книги — бумажные, медленные.

И вторники с четвергами. Центр был единственным пунктом старой жизни, который переехал в новую без досмотра.

В худший из вторников — накануне я не спала совсем, коллекторы работали сверхурочно — мальчик с машинками сделал то, чего не делал никогда. Он выстраивал свою линию, красная-красная-синяя-красная, порядок, известный только ему, а потом взял синюю, подвинул — и посмотрел на освободившееся место. Потом на меня. Потом снова на место.

Приглашение. В его мире, на его языке, по его протоколу.

Я села на пол рядом и поставила в линию машинку, которую он мне выдал. Мы просидели так минут двадцать, не глядя друг на друга, занятые самым важным делом на свете.

На улице я стояла долго. Дышала. Есть комнаты, где меня не надо расшифровывать. Оказалось, я могу в них жить — по два часа дважды в неделю. Для начала неплохо.

На девятнадцатый день тетрадь получила от меня страницу вместо привычного расклада.

Я не планировала, но села записать сон — и рука поехала дальше, криво, без цензуры, как кровь из пореза: «Я не знаю, кто я. Я знаю, кем меня видят: сильной. Я строила сильную двадцать лет — на страхе. Страх быть брошенной, страх зависеть, страх, что, если перестану быть полезной, меня не выберут. Я построила крепость и назначила себя гарнизоном. Крепость отличная. Жить в ней нельзя».

Я перечитала. Рука была спокойная. Руки у меня всегда спокойные, но тут и внутри что-то стояло ровно.

Я не стала переписывать начисто.

Первый раз в жизни — не стала.

Глава 5

Тело вернулось раньше головы. Тело вообще умнее — оно просто не умеет говорить, поэтому мы держим его за прислугу.

На бачату я попала случайно, если случайности бывают. Проходила мимо студии — стеклянная витрина, вечер, внутри крутились пары под музыку, которую я не слышала через стекло, только видела счёт: раз-два-три-удар, раз-два-три-удар. Я стояла на улице дольше, чем прилично стоять взрослой женщине у чужого окна. На витрине висело: «Новичкам — первое занятие бесплатно».

Танцевать я умела. В другой жизни я умела двигаться так, что мужчины забывали, зачем пришли, — стрип-пластика, клубная хореография, восточные танцы, тело как инструмент, отлаженный до последнего позвонка. Но там танец был оружием: я двигалась для смотрящего, я вела его взгляд, я всегда была тем, кто управляет. Танец как инструмент власти.

Бачата оказалась другой. Бачата — про то, чтобы отдать вес.

— Расслабь руку, — сказал инструктор на первом занятии. — Ты держишь весь каркас сама. Так нельзя.

Инструктора звали Джозеф. Высокий, с той спокойной пластикой, которая не выступает, а просто есть, — тело человека, которому нечего доказывать телом. Он ставил мою ладонь себе на плечо и говорил:

— Не веди. Слушай. Твоя задача — почувствовать, куда я поведу, за долю секунды до того, как поведу.

— Я привыкла вести, — сказала я.

— Вижу. — Он улыбнулся без насмешки. — Поэтому у тебя плечи как из бетона. Партнёрша, которая ведёт сама, партнёру не нужна — ему проще одному.

Это было почти оскорбительно и абсолютно точно. Партнёрша, которая ведёт сама, не нужна. Я записала это где-то под рёбрами, рядом с другими диагнозами, которые получила за месяц.

Первые недели тело сопротивлялось так, что к вечеру ныли мышцы, о существовании которых я не знала, — мышцы доверия, если такие бывают. Отдать вес партнёру физически, позволить чужой руке решить, куда пойдёт мой корпус в следующую секунду, — это оказалось труднее любого зала, любой планки. Планка — про то, чтобы держать себя. Здесь надо было наоборот: перестать.

И медленно, занятие за занятием, тело начало вспоминать, что оно не только оружие и не только прислуга. Что оно умеет чувствовать. Что поворот, сделанный не для смотрящего, а просто так, потому что музыка, — это отдельное, забытое, почти стыдное удовольствие. Я выходила из студии мокрая, выжатая, живая — по-настоящему живая, не той адреналиновой подделкой, которую я годами путала с жизнью.

А потом я сделала то, что делаю всегда, когда чувствую тепло: перепутала источник.

Мне стало казаться, что Джозеф смотрит на меня иначе. Дольше держит взгляд после «спасибо за танец». Чаще ставит меня в пару для показа. Что в его «расслабь руку» появилось что-то, чего не было в первом занятии.

Я ловила эти знаки и складывала — я умею складывать знаки, это моя профессия. Из знаков собиралась приятная, тёплая, знакомая конструкция: я ему нравлюсь. Он от меня — если не без ума, то около.

Мне понадобилось непозволительно много времени, чтобы понять простую вещь. Джозеф так смотрел на всех. Дольше держал взгляд с каждой — это называется работа с клиентом. Ставил в пару тех, кто лучше двигался в этот вечер, — это называется показ. Его внимание было профессиональным, ровным, оплаченным моим абонементом, — и я, женщина, которой за чтение людей платят корпорации, приняла сервис за влечение.

Вот тут я впервые испугалась по-настоящему.

Потому что я поняла, что сломано во мне не «умение любить» — с этим-то как раз перебор. Сломан датчик, отличающий настоящее внимание от обслуживания. Всю жизнь внимание ко мне было оплаченным — тем или иным способом, той или иной валютой. Я платила за него собой и получала его как услугу. И теперь, когда мужчина смотрел на меня без счёта, бесплатно и так по-человечески — я не узнавала этого. У меня не было для этого графы. Бесплатное внимание я принимала за влюблённость, потому что не знала, что внимание бывает бесплатным.

Джозефу я ничего не сказала. Ходила на бачату дальше, расслабляла руку, училась отдавать вес — теперь ещё и с этим новым знанием о себе, тяжёлым, как мокрое пальто. Он так и остался инструктором, который делает свою работу. Я даже не уверена, что он помнит, как меня зовут. Это ровно то, чем он был.

С мужчинами по-другому я разбиралась иначе.

