LOVEROME и Ko
Эхо Ктулху - Книга Первая

Пролог

УЛОВ

К утру ветер почти стих.

Ещё ночью море било в борт короткой тяжёлой волной, но теперь поверхность постепенно разглаживалась. За кормой траулера оставался длинный белёсый след, который быстро распадался и исчезал среди тёмной воды.

Капитан Глен стоял в рубке и наблюдал за приборами.

Этот участок он знал хорошо. Не настолько, чтобы помнить каждый камень на дне, но достаточно, чтобы понимать, где стоит задержаться, а где топливо будет потрачено впустую.

Первый проход оказался посредственным.

Второй — хуже.

Теперь трал снова шёл по дну, и Глен рассчитывал хотя бы на этот раз получить нормальный улов.

— Скорость держим, — сказал он.

Судно продолжало идти прежним курсом.

Натяжение снасти почти не менялось. Иногда стрелка слегка двигалась — обычное дело на неровном дне. Камень, выступ, плотный грунт. На такие мелочи никто давно не обращал внимания.

Где-то далеко внизу сеть задела что-то твёрдое.

На судне этого даже не почувствовали.

Но море изменилось почти сразу.

Первая волна пришла с правого борта.

Небольшая, но достаточно резкая, чтобы траулер неожиданно качнуло.

Глен поднял голову.

Через несколько секунд появилась вторая.

Потом ещё одна.

Он посмотрел через стекло рубки.

Ветер оставался слабым.

Горизонт был спокойным.

Но рядом с судном вода вдруг начала подниматься длинными неровными полосами, словно где-то неподалёку прошёл большой корабль.

Глен оглядел море.

Никакого судна поблизости не было.

— Что за чертовщина? — донеслось с палубы.

Глен вышел из рубки.

Ещё одна волна прошла под кормой.

Она пришла почти поперёк предыдущей.

За ней появилась следующая.

Нельзя было даже понять, откуда они идут.

Обычно волна имела направление. Здесь же вода словно сама начинала двигаться в разных местах.

— Ветер поменялся? — спросил матрос.

Глен посмотрел на флаг.

Тот едва шевелился.

— Нет.

Несколько человек молча смотрели за борт.

Волны продолжались меньше минуты.

Так же неожиданно, как появились, они исчезли.

Море снова стало почти ровным.

— Может, течение, — сказал кто-то.

Глен ничего не ответил.

Он ещё некоторое время смотрел на воду, потом вернулся в рубку.

Работа продолжалась.

Не было никакой причины выбирать снасти из-за нескольких странных волн.

***

На дне сеть уже двигалась дальше.

Что-то твёрдое оказалось внутри.

Оно почти не влияло на трал. Для промышленной снасти такой вес ничего не значил.

Предмет перекатывался среди ячеек сети, время от времени касаясь грунта.

Один удар.

Потом второй.

Он скользнул по камню.

Перевернулся.

Коснулся металлической части снасти.

После каждого столкновения в воде возникали слабые колебания.

На поверхности их не могли почувствовать.

Для людей они не существовали.

Но рыба ощущала иначе.

Один небольшой косяк внезапно изменил направление.

Затем другой.

Рыба, находившаяся впереди трала, начинала уходить в сторону задолго до приближения сети.

Чем дальше двигалось судно, тем пустее становилась вода вокруг снасти.

Наверху никто этого не видел.

***

Через некоторое время Глен посмотрел на часы.

— Выбираем.

Лебёдки заработали.

Тросы медленно пошли вверх.

Матросы приготовились принимать сеть.

Никто не ожидал ничего необычного.

Один из них даже попытался угадать улов по тому, как идёт снасть.

— Пустовато.

— Сейчас увидим.

Трал показался у поверхности.

Глен уже тогда понял, что хорошего улова не будет.

Сеть выглядела слишком пустой.

Её подняли над палубой.

Открыли.

На мокрый металл упали водоросли, немного донной грязи и несколько мелких камней.

Рыбы не было.

Ни одной.

Несколько секунд команда просто смотрела на палубу.

— И всё? — спросил кто-то.

Один из матросов заглянул в сеть.

— Всё.

Глен нахмурился.

За несколько часов работы это уже начинало походить не на неудачный проход, а на потерянный день.

— Проверьте снасть.

Матросы начали разбирать то, что осталось внутри.

Через несколько секунд один из них остановился.

