Павел Смолин
Директор Универмага 1988 Том 2

Глава 1

Глава 1. Коллегия

С утра первого марта прошло шесть недель, и за эти шесть недель я научился считать два потока вместо одного.

Первый я считал всегда. С восьми до девяти, у колонны напротив входа: сколько вошло, куда повернуло, сколько вышло с покупкой, а сколько с пустыми руками. В той жизни у дверей стоял инфракрасный счётчик, и цифры приходили мне в телефон к обеду. Здесь счётчиком был я, и цифры приходили мне в голову сразу.

Второй поток шёл через дорогу.

Вывеска «У Аркадия» по утрам не светилась — лампы дневного света Арик включал только к вечеру, берёг, — но двухкассетник он ставил на прилавок с открытия, и в тихое апрельское утро его было слышно через всю Советскую. Колонна стояла удачно: между двумя витринными стёклами был просвет, и в этот просвет вход в бывшую обувную мастерскую попадал целиком.

Двенадцатого апреля, в четверг, с восьми до девяти ко мне вошли двести двенадцать человек. К Арику — сорок один.

Сорок один на шестьдесят два квадратных метра — это очень много. Двести двенадцать на шестьсот сорок — это нормально. Если бы я в той жизни показал такие цифры правлению, мне бы сказали, что у конкурента проходимость на квадратный метр в полтора раза выше, и спросили бы, что я собираюсь с этим делать.

Но смотрел я не на цифры, а на людей.

К нему шли девушки парами, в варёнке и с начёсом. Парень в кожаной куртке, которая стоила как три моих оклада. Женщина в дублёнке — одна, но я её запомнил, потому что дублёнку в Крутоярске за полтора года видел третий раз. Двое молодых мужиков, которые курили у его двери, пока ждали открытия, и явно никуда не торопились.

Ко мне шли пенсионерки с сумками на колёсиках. Мужики в спецовках — ночная смена КМЗ, у них проходная в семь, а автобус останавливается у нас. Матери с детьми, у которых к девяти садик. Старик с авоськой, который приходит каждое утро за хлебом, хотя хлеб у нас в продуктовом никогда не бывает лучше, чем в булочной напротив, — просто в булочной не с кем поговорить.

Я стоял и делил город надвое, и деление выходило очень простое.

Арик забирал у меня не покупателей. Покупатели оставались у меня. Он забирал деньги.

В той жизни это называлось сегментом, про это писали отчёты по сорок страниц, и я их читал. Смысл отчётов сводился к одному: магазин, у которого остался только бедный покупатель, живёт ровно до тех пор, пока он единственный. Потом приходит второй — и выясняется, что бедному покупателю тоже бывает куда пойти.

Через стекло я видел, как у Арика за прилавком Наташа Синицына раскладывает колготки веером. Она подняла голову, увидела меня у колонны и помахала. Я кивнул.

Двадцать месяцев назад я умер в пустом зале сорок первого магазина, в другом веке, на паллете с бумажными пакетами — и открыл глаза здесь, посреди этого универмага, с чужой папкой в руках и чужим именем, которое, по странной случайности, совпало с моим. За двадцать месяцев это перестало быть главным фактом моей жизни и стало просто фактом. Как рост или группа крови.

Главными фактами моей жизни в апреле девяностого года были другие.

Выговор без занесения лежал в нижнем ящике стола, под графиком отпусков. Я его иногда доставал — не перечитать, а проверить, что лежит. Недостача, с которой я принимал магазин, тридцать четыре тысячи семьсот рублей, на первое января составляла четыре тысячи двести, и ревизия это подтвердила. Сто шестьдесят два человека в январе подняли за меня руки. Жена полтора месяца назад сказала мне на кухне, что не знает, кто я, и что больше мы к этому не возвращаемся.

А через дорогу Наташа раскладывала колготки веером.

Без пяти девять Гурьева прошла через зал и остановилась рядом.

— Вас из области, — сказала она. — Тамара Ивановна. Лично.

Лично Лаптева мне не звонила ни разу. Звонила её секретарь, и то когда надо было что-то подготовить к пятнадцатому числу.

— Она уже там? — спросил я.

— Со вчерашнего дня, — сказала Гурьева. — Первым замом. Приказ подписан в конце марта, Толик ещё на прошлой неделе рассказывал. Вы не слушали.