Их было несколько за те полгода — я не считаю, хотя обычно считаю всё. Приложение, бар, вечер, утро, «спасибо, было хорошо», и каждый уходил до того, как в его глазах успевало появиться то, от чего надо бежать. Я говорила себе, что это тоже путь к себе. Что так я возвращаю телу его собственность, отбираю у прошлого, беру то, что хочу, по своим правилам, без долгов.

Маленькая ложь. Уютная, как плед.

Правда была проще и мне не нравилась. Я брала мужчин, потому что близость — настоящую, ту, где тебя видят, — я не умела и боялась. А секс без близости я умела в совершенстве: тут я оставалась хозяйкой положения, тут работал датчик, тут я вела, как не давала себе вести в бачате. Каждая такая ночь была не про свободу. Про контроль. Я доказывала себе, что власть над мужчиной у меня по-прежнему есть, а значит, я цела.

Власть была, но целой я не была. Это разные вещи, я просто предпочитала их путать.

Утром после таких ночей я варила кофе в синей чашке и стояла у высокого окна — одна, наконец одна, — и ловила себя на странном. Мне не хотелось, чтобы кто-то остался. И не хотелось, чтобы никого не было. Хотелось третьего, которого нет в меню: чтобы кто-то был так, чтобы можно было при нём молчать. Я не знала такого человека. Я не была уверена, что такие бывают.

Но лучшее в тех месяцах случалось не в баре и не в постели.

Оно случалось вечерами, когда я приходила с бачаты, наливала вина в правильный бокал и ложилась на изумрудный диван — тот самый, что богаче меня. Гасила верхний свет, оставляла одну лампу. И лежала.

Бархат под ладонью был живой. Я проводила рукой по ворсу — по шерсти, потом против, — и он менял цвет и сопротивление, тёмный по свету, светлый против, чуть тёплый там, где только что лежала рука. Я делала это медленно, снова и снова, и в этом не было ничего, кроме самого ощущения: ворсинки под подушечками пальцев, прохлада ткани, переходящая в тепло от моей же кожи. Я лежала щекой на бархате и чувствовала его всей стороной лица. Я вытягивалась во весь рост и ощущала диван ногами, лопатками, затылком — как ощущают надёжную землю.

И приходило странное, забытое, почти невыносимое от нежности желание: раствориться в этом. Стать диваном, тишиной, лампой, вечером. Перестать быть той, кого надо держать, кем надо управлять, кто всё время на посту. Просто быть — тканью, теплом, дыханием.

Я лежала так часами и была — впервые за много лет — не одинока, а одна. Есть разница в одну букву и в целую жизнь.

Тогда я не спросила себя, почему даже наедине с собой, в полной безопасности, мне хочется исчезнуть. Раствориться. Слиться так, чтобы меня не стало.

Но диван был безопасен. Диван не мог полюбить меня, использовать, уйти с чемоданом на лёгких ногах. И я растворялась в нём каждый вечер, училась исчезать безопасно — и называла это исцелением.

Отчасти это и было исцеление. А отчасти — репетиция. Тело училось отдавать вес. Скоро придёт тот, кому оно захочет отдать всё, — и тело будет готово, натренировано, послушно.

Я готовила себя к нему полгода и звала это свободой.

Глава 6

Охоту я покажу одну. Они были одинаковые, как гостиничные завтраки, — разной была только сервировка.

Пятница, конец пятого месяца. Я собиралась, как собираются не на свидание — на работу, которой давно не занимаюсь: платье, которое кажется простым и стоит как простое не кажется; каблук, на котором можно уйти быстро; волосы — небрежность за сорок минут. Духи — Forbidden Games, мёд и персик, недавняя покупка. Я купила их себе, не для охоты, и это само по себе было новостью сезона. Но на охоту они тоже годились: сладкое обезоруживает, проверено.

Бар при пятизвёздочном отеле я выбрала не случайно. Эту фауну я знала изнутри. Скажем так: в таких аквариумах я выросла и знаю, как дышат местные рыбы.

Я села у дальнего конца стойки, вполоборота к залу, — так, чтобы меня было видно в три четверти. Три четверти — рабочий ракурс: анфас — это предложение, спина — вызов, три четверти — задача. Мужчины любят задачи, которые кажутся решаемыми.

И начала считать зал. Не глазами — глаза у меня были заняты бокалом. Периферией, отражением в зеркале за бутылками, слухом.

Кандидат первый: у окна, лет сорок, третий виски за сорок минут, смеётся громче своей компании. Отбраковка: алкоголь на этой стадии делает мужчину щедрым и бесполезным — мне не нужен щедрый, мне нужен голодный.

Кандидат второй: за столиком, один, ужинает, поглядывает. Загар неровный, полоска на безымянном — кольцо снято недавно и не насовсем. Отбраковка: женатых не беру. Не мораль — гигиена. И лёгкая мишень: какой интерес ронять то, что само лежит.

Кандидат третий: у стойки, через шесть мест.

Читаю по порядку, сверху вниз, как читаю всех: тут каждая деталь даёт показания.

Костюм посажен по фигуре. Не «дорогой» — посаженный: это разные деньги и разные люди; посадка — это три примерки, это терпение к себе, а такие обычно компенсируют его нетерпением к остальным.

Часы — те, которые не носят, а предъявляют. Кому предъявлять, сидя в одиночестве, спиной к залу? Никому — в том и ответ: это уже не жест, это осанка. Человек живёт на витрине так давно, что витрина вросла, — значит, среагирует на то, что нарушит витринный порядок.

Заказ: вода с газом и бокал белого. Двойной заказ — подпись контролёра: вино для образа и вкуса, вода — чтобы вкус не начал распоряжаться. Он не отдыхает в этом баре. Он дежурит — при себе. Люди, которые не позволяют вечеру вести себя, страшно устают, и усталость у них копится в одном конкретном месте: в желании, чтобы хоть что-нибудь случилось не по плану — но так, чтобы можно было сделать вид, что по плану.

Телефон экраном вниз. Три версии: уверенность — мир подождёт; дисциплина — сам себе запретил; и третья, моя любимая: он ждёт звонка важнее всего этого зала и не хочет, чтобы зал видел, как он ждёт. Мне подходит любая из трёх — все они означают, что у человека есть скрытый канал и привычка его прятать. С такими легко: они уважают чужие скрытые каналы, потому что судят по себе.