— Погоди.

Он наклонился.

Между мокрыми водорослями виднелся край какого-то плоского предмета.

— Тут что-то есть.

Другой помог освободить находку.

Её подняли и положили на палубу.

Только теперь стало видно, что это такое.

Плоская табличка.

Не особенно большая и не настолько тяжёлая, чтобы её присутствие могло заметно изменить работу трала. Но когда один из матросов взял её обеими руками, он удивлённо посмотрел на Глена.

— Тяжелее, чем выглядит.

Поверхность была покрыта грязью и морским налётом.

Сначала материал казался обычным тёмным металлом.

Потом Глен присел рядом и провёл пальцами по краю.

Ощущение было странным.

Не совсем металл.

Но и не камень.

— Водой промойте.

Один из матросов принёс шланг.

Грязь начала сходить.

Под ней появились линии.

Глен сначала решил, что это царапины.

Но линии повторялись слишком правильно.

Знаки.

Какие-то символы.

— Надписи? — спросил матрос.

— Не знаю.

Вода стекала по поверхности, открывая всё новые детали.

В центре таблички постепенно проступило изображение.

Кто-то первым заметил его и наклонился ближе.

— Это осьминог?

Глен посмотрел.

На табличке действительно было изображено нечто, напоминавшее морское существо.

Большая голова.

Несколько отростков, похожих на щупальца.

Ниже угадывалось тело, но часть рисунка была стёрта или скрыта налётом.

— Какой-то морской чёрт, — сказал один из матросов.

— Может, старая штука.

— А может, сувенир чей-то за борт упал.

Глен поднял табличку за край и снова положил.

Она ударилась о палубу.

Раздался короткий глухой звук.

И следом — едва заметное дрожание.

Глен нахмурился.

— Слышали?

Матрос рядом постучал по краю пальцем.

Обычный тупой звук.

— Что?

Глен несколько секунд смотрел на находку.

— Ничего.

Он выпрямился.

Сейчас его гораздо больше интересовала пустая сеть.

***

Они сделали ещё один проход.

Потом изменили курс.

Глен отвёл судно немного в сторону, туда, где раньше рыба держалась почти всегда.

Результат оказался тем же.

Ноль.

Он попробовал ещё раз.

Снова ничего.

К середине дня разговоров на палубе стало заметно меньше.

Каждый понимал, сколько стоит работа траулера и что значит вернуться в порт без улова.

Глен смотрел на показания, менял курс, считал время и всё больше раздражался.

В море нельзя было заставить рыбу появиться.

Но настолько пустого участка здесь раньше не было.

— Ещё один?

Глен посмотрел на количество оставшегося топлива.

Подумал.

Покачал головой.

— Хватит. Домой.

Никто не возражал.

***

Табличку оставили возле стены технического помещения.

К этому времени её уже почти полностью отмыли.

На тёмной поверхности стали хорошо заметны символы и странный образ.

Глен остановился рядом перед тем, как подняться в рубку.

— Капитан, — сказал один из матросов. — Может, она денег стоит?

Глен усмехнулся.

— Кто её знает.

— Выглядит старой.

— Всё, что долго лежит в море, выглядит старым.

— А всё-таки?

Глен посмотрел на табличку.

Рейс уже стоил ему слишком дорого.

Топливо.

Провизия.

Оплата команды.

Потерянное время.

И практически ничего, что можно будет выгрузить и продать в порту.

На палубе лежала единственная необычная вещь, которую море позволило им забрать.

— В городе старьёвщик есть, — сказал Глен.

— Который возле рынка?

— Он самый.

— Думаешь, купит?

— Пусть сначала скажет, что это такое.

Глен уже собирался уйти, но снова посмотрел на изображение.

Необычные символы.

Щупальца.

Непонятный материал.

Странная вещь.

Но для него она пока оставалась только одним:

единственным уловом за весь провальный день.

Траулер повернул к берегу.

А за его кормой море постепенно снова становилось обычным.

Конец пролога.

Глава 1

ЦЕНА РЕЙСА

Порт возник не постепенно — он будто внезапно проступил из пустоты, когда траулер подошёл к нему уже почти вплотную.