Я действительно не слушал. На прошлой неделе у меня шла приёмка по трикотажу.

В кабинете я взял трубку.

— Виктор Андреевич, — сказала Лаптева, и голос у неё был другой: не громче, а просторнее, как у человека, который говорит из комнаты, где потолки на метр выше. — Завтра в одиннадцать ко мне. Не в горторг. В управление, третий этаж.

— По какому вопросу?

— По кадровому, — сказала она и положила трубку.

Выехали в пять утра.

Служебный «Москвич» за зиму не помолодел. Вторая передача у него по-прежнему существовала скорее как идея, и Толик переходил с первой сразу на третью с тем выражением лица, с каким опытный человек обходит в разговоре больную тему. Дорога до облцентра за полтора года тоже не стала лучше. Четыре часа в одну сторону, из них последний — по объездной, потому что на въезде в город второй год меняли трубы.

Толик молчал до Выселок. Потом сказал:

— Виктор Андреич. Я, может, ерунду скажу.

— Говори.

— Её ж не просто так на коллегии подняли. — Он объехал яму с таким видом, будто яма его лично обидела. — Мне Колька Жариков говорил, он там начальство возил. Она доклад читала с фотографиями. Зал наш, кассы, сапоги. И начальник управления её спросил: а кто директор? А она сказала: наш кадр.

— Так и сказала?

— Так Колька слышал.

Я посмотрел в окно. За окном была апрельская степь, та, что ещё не решила, зелёная она или серая.

Наш кадр. В августе восемьдесят восьмого наш кадр должен был подписать акт с недостачей на тринадцать окладов и тихо сесть. В декабре восемьдесят девятого наш кадр не мог дозвониться до её приёмной трижды за день. А в марте девяностого наш кадр сделал ей первого зама.

Я на неё за это не сердился. Я просто знал, как это устроено, и мне не было интересно, как это устроено. Мне было интересно, что она предложит.

Управление торговли занимало три этажа в сером здании за площадью, между областной прокуратурой и магазином «Океан», в котором, судя по витрине, с прошлой осени не было ничего, кроме морской капусты в банках. На третьем этаже пахло мастикой и новым линолеумом.

Кабинет был чужой.

Это было видно сразу. Стол — большой, светлого дерева, с зелёным сукном, на котором ещё лежал чужой прибор: мраморная подставка, две ручки, пресс-папье. На стене над столом — светлый прямоугольник на обоях, от портрета, который сняли, а новый не повесили. В шкафу стояли папки с корешками, подписанными не её рукой.

Её здесь было три вещи: жакет цвета мокрого асфальта на спинке стула, часы на руке и сама Лаптева.

— Садитесь, — сказала она. — Чай будете?

Секретарь принесла чай в стаканах с подстаканниками, и в каждом стакане лежало по кружку лимона.

Лимон в апреле девяностого года в облцентре — это было не угощение. Это была должность.

— Как съездили? — спросила Лаптева.

— Хорошо. Трубы на въезде меняют.

— Второй год, — сказала она, и в этом «второй год» я впервые услышал что-то похожее на досаду человека, который теперь за эти трубы отчасти отвечает. Потом она посмотрела на часы и перешла к делу. Этого я от неё и ждал, и в этом, надо сказать, мы с ней всегда понимали друг друга лучше, чем во всём остальном.

— Коллегия прошла хорошо, — сказала она. — Опыт «Юбилейного» включён в решение как рекомендованный для распространения. Прямые связи, торговля по заказам, выдача дефицита по записи. Вы в курсе.

— В курсе.

— Меня перевели сюда. Горторг Крутоярска свободен с первого апреля. Сейчас там исполняющий обязанности, Щеглов, вы его знаете. Щеглов — хороший исполняющий обязанности. Больше он ничего не умеет.

Она сложила руки на сукне.

— Я рекомендовала вас.

Я ничего не сказал.

— Сорок три магазина, — сказала Лаптева. — Считая столовые и киоски — пятьдесят восемь точек. Автобаза, девятнадцать машин, из них ходят четырнадцать. Фонды на город. Оклад — триста двадцать. Кабинет мой, со всей мебелью. — Уголок рта у неё чуть дёрнулся. — Мебель там лучше, чем здесь.

Она подождала.

— Приказ может быть подписан на следующей неделе. Всё, что вы делали в одном магазине, вы сможете делать в сорока трёх. Я в вас это вижу, Виктор Андреевич. И я, как вы понимаете, говорю это не часто.