На официантку не посмотрел вовсе. Это не грубость — это картография: в его мире люди делятся на функции и контрагентов, официантка — функция, как кран или лифт. Отсюда моя задача номер ноль: не дать классифицировать себя ни функцией — «доступная женщина в баре», ни контрагентом — «переговоры».

Войти третьей категорией, под которую у него нет полки. Неклассифицированный объект у людей-каталогизаторов вызывает зуд. Зуд — моя валюта.

Итог по кандидату: мужчина, который никогда не ждал. Ему всё в жизни подавали тёплым — и в этом одновременно его сила и его дверь. Сила: он не суетится, не заискивает, не переплачивает. Дверь: орган ожидания у него атрофирован, как мышца, которой не пользовались. Ждать такому не скучно — больно. Оскорбительно. Всё, что заставит его ждать, автоматически становится самым важным предметом в помещении.

Цель.

Дальше — техника.

Правило первое: цель должна найти тебя сама — и считать это своей идеей.

Почему нельзя просто посмотреть на него, красиво и прямо, как советуют журналы? Потому что прямой взгляд — это заявка. Заявка ставит его в позицию выбирающего: «на меня посмотрели — решаю, отвечать ли». Его картина мира — «всё подают тёплым» — получает очередное подтверждение, а я получаю место в очереди подающих. Из очереди не охотятся. В очереди стоят.

Поэтому я работаю не с ним. Я работаю с барменом, а на самом деле с воздухом вокруг себя.

Два коротких вопроса про вино — не светская болтовня. Я произношу «танины» и «слишком ровное для этого года» негромко, но в его радиусе. Это маркеры: женщина говорит на языке его прейскуранта; женщина здесь не впервые в жизни. И второе, важнее: у женщины уже есть контакт в этом зале, ей хорошо без него. Самодостаточность нельзя изобразить позой — поза врёт. Её изображают занятостью другим.

Потом — смех. Один, негромкий, грудной, ровно на две секунды: короче — не долетит, длиннее — начнёт выглядеть адресованным, а низкий прошит у мужчин на другую глубину, мимо аналитики. Смех женщины в полупустом баре работает как эхолот: каждый мужчина в радиусе на автомате поднимает голову и берёт пеленг — где источник и кто причина. Причина — не он. Вот это «не он» и есть крючок: где-то рядом женщине хорошо, и он к этому непричастен.

Он поднял голову.

У него внутри — я видела этот процесс сотни раз, с разных дистанций — происходит вот что. Фиксация объекта. Оценка: три-четыре секунды, за которые считываются лицо, осанка, руки, цена платья, — мужчины его породы читают ценники сквозь ткань, это профессиональное. Вопрос: одна? Похоже, одна. Дальше по его скрипту я должна почувствовать взгляд и обернуться — все оборачиваются, взгляд такого мужчины имеет вес, он привык.

Я не обернулась.

В его каталоге женщина, не почувствовавшая его взгляда, — ошибка системы. Вариантов три: занята — но я одна; не заметила — исключено, его замечают; или... и вот на этом «или» каталог заканчивается. Я стала неклассифицированным объектом. Зуд пошёл.

Правило второе: дефицит — единственная валюта, которую такие мужчины принимают без пересчёта.

Поймав краем глаза его взгляд — периферия плюс зеркало за бутылками, у охотницы всегда два канала наблюдения, — я посмотрела на часы. Не на телефон: телефон означает «жду сообщения», то есть «в моей жизни есть вакансия». Часы означают структуру: у женщины расписан вечер, она сверяется с графиком, в котором ты не значишься. И бонус: часы — жест из его собственного мира, из мира сделок и слотов. Я говорю с ним на его языке, не сказав ни слова.

Потом я попросила счёт.

Счёт — это выстрел стартового пистолета. В голове мужчины, который никогда не ждал, проходит цепочка, по пунктам: она уходит — я ещё не решил, интересна ли она мне, — решения здесь принимаю я и решение приняли за меня. Всё. Дальше он двигается не потому, что захотел женщину. Он двигается восстанавливать миропорядок. Я продаю ему возможность вернуть себе право решать. За это такие платят любую цену и приходят за покупкой сами, своими ногами.

Окно — примерно две минуты от его первого взгляда: раньше — импульс ещё не вызрел, позже — остынет, каталог подберёт мне полку. Я попросила счёт на второй.

Уходящая — единственная версия меня, ради которой он встанет немедленно и сам. В дефиците покупают не торгуясь.

Он оказался рядом до того, как бармен принёс терминал. Восемнадцать секунд — я засекла, вы же меня знаете.

— Уже уходите? Позвольте хотя бы угостить вас на прощание.

— У меня двадцать минут, — сказала я, глядя не на него — на своё запястье. Потом подняла глаза и выдала ему ровно полторы секунды прямого взгляда. Полторы секунды — это много, если уметь.

Двадцать минут превратились в три часа, и все три часа он был уверен, что завоёвывает. Я работала на встречных вопросах: мужчине этого типа не нужна интересная женщина — ему нужна женщина, рядом с которой интересен он. Я подавала реплики, как подают мячи хорошему теннисисту: чуть под удар. Он рассказывал про фонд, про Цюрих, про яхту, которую «наконец забрал», — и распускался, распускался, как распускаются они все, когда зеркало правильно наклонено.

С телефоном, кстати, я ошиблась: на втором часу он извинился и вышел ответить — дочери, судя по интонации, подростку. Ни одна из моих трёх версий не предусматривала дочь. Я отметила промах и не внесла его в протокол: в те годы я ещё правила свои протоколы.

К полуночи он был уверен, что соблазнил меня. Святая уверенность. Я не разубеждала: пусть считает себя автором — авторские права меня не интересовали, меня интересовал контроль над тиражом.

Люкс был хорош. Секс был хорош — технически безупречен, как этот люкс: всё на месте, всё дорогое, ничего своего. Тело работало, отзывалось, делало положенное и получало положенное — я не притворялась, притворство ниже моей квалификации. Но всё это происходило на расстоянии одного стекла от меня: я была и участницей, и наблюдателем на галёрке, и наблюдатель вёл протокол. Наблюдатель у меня не выключается. Почти никогда. Об исключении — позже.

В пять сорок я одевалась в серой полутьме. Он спал на спине, победно, как спят мужчины, уверенные, что утром их ждёт продолжение банкета.