Обычно Глен замечал берег задолго до входа в гавань. Сначала над горизонтом появлялись верхушки портовых кранов — тонкие, угловатые, похожие издали на согнутые металлические пальцы. Потом проступали крыши складов, мачты пришвартованных судов, редкие огни вдоль причалов. Даже ночью город заранее давал понять, что он рядом: светом, гулом, запахом топлива, ржавчины и мокрого дерева.

Сегодня ничего этого не было.

Берег исчез.

Туман начал собираться ещё за несколько часов до возвращения. Сначала он лежал над водой отдельными белёсыми полосами, низкими и редкими, и Глен почти не обращал на него внимания. Такое случалось.

Потом полосы стали толще.

Слились.

Горизонт исчез первым.

Через некоторое время стало невозможно понять, где заканчивается море и начинается воздух. Всё вокруг приобрело один тяжёлый серо-белый оттенок, словно кто-то стёр саму границу между водой и небом.

К вечеру туман стал настолько плотным, что уже не казался погодой.

Он словно имел вес.

Обтекал траулер.

Цеплялся за борта.

Ложился влажной плёнкой на стекло рубки.

С носовых фонарей свет не уходил вперёд, а вяз в нескольких метрах от судна, превращаясь в мутные жёлтые пятна.

Теперь из рубки было видно лишь небольшой участок воды.

Дальше начиналось ничто.

Не темнота.

Не море.

Именно отсутствие пространства.

Глен стоял у переднего стекла, положив ладонь на край приборной панели.

Под пальцами чувствовалась привычная мелкая дрожь двигателя.

Старый траулер шёл на малых оборотах, тяжело и осторожно, словно сам не был уверен, стоит ли двигаться дальше.

Обычно эта вибрация успокаивала Глена.

Он провёл на этом судне столько лет, что знал его почти телом. По изменению дрожи мог определить, когда двигатель начинает работать тяжелее обычного. По звуку корпуса — когда волна ударяет не под тем углом. Иногда ему казалось, что неисправность он способен почувствовать раньше приборов.

Но сегодня знакомая дрожь изменилась.

Не стала сильнее.

Скорее под ней появилось что-то ещё.

Очень слабое.

Настолько слабое, что сначала Глен решил, будто ему показалось.

Низкое гудение.

Не от двигателя.

Не от винта.

Оно появлялось на несколько секунд, затем исчезало, а потом возвращалось — будто где-то далеко под днищем медленно работал огромный механизм.

Глен сильнее прижал ладонь к панели.

Гудение исчезло.

Он подождал.

Ничего.

Только двигатель.

Только тихое постукивание незакреплённой металлической кружки в шкафу за спиной.

Только вода, почти невидимая за стеклом.

Глен выдохнул.

Усталость.

Они провели в море больше времени, чем собирались.

Улов оказался хуже ожидаемого.

Люди были раздражены.

Он сам почти не спал.

После нескольких тяжёлых суток мозг начинал играть с человеком странные шутки.

Глен уже собирался отойти от окна, когда сзади послышались шаги.

Неуверенные.

Медленные.

Кто-то остановился в дверях рубки.

— Капитан.

Глен не обернулся сразу.

— Что?

Молчание.

— Ну?

— Вы это слышите?

Теперь он повернулся.

В дверях стоял один из матросов — тот самый, что почти весь день работал на корме.

Лицо у него было серым от усталости.

Мокрые волосы прилипли ко лбу.

— Что именно?

Матрос посмотрел на пол.

Потом на Глена.

— Гул.

Глен ничего не ответил.

— Какой гул?

— Низкий.

— Двигатель.

— Нет.

— Корпус.

— Нет.

Глен раздражённо потер переносицу.

— Тогда что?

Матрос пожал плечами.

— Не знаю.

— Отличный разговор.

— Как будто снизу.

Глен посмотрел на него внимательнее.

— Снизу откуда?

Тот кивнул в сторону пола.

— Из-под воды.

Несколько секунд они молчали.

За стеклом туман плотной белой стеной лежал над морем.

Глен вдруг снова почувствовал слабую вибрацию под ладонью.

Ту же.

Или ему показалось.

Он убрал руку с панели.

— Иди отдохни.

— Я не…

— Ты сутки нормально не спал.

— Я слышал.

— Я тоже слышу двигатель.

Матрос хотел что-то сказать.

Передумал.

— Ладно.

Он ушёл.

Шаги медленно затихли.

Глен остался один.

Впереди по-прежнему не было ничего.

Он смотрел в белизну.

Слишком долго.