Это была правда. Она не говорила такого никогда.

Я держал стакан и смотрел на лимон.

Сорок три магазина.

Я знал горторг. Я полтора года ходил туда с бумагами и полтора года видел, как он устроен изнутри: двенадцать отделов, в каждом по три-четыре женщины, у каждой — свой кусок подписи. Отдел кадров. Отдел планирования. Отдел фондов. Отдел цен. Отдел, в котором никто не помнил, зачем он, но который согласовывал всё, что уходило в область. Начальник горторга не управлял сорока тремя магазинами. Начальник горторга управлял двенадцатью отделами, которые управляли бумагами про сорок три магазина.

И в этих сорока трёх магазинах не было бы ни одного моего квадратного метра. Ни в одном я бы не стоял у колонны с восьми до девяти. Ни в одном я не мог бы передвинуть стеллаж на пятнадцать сантиметров без согласования с отделом, который согласовывает стеллажи.

А главное — было второе, о чём я не мог ей сказать.

Я не помнил, когда именно. Я вообще плохо помнил даты этих лет: в той жизни мне в девяностом было двадцать с небольшим, и девяностые запомнились мне не календарём, а ощущениями. Но я очень хорошо помнил, как это выглядело. Как пустеют такие кабинеты. Сначала перестаёт звонить телефон. Потом уходит секретарь — в кооператив, в банк, куда-нибудь. Потом приходит бумага о реорганизации, потом о ликвидации, и мебель, которая лучше, чем здесь, разбирают по домам.

Через год-два горторга не будет. Будут магазины. И у каждого магазина будет вопрос, кому он принадлежит.

— Тамара Ивановна, — сказал я. — Спасибо. Нет.

Лаптева не шевельнулась. Только посмотрела на часы — не чтобы узнать время, а чтобы было на что посмотреть.

— Объясните.

— Я магазинщик, — сказал я. — Аппаратчик из меня выйдет плохой. И вы это увидите первой, через полгода, когда я начну спорить с каждым отделом, а горторг встанет.

— Это отговорка.

— Это правда.

— Это правда, которой вы прикрываетесь, — сказала Лаптева, и голос у неё стал прежним, горторговским, с часами. — Виктор Андреевич, от должностей не отказываются. От должностей отказываются один раз. Второй раз не предлагают.

— Я понимаю.

— Не уверена.

Она откинулась на спинку чужого стула, и стул под ней скрипнул не так, как скрипел бы её собственный.

— Вы что, собираетесь до пенсии сидеть в одном универмаге?

И вот здесь я сказал то, ради чего, как я теперь понимаю, ехал четыре часа по объездной, хотя сам себе в этом до Выселок не признавался.

— Нет, — сказал я. — Я хочу у вас попросить другое.

— Что?

— Отдайте «Юбилейный» в аренду.

Лаптева помолчала.

— Кому?

— Трудовому коллективу. По Основам законодательства об аренде. Они действуют с первого января. Коллектив создаёт арендное предприятие, горторг сдаёт ему имущество по договору, коллектив платит арендную плату, всё, что сверх неё заработано, остаётся коллективу. С правом последующего выкупа.

— Я знаю, что такое аренда, — сказала Лаптева.

Она действительно знала. У неё в папке, я был уверен, лежали и Основы, и постановление, и методические рекомендации управления на двенадцати листах. Их получил каждый начальник горторга в области, и каждый положил в папку, потому что аренда была для совхозов, для цехов, для строительных трестов, в крайнем случае для столовой при заводе. Аренда государственного универмага в районном центре не приходила в голову никому, потому что никому не приходило в голову, зачем это нужно.

— Магазин — не цех, — сказала она. — Цех производит. Магазин распределяет. Товар вам по-прежнему даёт база, цены вам по-прежнему утверждает отдел цен, фонды вам по-прежнему режет область. Что вы будете арендовать? Стены?

— Стены, прилавки, склады. И право решать, сколько платить людям.

— Фонд заработной платы утверждается сверху.

— У арендного предприятия — нет. У арендного предприятия фонд зарплаты зависит от дохода.

— А наценка?

— А наценка, — сказал я, — это и будет эксперимент. Если торговая наценка остаётся у коллектива, аренда выгодна. Если нет — нет. Этого пока никто в области не проверял. Проверим.