На тумбочке лежали его часы. Рука — моя рука с богатой биографией — на короткую секунду зависла над ними. Старый рефлекс, как у списанной служебной собаки, которая на пенсии всё равно делает стойку на определённый запах. Я убрала руку. Мы с ней это давно не делаем. Я же говорила: у некоторых навыков нет срока годности — есть только дисциплина.

Я всегда ухожу первой. Статистика за полгода: сто процентов утренних уходов — мои. Да, я вела статистику. Я всё веду.

Первым уходит тот, кто с чемоданом, — а не тот, кто у окна. С той стороны стекла я отстояла своё в шесть лет, и пересматривать позицию не собиралась.

Он написал через день: «Прекрасный вечер. Ужин в субботу?» Через три: «Вы всегда так исчезаете?» Я не ответила ни на одно. Где-то в городе мужчина, который никогда не ждал, — ждал, проверял телефон, не понимал. Я говорила себе, что это маленькое возвращение долга. Не ему лично — им всем, скопом, за то, что мир достаётся им по умолчанию, тёплым, поданным: уверенность мужчине выдают при рождении вместе со свидетельством, а женщина собирает свою по частям, из чужих взглядов, годами, по курсу, который назначает не она.

Месть была честной. И крошечной. И ничего не меняла — ни в мире, ни во мне.

Вниз я ехала в зеркальном лифте. Восемь этажей.

Вопрос уместился в четыре: кто я без мужчины?

Не «без него» — без любого. Без цели в баре, без чужого взгляда, в котором можно отразиться, без рычага, на который жмёшь. Вот прямо сейчас, между четвёртым этажом и первым, в коробке из зеркал: кто?

Лифт открылся. В холле ответа не было. В зеркалах — тоже: там стояла красивая женщина с идеальной осанкой и спокойными руками, и я понятия не имела, кто она такая, когда на неё никто не смотрит.

Швейцар распахнул дверь. Утро пахло мокрым асфальтом — где-то ночью прошёл дождь, первый за месяц.

Ответ на вопрос из лифта пришёл через одиннадцать дней.

Мокрый насквозь.

Глава 7

Утром одиннадцатого дня я сделала расклад. Выпал Рыцарь Жезлов — всадник на вздыбленном коне, с огнём в руке, несётся, не спрашивая дороги.

«Энергичный день, — записала я. — Много дел».

Я уже объясняла, как я гадаю себе: как подследственный ведёт допрос. Отвечаю только на удобные вопросы.

Ливень начался в четыре, без предупреждения, стеной. Я была в центре, между делами, без зонта — и он загнал меня в первую попавшуюся дверь. Дверь оказалась галереей: полуподвал, три ступеньки вниз, колокольчик, запах пыли и растворителя. Маленький зал, никого, только смотрительница в углу подняла глаза от книги и опустила обратно.

На стенах висела чужая тревога. Тёмные холсты, в которых было больше ночи, чем краски.

Живопись я знала с той стороны, с которой её знают деньги. В прошлой жизни я насмотрелась на стены, для которых покупают: пентхаусы клиентов, кабинеты, где полотно вешают между сейфом и дипломами, — и научилась с одного взгляда оценивать не мазок, а рынок. Оценка запустилась сама, по привычке, за те же сорок секунд, что и всегда: техника уверенная, рука поставлена; цены на табличках занижены минимум втрое против уровня; позиционирования — ноль, галерея-полуподвал, ни каталога, ни имени на слуху. И главное: в интерьеры моих бывших клиентов такое не повесят никогда. Слишком честное. Статуса не прибавляет, аппетита гостям не поднимает, разговор за виски не украшает — богатые покупают не ночь, богатые покупают витрину. Неликвид, вынес вердикт мой внутренний оценщик и закрыл папку.

А я стояла и не могла отвести глаз. Потому что тревогу, в отличие от живописи, я знала с обеих сторон прилавка — и узнаю её в любой технике.

Перед одним я застряла.

Женщина стояла по грудь в чёрной воде. В полный рост, в тёмной толще, и вода — вот что держало меня перед этим холстом дольше, чем прилично, — вода её не топила. Вода её держала. Это было видно по плечам: так не напрягаются плечи тонущего. Так стоят в том, что тебя выдерживает.

Лица у женщины не было. Вернее, было — но размытое, стёртое, как будто художник знал её слишком близко, чтобы разглядеть.

В правом нижнем углу стояла подпись. Одна буква: V.

— Она вам нравится или пугает? — спросили сзади.

— Это разные вещи?

Он засмеялся, и я обернулась.

Сорок секунд — столько мне нужно на мужчину. Привычка, профессия, рефлекс: рост, руки, обувь, часы, посадка головы, что выдаёт, что прячет. Я просканировала его, не успев решить, что сканирую.

И приборы не дали показаний.

Денег — не видно: свитер с растянутым воротом, ботинки живут последний сезон. Статуса — ноль: никакой стойки, никакого предъявления. Страха передо мной — ноль: он смотрел прямо, без той микроскопической заминки, с которой смотрят на красивую женщину все, всегда, я эту заминку ем на завтрак. Желания произвести впечатление — ноль: краска на костяшках пальцев, щетина не дизайнерская, а просто щетина.

По всем моим шкалам — ноль. Пустой бланк.

Я стояла и смотрела на пустой бланк и не могла отвести глаз. Так, наверное, чувствует себя рентгенолог, к которому пришёл человек без скелета: страшно не то, что видишь. Страшно, что не видишь ничего, а человек стоит.

— Разные, — сказал он. — Нравится — это когда хочется остаться. Пугает — когда хочется остаться, но вы уже знаете, чем заплатите.

— А вы, значит, автор.

— Я, значит, автор. — Он кивнул на холст. — Она вас держала одиннадцать минут. Я засёк. Обычно уходят на второй.

— Кто она?

— Пока не знаю. — Он посмотрел на безликую женщину в воде спокойно, как смотрят на недописанное письмо. — Знаю только, что вода её держит. Остальное она мне ещё не сказала.

Мы проговорили до закрытия — смотрительница дважды кашляла из угла, потом сдалась и ушла заваривать чай. Об искусстве, потом о городе, потом обо всём и ни о чём. Есть люди, рядом с которыми собственные мысли кажутся крупнее, — он был из таких. Я говорила и слышала себя умной, глубокой, незаурядной; я, которая двадцать лет собирает такое звучание для других, впервые сидела в кресле клиента.