Потом за пределами света что-то мелькнуло.

Слева.

Совсем близко.

Будто тёмная вертикальная фигура на мгновение прошла сквозь туман.

Глен резко выпрямился.

Наклонился к стеклу.

Ничего.

Только серо-белая пустота.

— Чёрт…

Он протёр стекло рукавом, хотя прекрасно понимал, что дело не в нём.

И в этот момент впереди появился свет.

Один.

Жёлтый.

Сначала слабый, почти растворённый в белой мгле.

Потом рядом возник второй.

И только через несколько секунд Глен понял, что смотрит на фонари причала.

Порт находился уже почти перед ними.

Он появился так внезапно, что Глен невольно почувствовал холод между лопатками.

Будто город не приближался к ним.

Будто всё это время стоял на месте, скрытый за какой-то серой завесой, и только теперь позволил себя увидеть.

Морской воздух у причала обычно казался грязнее, чем в открытом море.

Там был дым.

Запах топлива.

Сырая верёвка.

Мокрый бетон.

Рыба.

Ржавчина.

Человеческая жизнь.

Сегодня даже всё это туман приглушил.

Порт выглядел почти пустым.

Фонари превращались в мутные жёлтые круги.

Краны уходили верхними частями в белую мглу, и от этого казались выше, чем были на самом деле.

Их длинные стрелы исчезали где-то наверху, будто соединялись не с механизмами, а с чем-то, чего не было видно.

Траулер шёл медленно.

Очень медленно.

Глен стоял в рубке и давал короткие команды.

С палубы отвечали приглушённые голоса.

Берег то появлялся, то снова исчезал.

Вода у борта была почти чёрной.

Глен смотрел вниз.

Сначала просто контролировал расстояние.

Потом увидел собственное отражение.

Лицо было размытым.

Слишком длинным.

Глаза растянулись на ряби.

Щетина делала подбородок тёмным.

И вдруг он вспомнил дочь.

Не похороны.

Не больницу.

Не последние месяцы.

А совсем другое.

Как она встречала его после рейсов.

Ей тогда было мало лет.

Она подбегала, останавливалась в шаге и каждый раз, прежде чем обнять, делала вид, что рассматривает лицо.

— Опять колючий.

— Моряк должен быть колючий.

— Зачем?

— Чтобы рыба боялась.

Она смеялась.

Потом всё равно обнимала.

Глен моргнул.

Вода дрогнула.

Его отражение расплылось.

И тогда он увидел детей.

Не сразу понял, что именно видит.

Сначала ему показалось, что в отражении проходит группа людей на берегу.

Маленькие фигуры.

Пять.

Или шесть.

Они шли цепочкой.

Держались за руки.

Глен нахмурился.

Поднял голову.

На причале никого.

Снова посмотрел вниз.

Дети всё ещё были там.

Не отражение берега.

Не люди над водой.

Будто сами фигуры находились в серой глубине под поверхностью.

Одна маленькая рука держала другую.

Потом следующую.

Глен не видел лиц.

Только формы.

Одежду.

Движение.

И одну девочку.

Она шла среди остальных.

Чуть ниже ростом.

Голова слегка наклонена вбок.

Так она делала всегда, когда рассматривала что-то внимательно.

Глен перестал дышать.

Он не успел подумать.

Не успел назвать имя.

Просто узнал.

Дочь.

Вода ударилась о корпус.

Изображение развалилось.

Остались только волны.

И его собственное лицо.

Глен отшатнулся от стекла.

Сердце ударило тяжело.

Он поднял голову.

На причале никого.

Туман.

Фонари.

Мокрый бетон.

— Капитан!

Голос снизу вернул его мгновенно.

— Что?

— Ещё немного!

Глен схватился за рычаг.

Траулер медленно подошёл ближе.

Он заставил себя думать только о швартовке.

Расстояние.

Скорость.

Ветер.

Корма.

Нос.

Канат.

Всё остальное позже.

Не сейчас.

Но руки стали холодными.

Швартовка всегда выглядела проще со стороны.

Людям на берегу казалось: судно просто подошло и остановилось.

На самом деле несколько десятков тонн металла продолжали двигаться даже тогда, когда глаз почти переставал это замечать.

Туман делал всё хуже.

Расстояние обманывало.

Мокрый бетон блестел.

Канаты становились тяжёлыми и скользкими.