Лаптева смотрела на меня, и я видел, как у неё за лицом идёт работа.

Первым прошло раздражение. От должности не отказываются, а если отказываются — то не для того, чтобы через минуту попросить что-то, чего никто не просил. Это было нарушение порядка разговора, а порядок разговора Тамара Ивановна Лаптева ценила выше большинства вещей на свете.

Потом прошла осторожность. Первый в области опыт — это всегда первый в области скандал, если опыт не выйдет.

А потом я увидел, как она мысленно пишет строчку. Я не знаю, как именно это выглядело у неё в голове, но догадывался: «В порядке эксперимента на базе универмага „Юбилейный“ Крутоярского горторга создано первое в области арендное предприятие государственной розничной торговли». В докладе на следующую коллегию. Первым пунктом раздела «Новые формы хозяйствования».

Она поморщилась — едва заметно, как морщатся от лекарства, которое всё-таки надо пить.

— Я проработаю, — сказала она.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я сказала «проработаю», а не «подпишу». — Она взяла со стола чужую ручку, покрутила и положила обратно. — Юристы управления посмотрят. Горторг даст заключение. Если заключение будет отрицательное, разговора не было.

— Понимаю.

— И запомните, Виктор Андреевич.

Она встала, и я встал.

— Второй раз я вас в горторг звать не буду.

— Я знаю.

— Хорошо, — сказала Лаптева. — Кандидатура у меня есть.

Я не спросил какая. Мне тогда показалось, что это сказано так, как говорят «ничего, найдём», чтобы оставить за собой последнее слово. Спрашивать было бы невежливо.

Потом я много раз вспоминал, что не спросил.

Обратно Толик выдержал до объездной.

— Ну что, Виктор Андреич? Начальник горторга?

— Нет.

Толик присвистнул и воткнул третью.

— Не дали?

— Дали. Не взял.

Он повернул ко мне голову и смотрел так долго, что я показал ему на дорогу.

— И правильно, — сказал Толик наконец, возвращая глаза на асфальт. — Там только штаны протирать. Щеглов вон протирает, так у него уже блестят.

Мы проехали километров десять.

— А чего тогда ездили?

— Попросил магазин в аренду.

— Это как?

— Это когда магазин берут у горторга. Как квартиру. Платят за него, а что заработали сверх — себе.

Толик переварил это до поворота на Выселки.

— Это что ж, — сказал он, — магазин наш будет?

— Не наш. Взятый.

— Взаймы, значит, — сказал Толик и больше до самого Крутоярска ничего не говорил.

Я тоже молчал, потому что он сказал ровно то, о чём я думал. Арик на середине Советской в феврале сказал мне, что я строю дом на чужой земле. Он был прав. Я только что сменял сорок три чужих магазина на один, который, может быть, когда-нибудь станет своим. Может быть. Когда-нибудь.

Если посчитать, обмен выходил плохой.

Я не стал считать.

Дома я был в девятом часу.

Аня сидела на кухне над прописями. На столе лежали: тетрадь в косую линейку, перьевая ручка, которую в первом классе отменили ещё до неё, но которую она выпросила у бабушки «для красоты», обычная шариковая для дела, промокашка и ластик, изгрызенный с одного конца.

— Пап, — сказала она, не поднимая головы. — Садись. Будешь писать.

— Что писать?

— Вот. — Она ткнула пальцем в образец. — «Мама мыла раму». Три строчки. Я уже. Теперь ты.

Спорить с человеком, который в семь лет уже написал три строчки, я не умел ни в той жизни, ни в этой. Я сел, взял шариковую ручку и написал.

Аня посмотрела на мою строчку так, как Гурьева в первую неделю смотрела на меня.

— У тебя наклон неправильный, — сказала она.

— Какой есть.

— Так нельзя, — сказала Аня терпеливо. — Надо, чтобы как палочки в заборе. Все в одну сторону. Вот так. — Она взяла мою руку своей, маленькой и тёплой, и повела. — Видишь? Как будто ветер дует.

Я видел.

Беда была в том, что рука, которую она вела, прекрасно знала, как это делается. Рука этого тела тридцать лет назад сидела за партой в косую линейку, и учительница водила её так же. Рука хотела наклониться.