Позже я пойму, что это фокус. Он не увеличивал собеседника — он подсвечивал его, как подсвечивают холст, который собираются купить. Но это позже. У «позже» в этой книге длинный счёт.

Дождь кончился, начался снова. Мы поднялись к нему в студию — «тут ближе, чем до любого кафе, и кофе честнее» — а потом по железной лестнице на крышу, под козырёк, смотреть, как город стряхивает воду.

Город лежал внизу россыпью чужих окон.

— Чувствуешь? — спросил он. Мы уже были на «ты» — я не заметила, когда, а я замечаю всё.

— Что?

Он взял мою ладонь и приложил к своей груди. Под свитером, под рёбрами, колотилось — часто, крупно, как зверь о прутья.

— Это. Желание сжечь весь мир дотла и построить новый. Из пепла.

От него пахло скипидаром и L'Aventure Sport — запахом человека, который только что бежал и выиграл. Я знала, что это опасно. Я профессионально знала, что «сжечь мир» у таких — не метафора, а прогноз погоды, и что женщин в таких пожарах не спасают, ими растапливают.

Но боже, как давно я не чувствовала себя живой.

С крыши мы спустились в студию по железной лестнице, и я успела принять решение раньше, чем его ладонь легла мне на поясницу: этот — мой. На одну ночь, по моим правилам, в моём темпе. Я делала это десятки раз. У меня было одиннадцать способов заставить мужчину потерять голову — и ни разу не потерять свою.

В студии пахло скипидаром и дождём, который мы принесли на плечах. Горела одна лампа, жёлтая, низкая, — свет, в котором все выглядят виновнее и красивее. На полке среди кистей мигнул красный глазок и погас. Зарядка, подумала я. Если я вообще что-то подумала.

Я начала, как начинала всегда. Полшага назад, подбородок вниз, взгляд снизу — отработанная хореография, номер, на котором мужчины перестают дышать.

Он смотрел. Долго. Потом покачал головой.

— Не так.

— Что — не так?

— Всё это. — Он подошёл вплотную, и мне пришлось поднять лицо. — Ты выступаешь. Не надо. Я не зритель.

Я не зритель, сказал человек, от взгляда которого у меня горела кожа.

Он снял с меня платье так, как снимают крафт с холста, который долго ждали: без рывка, с уважением к тому, что под упаковкой. Костяшки его пальцев были в засохшей краске, и эта краска касалась моей кожи — плечо, ключица, вниз по позвонку, — оставляя, мне казалось, следы, которые не смоются. Я потянулась вести — задать темп, перехватить, у меня руки умнее любого мужчины.

Он поймал обе мои ладони и прижал их к своей груди. Под рёбрами колотился тот самый зверь с крыши.

— Успеешь, — сказал он.

Никто никогда не говорил мне «успеешь». Мне говорили «ещё», «сейчас», «не останавливайся». Успеешь — это слово человека, у которого время принадлежит ему.

Дальше была война, только я поняла это не сразу. Я ускоряла — он замедлял. Я вела — он останавливался и ждал, глядя мне в глаза, пока я перестану вести. Я включала третий способ из одиннадцати, самый безотказный, — он улыбался краем рта и разворачивал меня к себе так, что способ умирал, не родившись. Он разбирал меня, как разбирают чужую подпись: медленно, внимательно, чтобы понять, где кончается почерк и начинается рука.

— Перестань считать, — сказал он мне в шею.

Я вздрогнула. Я действительно считала — вдохи, удары сердца, секунды между его движениями. Счёт всегда возвращал мне руль.

— Я не…

— Считаешь. Я слышу.

Он накрыл мой затылок ладонью — целиком, как накрывают пламя, чтобы не погасло, — и сделал то, от чего счёт оборвался на четырёх.

Дальше я помню телом. Шершавый край стола в краске под моими лопатками. Его вес — такой, под которым тело само решает остаться. Скипидар, дождь, мёд и персик моего Forbidden Games, выгорающего на коже до горького. Я помню, что пыталась вернуть себе хоть один рычаг — и что каждый раз, когда мне казалось, что я поймала его ритм, ритм уже был другим. Он был на шаг впереди. Всё время. К такому не существует приёмов: приёмы работают с теми, кто медленнее тебя.

Я ненавидела его за это.

Я хотела ещё.

А потом случилось то, чего со мной не случалось годами: в голове стало тихо. Ни расчёта, ни зрителя в углу сознания, ни женщины, которая смотрит на женщину, которая изображает женщину. Только его ладонь на моей пояснице, мой позвоночник, выгибающийся ему навстречу, и темнота, сузившаяся до размеров нас двоих — а потом исчезнувшая совсем.

Я услышала свой голос и не узнала его.

Он не играл. Единственный голос в этой комнате, который за всю ночь ни разу не сыграл.

Потом мы лежали на матрасе у стены, среди подрамников, и под моим ухом стучал его зверь — теперь сытый, ленивый, на длинном шаге. Он водил пальцем по моей лопатке, будто грунтовал. Я лежала и проводила инвентаризацию потерь, как провожу всегда: что отдано, что получено, кто кому должен.

Инвентаризация не сходилась. Впервые за много лет я не могла посчитать, кто выиграл.

Странная у той ночи оптика: себя я помню не только изнутри. Помню, как выгнулась моя спина, — со стороны помню, сверху, из угла под потолком, словно в комнате был кто-то третий, кто видел лучше меня. Память иногда снимает общим планом. Тогда я не спросила себя, откуда у памяти такие ракурсы.

Я всю жизнь хотела одного — чтобы меня видели.

В ту ночь меня видели. Больше, чем я знала.

Проснулась я одна.

От пустоты в простынях: место рядом было пустым и уже остывшим. И, прежде чем включилась голова, включилось другое, древнее, дежурившее всю жизнь: паника.

Вот она, в разрезе, эта паника, — секунды полторы, а вместила годы. Меня оставили. Использовали и оставили — моя собственная формула, мой фирменный приём, статистика сто процентов, — применённая ко мне, спящей, голой, на чужом матрасе среди подрамников. Я всегда ухожу первой. Меня — не уходят.