Глен вышел из рубки.

На палубе было холоднее.

Капли тумана оседали на волосах и лице, будто мелкий дождь.

— Носовой готов!

— Готов!

— Не торопись!

Траулер медленно прижало к причалу.

Кранцы приняли первый контакт.

Корпус глухо ударился.

Один из матросов перебросил канат.

На берегу его поймали.

— Корму ещё!

— Есть!

Глен смотрел вдоль борта.

Всё шло нормально.

Почти.

И тогда кто-то закричал.

Не команда.

Крик человека, который уже ничего не контролирует.

Глен повернулся.

Матрос у кормы отступил слишком поздно.

Траулер качнуло.

Всего немного.

Но этого хватило.

Рука оказалась между корпусом и краем причала.

Раздался тяжёлый тупой удар.

Матрос закричал.

Глен бросился туда.

— Назад! Назад!

Люди рванулись.

Кто-то дёрнул канат.

Кто-то заорал рулевому.

Судно чуть отошло.

Матрос рухнул на колени.

Прижал руку к груди.

Лицо стало белым.

Один из людей попытался посмотреть.

— Не трогай!

Глен уже был рядом.

— Скорую!

— Уже!

— Полотенце! Что-нибудь чистое!

Руку он увидел лишь мельком.

Этого хватило.

Кровь.

Разорванная перчатка.

Неправильное положение пальцев.

Он отвернулся на секунду.

Не потому что не мог смотреть.

Нужно было думать.

— Сиди.

Матрос дрожал.

— Капитан…

— Молчи.

— Рука…

— Вижу.

— Я не чувствую…

— Молчи.

Глен сел перед ним на корточки.

— Смотри на меня.

Матрос поднял глаза.

— Смотри на меня.

Глен говорил жёстко.

Почти грубо.

Потому что если говорить мягко, человек начинает понимать, насколько всё плохо.

На причале уже кто-то бежал.

Туман проглатывал людей через десять шагов и возвращал через пять.

Сирена скорой появилась раньше машины.

Сначала слабая.

Потом громче.

Потом из белой мглы выросли синие огни.

Глен поднялся.

В этот момент матрос, тот самый, что раньше заходил в рубку, схватил его здоровой рукой за рукав.

— Капитан.

— Что?

Он наклонился.

Лицо матроса блестело от пота.

— Выкинь её.

Глен не понял.

— Что?

— Эту штуку.

— Какую?

Матрос посмотрел в сторону кормы.

Туда, где среди оборудования лежала поднятая сетью табличка.

Она была завернута в мокрый брезент.

Виднелся только один зеленоватый край.

— Выкинь.

— Сейчас не до этого.

— Выкинь её в море.

Глен несколько секунд смотрел на него.

— Почему?

Матрос попытался ответить.

Губы дрогнули.

Ничего.

— Почему?

— Не знаю.

Скорая уже была рядом.

Люди окружили пострадавшего.

Глен отступил.

Через несколько минут его унесли.

Синий свет исчез в тумане так же быстро, как появился.

На палубе осталась кровь.

Немного.

Но на мокром металле она казалась почти чёрной.

Глен смотрел на пятно.

Потом на свёрток у кормы.

— Капитан?

Он повернулся.

— Что?

— Что с грузом?

Глен медленно выдохнул.

— Разгружаем.

Работа продолжилась.

Потому что работа всегда продолжалась.

Даже после крика.

После крови.

После скорой.

После того, как один человек уехал в больницу, а остальные ещё несколько часов будут делать вид, что всё в порядке.

Улов оказался хуже, чем Глен ожидал.

Он знал это ещё в море.

Но цифры всегда выглядели хуже ощущений.

Ящики стояли на причале.

Слишком мало.

Люди ходили между ними.

Считали.

Записывали.

Кто-то качал головой.

Один из работников порта сказал:

— Это всё?

Глен посмотрел на него.

— Нет, остальное невидимое.

Тот понял, что шутить не стоит.

Глен прошёл вдоль ящиков.

В голове уже складывались расходы.

Топливо.

Провизия.

Лёд.

Оплата команды.

Порт.

Мелкий ремонт после рейса.

Теперь ещё травма.

Он остановился.

Туман не расходился.

Наоборот.

Будто становился плотнее.

Глен поднял голову.

Краны по-прежнему исчезали в белом небе.

Где-то наверху один из них скрипел.