Не давала голова. Голова в той жизни последние двадцать пять лет писала от руки только подпись, цифры на паллетах маркером и иногда список покупок. Всё остальное набирала на клавиатуре. От почерка у меня в той жизни осталось что-то прямое, раздельное, похожее на печатные буквы, какими подписывают коробки на складе. И когда я не думал, писала голова.

— Ещё раз, — сказала Аня.

Я написал ещё раз. Вторая «м» получилась с наклоном, третья опять встала прямо, как Гурин в дверях.

— Три с минусом, — сказала Аня, подумала и нарисовала на полях красным карандашом тройку. Минус рисовать не стала. Пожалела.

Я поднял голову и увидел Светлану.

Она стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, с полотенцем в руках. Давно стояла, судя по всему. Смотрела не на меня, а на тетрадь.

— У тебя почерк другой стал, — сказала она. — Раньше с наклоном был. Как у всех.

Сказала спокойно, между делом, как говорят «хлеб кончился». Ничего не спросила. Повесила полотенце на крючок и пошла в комнату.

Я остался сидеть над прописями.

Полтора года она замечала всё и молчала. Полтора месяца назад, на этой самой кухне, она сказала, что больше мы к этому не возвращаемся. И она не возвращалась. Она не спрашивала.

Она просто теперь замечала вслух.

Это было честное условие. Может быть, самое честное из всех, какие мне кто-нибудь ставил в этом городе. Она не требовала объяснений — она давала мне понять, что видит. А что с этим делать, решал я.

Я взял ручку и написал четвёртую строчку. Медленно, думая над каждой буквой.

Все палочки легли в одну сторону. Как будто ветер дует.

— Во, — сказала Аня. — Пять.

Всю следующую неделю ничего не происходило, и я этим пользовался.

Попросил Тарасюка найти в библиотеке горисполкома текст Основ об аренде и постановление к ним — не объясняя зачем. Тарасюк посмотрел на меня секунды на две дольше, чем нужно, ничего не спросил и принёс через два дня, с закладками в трёх местах. Закладки были бумажные, нарезанные ровно, одинаковой ширины.

Попросил Аду Львовну прикинуть, во что обходится «Юбилейный» государству — не по отчёту, а по-настоящему: амортизация, коммуналка, фонд зарплаты, всё, что при аренде пришлось бы платить самим. Ада Львовна тоже ничего не спросила, только сняла очки и сказала:

— Вы что-то затеяли, Виктор Андреевич.

— Пока нет.

— Значит, затеяли, — сказала она и надела очки обратно.

Двадцатого апреля, в пятницу, Толик вернулся из горторга с почтой, и в третьем часу Гурьева вошла ко мне в кабинет без стука, чего не делала ни разу за полтора года.

Она положила на стол лист. Копия приказа по областному управлению торговли, пришла в горторг утром, в горторге её уже размножили, и одна копия, как все копии в этом городе, дошла до «Юбилейного» раньше, чем её успели нам официально переслать.

«Назначить начальником Крутоярского городского управления торговли Пахомова Геннадия Фёдоровича, заместителя директора областной оптовой базы по отгрузке».

Я прочитал два раза.

Пахомова я помнил. Кабинет на базе, воспалённые глаза, голос человека, который третьи сутки кричит в телефон. Он пытался навесить на меня к ботинкам тазы неудачного цвета и четыреста чернильных приборов. Он сидел в кабинете у Кулакова на ярмарке, пока Кулаков предлагал мне дружбу. Зам по отгрузке. Кулаковский человек.

Теперь — мой начальник.

— Юрий Степанович, говорят, его не отпускал, — сказала Гурьева. — А он всё равно ушёл.

Я поднял на неё глаза. Гурьева всегда говорила ровно столько, сколько знала, и никогда — сколько догадывалась.

— Откуда говорят?

— У Зои Павловны племянница в кадрах управления, — сказала Гурьева. — Представление на Пахомова ушло из управления десятого числа.

Она постояла секунду, будто хотела добавить что-то ещё, передумала и вышла, прикрыв дверь.

Я сидел над копией приказа.

Десятого.

Тринадцатого Лаптева налила мне чаю с лимоном, сказала «я рекомендовала вас» и предложила горторг со всей мебелью.

Представление на Пахомова к тому времени уже три дня лежало там, где такие бумаги лежат, и было подписано, я не сомневался, её рукой.

Она знала, кого назначат, когда предлагала горторг мне.