Меня не уходят, потому что я не даю шанса, а этой ночью я дала все шансы разом, я спала, боже, я спала при постороннем мужчине, глубоко, без дежурного, — и вот результат: остывшая простыня и утро в декорациях чужой жизни.

Я села рывком, собирая на себя простыню и лицо, — и услышала из-за перегородки звук. Керамика о керамику. Вода.

Он стоял у плиты, босой, в старых джинсах, с двумя чашками, и на плите доходила турка. А на планшете у мольберта — я увидела это раньше, чем он обернулся, — карандашом, в четыре линии, была спина. Спящая женская спина, мой изгиб, моя лопатка.

— Ты спишь красиво, — сказал он, не оборачиваясь. Он слышал, что я встала: у него был слух на меня, уже тогда. — Я не удержался. Кофе будешь? Он честный.

И меня накрыло волной — тёплой, высокой, от солнечного сплетения вверх. Не ушёл. Не исчез. Варит кофе, рисовал мою спину, «ты спишь красиво». Годы спустя я найду эту волну в учебнике, в главе про формирование зависимости, под заголовком «первая доза», — но тем утром учебники молчали, а волна была.

И поверх волны, ровно поверх, уже строчил мой внутренний адвокат, быстрый, как всегда: спокойно. Всё под контролем. Это ты его выбрала — вчера, у стойки с бокалом... не было стойки, ладно, у холста. Это твоя добыча, твой сценарий, твой одноразовый — просто талантливее прочих. Выпьешь кофе, скажешь «было хорошо» и выйдешь первой, как всегда. Статистика не пострадает.

Я выпила кофе. Кофе был действительно честный.

«Было хорошо» я сказала уже в дверях, ровным голосом, с правильной улыбкой — три четверти тепла, четверть прощания. Он не стал удерживать. Кивнул, как кивают не точке — запятой:

— Было. Ещё увидимся.

Не вопрос. Даже не утверждение. Прогноз погоды.

Дома я приняла душ, долго, смывая скипидар, дождь и выгоревший до горького мёд. Вечером достала тетрадь — порядок есть порядок, все события заносятся, у событий не спрашивают, хотят ли они в архив.

Бывший три года шёл в моих тетрадях прочерком. Я вам это уже говорила: имён не пишу, имя приманивает судьбу, люди проходят буквами, и буквы ещё надо заслужить.

Этому я дала букву в первый же вечер.

V — как в углу холста, где женщину держит вода.

Я сказала себе, что это для порядка в картотеке. Картотека из одного мужчины — очень удобно, очень профессионально.

«Одноразовый», — приписала я рядом. Рука была спокойная.

Буква посмотрела на меня со страницы и промолчала.

Буквы умеют ждать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Из её тетрадей:

«XVIII. Луна. Ночью правда выходит гулять без поводка. Не свети ей в глаза».

Глава 8

Шесть дней он не давал о себе знать, и это было правильно, потому что знать обо мне ему было неоткуда.

Я не оставила ни телефона, ни фамилии, ни адреса. Я профессионально не оставляю следов — привычка из жизни, о которой позже. Уходя тем утром с «было хорошо», я закрыла за собой дверь начисто: найти меня в городе-миллионнике по имени и лопатке — задача не для любителя.

На седьмой день в мою дверь постучали. Не в домофон — в саму дверь, костяшками, коротко и буднично.

На пороге стоял курьер. Кепка на глаза, рабочая куртка не по размеру, в руках — три коробки одна на другой, перевязанные лентой, и поверх коробок — охапка роз. Жёлтых, с оранжевым подпалом по краю лепестка, наглых, как закат перед ветреным днём.

— Доставка, — сказал курьер куда-то в верхнюю коробку. — Распишитесь.

Жёлтые — к разлуке, шепнула во мне бабушкина азбука, которой я не заказывала. Я отмахнулась: бабушкины азбуки не были научным методом. Я потянулась к планшету расписаться — и курьер поднял голову.

Глаза я узнала раньше, чем лицо. Раньше, чем кепку, куртку, ситуацию. Есть вещи, которые тело опознаёт до всякой аналитики, — и моё тело выдало залп: жар от солнечного сплетения вверх, третий удар сердца вне очереди.

Виктор. В чужой куртке, с чужой осанкой — он и двигался эти полминуты иначе, устало, по-курьерски, он играл всем корпусом, — стоял на моём пороге и смотрел на меня снизу вверх из-под козырька, уже не пряча улыбку.

Хочу зафиксировать протокол, потому что он важен. Меня — человека, которому платят за то, что я вижу людей насквозь, — только что обошли на пороге моего собственного дома. Трюком за три копейки: кепка, куртка, сутулость. Он нашёл адрес, который я не давала. Он прошёл мой сканер, как проходят рамку с ключами в кармане, — с улыбкой.

По учебнику мне полагалось почувствовать страх. Красный уровень: мужчина выследил, мужчина проник, мужчина играет.

Я почувствовала себя добычей, которую сочли достойной настоящей охоты.

И мне понравилось.

Вот вам диагноз в одну строку, самый честный в этой книге. Дальше можете не читать — но вы дочитаете, я знаю. Мы все дочитываем такое до конца.

— Как ты меня нашёл? — спросила я.

— Долго рассказывать. — Он переложил коробки мне в руки, сверху пристроил розы, всё это — не спрашивая, приму ли. — Вечером расскажу. Адрес в записке. Надень то, что в коробках.

— А если у меня планы?

— Есть, — согласился он. — В коробках.

И ушёл вниз по лестнице курьерской походкой, не оборачиваясь, — а я осталась в дверном проёме с охапкой чужих решений на руках.

Коробки я открывала на изумрудном диване, медленно, по одной, как сапёр.

Первая: платье. Тёмное, глубокого винного тона, простого кроя, который простым не бывает. Я приложила его и пошла к зеркалу раньше, чем успела себе запретить. Размер был мой. Не «примерно мой» — мой, до посадки по плечам.

Вторая: туфли. Каблук — тот, на котором можно и танцевать, и уйти быстро. Размер — мой.

Третья коробка была меньше, легче, и я открывала её дольше, потому что уже понимала. Бельё. Цвета старого золота, того оттенка, который я никогда не покупала себе и который — я увидела это в зеркале через двадцать минут, не удержалась — был придуман для моей кожи. Размер был мой. Оба размера были мои.