Медленно.

Ритмично.

Звук напоминал стон старого металла.

Матрос подошёл сзади.

Другой.

— Капитан.

— Что?

— Эту куда?

Он показывал на табличку.

Брезент уже сняли.

Она лежала на деревянном ящике.

Мокрая.

Зеленоватая.

Один угол отбит.

По поверхности тянулись неизвестные знаки.

В центре — фигура.

Даже под жёлтым портовым светом она выглядела мрачной.

Глен подошёл.

Провёл пальцем по краю.

Холодная.

Слишком холодная.

После нескольких часов на палубе всё было холодным.

Но эта вещь казалась холоднее окружающего металла.

Он убрал руку.

— В офис.

Матрос посмотрел.

— Это мусор.

— Возможно.

— Тогда зачем?

Глен посмотрел на ящики с рыбой.

— Потому что рыба сегодня денег не принесла.

Матрос пожал плечами.

— Если кто-нибудь купит это…

— Купят и хуже.

Он взял табличку.

Вес удивил снова.

Небольшая вещь.

Тяжелее, чем выглядела.

Глен понёс её сам.

Офис находился в старом портовом здании.

Коридор пах сыростью, дешёвым моющим средством и старой краской.

Лампы под потолком давали холодный белый свет.

Одна мигала.

Глен знал, что её обещали заменить уже месяца три.

Никто не заменил.

Он открыл дверь.

Внутри было тепло.

Слишком тепло после улицы.

Окно запотело.

На подоконнике лежали бумаги.

На стене висел календарь.

На столе стояла фотография.

Жена.

Дочь.

Глен положил табличку на край стола.

Снял куртку.

Сел.

Открыл ноутбук.

Начал считать.

Через десять минут цифры подтвердили всё, что он уже знал.

Рейс был плохим.

Очень плохим.

Он открыл один документ.

Потом другой.

Доход.

Расход.

Платежи.

Задолженность.

Глен потёр лицо.

Позвонил в больницу.

Ему ответили не сразу.

Пришлось ждать.

Музыка на линии звучала особенно мерзко после сегодняшнего крика.

Наконец ответили.

Он назвал имя.

Подождал.

Руку спасут.

Серьёзное повреждение.

Нужна операция.

Прогноз осторожный.

Глен слушал.

Кивал, хотя его никто не видел.

— Спасибо.

Положил телефон.

Несколько секунд сидел неподвижно.

Потом посмотрел на фотографию.

Жена стояла чуть сзади.

Дочь впереди.

Обе улыбались.

Фото было старое.

Глен не менял его.

Не хотел.

На новых фотографиях жена уже выглядела усталой.

Дочь — больной.

Здесь они были другими.

Живыми так, как он предпочитал помнить.

Он взял рамку.

Провёл пальцем по стеклу.

И вспомнил воду.

Детей.

Маленькую голову, наклонённую вбок.

Он поставил фотографию обратно.

— Сегодня видел тебя.

Фраза прозвучала вслух.

Глен сразу почувствовал себя идиотом.

— Прекрасно.

Он откинулся на стуле.

Посмотрел в окно.

За стеклом был только туман.

Потом взгляд сам вернулся к табличке.

Она лежала на краю стола.

Мокрый след под ней уже почти высох.

Глен подвинул её ближе.

Осмотрел.

Материал непонятный.

Необычный.

Знаки.

Фигура.

Он повернул предмет.

На обратной стороне почти ничего.

Только несколько неровностей.

Скол.

Глен постучал ногтем.

Звук был глухой.

Не камень.

Не металл.

Он постучал ещё раз.

Не понравилось.

Почему — не понял.

Поставил табличку обратно.

Вспомнил слова матроса.

Выкинь её.

Глен усмехнулся.

Люди всегда искали причину плохому рейсу.

Погода.

Примета.

Капитан.

Новая сеть.

Кто-то свистнул на палубе.

Теперь табличка.

Так проще.

Если есть виноватая вещь, не нужно признавать, что море просто иногда ничего не отдаёт.

Он снова открыл таблицу расходов.

Через минуту закрыл.

Бесполезно.

Взгляд опять вернулся к находке.

— Ладно.

Если не рыба — может, хоть это.

В городе был старьёвщик.

Лавка недалеко от порта.

Глен бывал там пару раз.

Человек неприятный.

Но в вещах разбирался.

По крайней мере, делал вид.

Завтра.

Сегодня Глен больше ничего не хотел.

Ночью он почти не спал.

Не потому, что думал о табличке.

Так он сказал бы, если бы кто-то спросил.

Просто день был тяжёлый.

Перед глазами снова появлялась рука матроса.

Потом вода.

Дочь.

Он просыпался несколько раз.

В комнате было темно.

Тихо.

Каждый раз первые секунды он не понимал, где находится.

Потом снова проваливался.

И в какой-то момент увидел сон.

Море.

Не поверхность.

Глубина.

Он находился где-то под водой.

Но не чувствовал давления.

Не задыхался.

Не плыл.

Просто смотрел.

Перед ним была мутная тьма.

Серовато-зелёная.

Вдалеке стояли три вертикальные формы.

Огромные.

Тёмные.

Слишком правильные, чтобы быть скалами.

Слишком грубые, чтобы быть зданиями.

Они уходили вверх и вниз за пределы видимости.

Глен пытался понять расстояние.

Не мог.

Десять метров?

Сто?

Километр?

Вода искажала всё.

Где-то звучал низкий гул.

Тот же.

Из-под траулера.

Теперь громче.

Не звук.

Скорее давление.

Три формы едва различимо дрогнули.

И тогда между ними что-то прошло.

Маленькие фигуры.

Дети.

Они держались за руки.

Глен хотел крикнуть.

Не смог.

Одна девочка повернула голову.

Он проснулся.

Сел в кровати.

Комната была тёмной.

Грудь тяжело поднималась.

Сердце билось быстро.

Глен включил свет.

Посмотрел на часы.

Почти четыре.

Он встал.

Прошёл на кухню.

Налил воды.

Руки дрожали.

Немного.

Он выпил.

Посмотрел в окно.

На улице стоял туман.

Не такой густой, как в порту.

Но достаточно плотный, чтобы фонарь через дорогу выглядел размытым.

Глен долго стоял у стекла.

Потом сказал:

— Хватит.

Самому себе.

Вернулся в кровать.

До утра больше не уснул.

Лавка старьёвщика находилась на узкой улице, где дома стояли слишком близко друг к другу.

Утро было холодным.

Ночной туман не исчез полностью.

Он лежал вдоль мостовой тонким серым слоем и собирался между зданиями.

Камни под ногами были мокрыми.

Чёрными.

Скользкими.

Глен несколько раз едва не поскользнулся.

В одной из луж плавал мёртвый голубь.

Перья намокли и прилипли к телу.

Глен прошёл мимо.

Дверь лавки оказалась старой.

Тёмное дерево разбухло от сырости.

Он толкнул.

Не открылась.

Толкнул сильнее.

Изнутри что-то скрипнуло.

Наконец дверь поддалась.

Над головой звякнул колокольчик.

Внутри пахло пылью.

Старой бумагой.

Деревом.

Металлом.

И ещё чем-то сырым, будто где-то за стеной находился подвал, который не открывали много лет.

На полках стояли часы.

Книги.

Фигурки.

Рамы.

Старые приборы.

Иконы.

Монеты.

Некоторые вещи были покрыты пылью.

Другие, наоборот, блестели слишком чисто.

Старьёвщик появился из глубины помещения.

Медленно.

Сухой.

Сутулый.

Одна рука выглядела особенно высохшей, почти до костей.

Он остановился.

Посмотрел на Глена.

Потом на свёрток в его руках.

— Что у тебя?

Глен подошёл к прилавку.

Развернул ткань.

Положил табличку.

Старьёвщик сначала не сказал ничего.

Просто смотрел.

Потом наклонился.

В тусклом жёлтом свете поверхность стала почти чёрной.

Старик протянул руку.

Не коснулся.

Остановился в нескольких миллиметрах.

Глен это заметил.

Старьёвщик чуть заметно кивнул.

Прокашлялся.

И только потом спросил:

— Где ты это нашёл?

Глен посмотрел на табличку.

Потом на старика.

— В море.

Старьёвщик поднял глаза.

И Глен впервые за всё утро почувствовал, что плохой рейс, возможно, ещё не закончился.

И только тогда окончательно понял, что рейс, который он считал пустым, возможно, привёз на берег нечто гораздо более ценное — или гораздо более дорогое, — чем вся рыба, которую они так и не поймали.