Мужчина провёл со мной одну ночь. Одну. И снял с меня мерки — все, включая те, которые не снимают глазами, — с точностью портного с тридцатилетним стажем. Мужчины не видят женщин, поверьте эксперту: они видят силуэты, категории, «примерно вот такая». Чтобы попасть в размер белья, надо смотреть на женщину так, как смотрят на задачу, которую собираются решать всю жизнь. Или как на холст.

Профайлер во мне заметил вполголоса: глазомер у художников — ремесло, а не магия, в коробках могло приехать три размера, и два уехали обратно. Я не пошла искать чеки. Мне нужна была магия.

Записка лежала в третьей коробке, под золотом. Плотная бумага, почерк с нажимом:

«Сегодня. 20:00. — адрес. — Всё уже решено, тебе осталось прийти. V.»

Не «буду ждать» и не «если сможешь»: всё уже решено, тебе осталось прийти.

Возмущение я собрала по всем правилам: мужчина, знакомый одну ночь, выследил мой адрес, купил мне бельё и назначил мне вечер в приказном наклонении. Каждый пункт — статья. Я прокурорски перечислила их себе, стоя перед зеркалом.

В платье от него, в туфлях подаренным им.

Защита выступила коротко: я иду не подчиняться. Я иду посмотреть на его игру — профессиональный интерес, изучение противника на его территории. Я всё контролирую, у меня всегда есть дверь.

Суд поверил защите единогласно. Суд очень хотел поверить.

Адрес оказался его студией — но студию я не узнала. Подрамники сдвинуты к стенам, длинный стол под белой скатертью, свечи — много, безрассудно много для помещения, где ведро с растворителем стоит в углу. Он готовил сам, и готовил всерьёз; он был в тёмной рубашке с закатанными рукавами, и от него пахло Sport и немного дымом.

А у дальней стены, боком к нам, повернутый холстом в темноту, стоял большой подрамник.

Я увидела его сразу — я вижу всё сразу, это профессиональное проклятие. Он увидел, что я увидела.

— Потом, — сказал он. — Сначала ужин. Имей терпение.

— У меня плохо с терпением.

— Знаю. Поэтому и сказал.

За ужином он рассказал, как нашёл меня, и рассказ стоил отдельного протокола: смотрительница галереи вспомнила, что видела меня прежде — за шесть кварталов, у цветочного; в цветочном на первом этаже он показал мой словесный портрет — «у художников хорошая словесная живопись»; продавщица цветочного, романтическая душа, сдала меня за букет пионов. Три хода. Он разобрал мой город за три хода, как я разбираю кандидатов за три вопроса.

— Это называется сталкинг, — сказала я светским тоном.

— Это называется композиция, — сказал он. — Я увидел картину. Дальше вопрос техники — собрать её.

Я запомнила эту фразу. Потом, годы спустя, я буду вертеть её в руках, как улику: он сказал мне всё в первый же вечер, открытым текстом, за супом. Я увидел картину. Дальше вопрос техники. Они всегда говорят нам всё в первый вечер. Мы всегда слышим комплимент.

После ужина он встал, подошёл к подрамнику и развернул его к свету.

Женщина стояла по грудь в тёмной воде. Та самая, из галереи, — та же толща, тот же свет сверху, те же плечи человека, которого вода держит.

Только теперь у женщины было лицо.

Моё.

Не «похожее». Моё — со всем, что я знаю о нём сама и никому не показываю: с твёрдостью, которая на самом деле испуг; с усталостью под глазами, которую не берёт консилер; со ртом, который умеет молчать на четырёх языках. И поверх всего этого — со светом под кожей, которого я в зеркале не видела никогда. Как будто внутри включили лампу, о которой я не знала.

— Когда, — сказала я. Голос сел. — Мы виделись один раз.

— Лицо — за эти шесть ночей. — Он смотрел не на холст, на меня. — Остальное ждало тебя два года. Я написал её и не знал, кто она. Теперь знаю. Это ты. Это то, что я вижу, когда смотрю на тебя.

Профайлер во мне — единственный трезвый в этой комнате — успел вставить одну реплику: он написал тебя до того, как встретил. Значит, либо судьба, либо кастинг. Женщин, подходящих под готовый холст, в городе тысячи; ты — та, что зашла от дождя.

Я слышала его. Слово «кастинг» я слышала отчётливо. И выбрала «судьбу» — осознанно, взвешенно, глядя на собственное лицо, светящееся из чёрной воды. Потому что за тридцать пять лет никто — ни один человек, включая меня, — не смотрел на меня так долго, чтобы увидеть лампу.

Он предъявил мне меня. За такое платят любую цену. Я знаю женщин, плативших меньше за меньшее, — я вела их дела.

Той ночью я не начинала счёт. Не было четырёх вдохов, на которых он обрывался, — я не начинала вовсе. Тело, натренированное за полгода отдавать вес, отдало его всё, сразу, без переговоров, и где-то на середине ночи я поймала себя на мысли, короткой, как вспышка: вот теперь понятно, зачем была бачата.

Домой я вернулась к полудню, в его платье, со своим — вчерашним — в пакете, как возвращаются с чужого праздника.

Вечером тетрадь получила запись. Я перечитала её сейчас, спустя годы, — она передо мной:

«V. Ужин. Портрет».

Три слова. Про коробки тетрадь не узнала. Про размер белья, угаданный до миллиметра, про „всё уже решено", про слово «кастинг» — не узнала тоже.

Я редактировала собственную жизнь уже тогда, на входе. Оставляла в архиве версию, с которой смогу жить.

Луна — карта того, что видно только в её свете. При луне, ночами, я видела всё: и леску, и крючок, и удильщика на берегу.

При дневном свете я предпочитала жить.

Глава 9

Захват территории начался с волос.

— Кто тебя стрижёт? — спросил он через неделю, пропуская мои пряди между пальцами, как пропускают ткань перед покупкой. — Нет. Не отвечай. Кто бы он ни был, он стрижёт женщину, которой ты казалась. Я запишу тебя к Марко — он единственный в городе, кто видит форму головы.

У моего мастера я стриглась восемь лет. Он знал мои вихры, мои «только не короче» и мой развод с чёлкой. Марко оказался гением, спорить не о чем: после него из зеркала смотрела женщина дороже меня прежней.

Мой мастер остался в прошлой жизни — вместе с чёлкой и, как выяснится, не только.

Дальше пошло по расписанию, которого никто не объявлял.

— Эта кофейня лучше. Здесь я знаю повара, он делает омлет, за который прощают всё.

— Твой тренажёрный — это конвейер. Сходи к Дине, она ставит тело индивидуально, я договорился.

— Это платье... — пауза, взгляд художника, от которого хочется поправить всё сразу, — надень лучше винное. В нём ты — ты.

Заметьте грамматику: в его фразах не было запретов. Ни одного «не ходи», «не носи», «не смей» — я бы услышала запрет с любого расстояния, на запреты у меня аллергия с детства. Были рекомендации. Экспертные, точные, всегда — всегда — оправданные результатом: омлет был лучше, Дина была лучше, винное было лучше.

У его контроля было безупречное алиби: талант. Спорить с художником о том, как тебе выглядеть, — как спорить с хирургом о линии разреза. Ты можешь. Но зачем тебе шрам похуже?

Я вела учёт — я всегда веду учёт, вы уже знаете. К исходу второго месяца баланс выглядел так: минус мой парикмахер, минус обе мои кофейни, минус зал, минус два платья, которые «носила женщина, которой ты казалась». Плюс: Марко, омлет, Дина, винное, и женщина в зеркале, которая нравилась мне больше прежней.

По учебнику это называется изоляцией с подменой инфраструктуры. Я ставила этот диагноз чужим клиенткам за сорок минут, с примерами.

По жизни это выглядело как забота с безупречным вкусом. В учебниках не пишут главного: изоляция бывает удобной. Тёплой. Вкусной. В учебниках её рисуют клеткой — а она приходит как апгрейд.

Духи он подарил на исходе первого месяца.

Красный флакон с гранёной пробкой, тяжёлый, как решение. Baccarat Rouge — карамель, сожжённая до черноты, дым, что-то победное, идущее впереди тебя на полметра.

— Это ты, — сказал он, — когда выигрываешь.

Я поднесла запястье к лицу и не нашла себя. Духи были великолепные и чужие — так бывает: вещь безупречна, но сшита не на тебя. Слишком громкие, слишком «посторонитесь». Мои — мёд и персик — говорили тише и другое.

Я не сказала ему. Я сказала «спасибо» с правильной теплотой, поставила флакон на полку и надевала его раз в месяц, из вежливости к жесту, — на его вернисажи, где положено идти впереди себя на полметра.

Флакон стоял на полке и убывал так медленно, что почти не убывал. Запомните его. Он ещё сыграет — не скоро и не так, как вы думаете.

А теперь про погоду, потому что настоящая дрессировка делается погодой.

В конце второго месяца я встретилась с подругой — той самой, единственной, из времён без досмотра. Мы просидели три часа, я вернулась лёгкая, со смехом в мышцах лица.

Виктор был дома — у него уже был ключ; не спрашивайте, как это случилось, я не помню голосования. Он был вежлив. Он был внимателен. Он был серый, как ноябрь, — ровный, беззвучный, на сутки. Ни одного упрёка: упрёк можно оспорить. Погоду не оспоришь. Под погодой можно только жить, пригнувшись, и ждать, когда распогодится.

Распогодилось через сутки — внезапно, солнечно, с завтраком в постель.

Профайлер во мне встал и продиктовал, чётко, для протокола: оперантное обуславливание. Наказание — не действием, а климатом. Поощрение — по окончании нежелательного поведения. Классика, второй курс, страница сорок.

Я записала. Согласилась с формулировкой. И на следующую встречу с подругой предложила перенести — у меня правда была занята неделя, правда-правда, я сама её и заняла.

Никто ничего не запрещал мне. В этом и есть вся карта, вынесенная в эпиграф, — я поняла её по-настоящему только теперь, записывая: цепи на той карте висят свободно. Дьявол не запирает. Дьявол делает так, что запираешься сама, изнутри, и называешь это выбором.

Оставался центр.

Про вторники и четверги он спросил на исходе второго месяца — легко, между делом, поверх газеты:

— Куда ты ходишь по вторникам? Ты возвращаешься другая.

Другая. Он видел. Конечно, он видел — он видел всё, этим и брал.

И вот здесь, единственный раз за те месяцы, сработало что-то старое, глубинное, из тех навыков, у которых нет срока годности. Я посмотрела на него поверх чашки и соврала — гладко, буднично, с оплаченной годами лёгкостью:

— Йога. Женская группа, скука смертная, но спина скажет спасибо.

Он кивнул и вернулся к газете. Йога его не заинтересовала — на это и был расчёт: скучное не проверяют.

Мальчик с машинками, красная-красная-синяя, два часа дважды в неделю, где меня не надо расшифровывать, — остался за периметром. Единственная территория, которую я не сдала. Я защитила её так, как умела: ложью. Инстинктивно, не размышляя, раньше всякой аналитики — как отдёргивают руку от огня.

Вечером я сидела с тетрадью и смотрела на эту ложь в упор.

Женщина по уши в любви не прячет от любимого лучшие свои два часа. Женщина по уши в любви тащит его за руку: смотри, вот моё настоящее, смотри, какой мальчик, смотри, какая я там.

Я спрятала. Автоматически. Значит, что-то во мне — то, что не участвовало в голосованиях, не слушало защиту и не верило в судьбу, — уже провело оценку рисков. Уже классифицировало его. Уже строило периметр.

«Йога по вторникам», — записала я в тетради. Даже тетради я в тот вечер сдала официальную версию.

На всякий случай.

Какой случай — я себя не спросила. С некоторыми вопросами лучше не встречаться глазами.

Глава 10

Друзей он подал на третьем месяце, как подают десерт — когда основное съедено.

— В субботу у нас ужин, — сказал он. — Хочу познакомить тебя с самыми близкими. Ник и Холли. Они моя семья, другой нет.

Николас оказался арт-дилером средней руки с обаянием крупной: лёгкий, быстрый, с той разновидностью цинизма, которая сходит за честность, если подавать её с улыбкой. Он целовал руку так, что это выглядело шуткой и комплиментом одновременно, и за вечер трижды рассмешил меня до неприличного.