Сборник проз "Город который шепчет", "Как я пытался быть взрослым"

Аннотация

Аннотация:

Одна книга Две рифмованные прозы :

"Как я пытался быть взрослым"

"Город который шепчет

в этой книги 2 рифмованные прозы: “Город который шепчет” и

“Как я пытался быть взрослым”

Их я написал будто в каком то трансе, каждая буква вырываясь из души и сердца собирались в слова, слова в строки…. а строки в рифмы. Две истории которые похожи друг на друга но такие разные.

Они рассказывают о человеке, музыкант который живёт свою жизнь по свой у насыщенную и яркую.

Проза 1

«Город, который шепчет»

Магазин «у дома» и музыка из чужих пакетов

Лавочка как редакция новостей

Дрель как форма общения

Перемирие и пирожки

Шанс, который звонит не вовремя

Двор выходит в эфир

Тишина после аплодисментов

«Город, который шепчет»

. Письмо в кармане (фрагмент)

Я вернулся не в город – в его привычку,

в круговорот витрин, в листву на перекличку,

в гранит, что помнит каблуки и бег,

в трамвайный звон, как маленький оберег.

Чемодан тянул ладонь, как упрямый довод,

а небо было серым – без запятых, без поводов.

Вокзал дышал теплом чужих пальто,

и каждый взгляд скользил – «не то, не то, не то».

Я шёл, где раньше шёл, и это было странно:

улицы – как строки, но смысл у них туманный.

Они, казалось, знали, кто я и зачем,

и прятали ответы – в рекламе, в шуме, в тем.

Снег не падал – он висел, как недосказанность,

как мелкая вина, как поздняя обязанность.

Фонарь мигнул – и в этот краткий миг

мне почудилось: город – живой дневник.

В кармане куртки – то, чего не ждал:

конверт без марки, словно кто-то знал

мой новый адрес – точный до плеча,

до нитки на манжете, до ключа.

Я вынул письмо: бумага – не белела,

а будто старилась, как фотография, несмело.

На обороте – точка. Просто знак.

Как будто «начинай». Как будто «ты – дурак».

Я оглянулся: люди, люди, люди —

в своих заботах, в собственном простуде.

Никто не ждал меня, не звал, не вёл,

лишь ветер у ступеней ластился, как шёлк.

Я мог бы рассмеяться: «письма? в двадцать…»

Но пальцы дрогнули – и трудно оторваться.

Бумага хранила сухое тепло,

как если б её держали – давно и зло.

Я не открыл. Я шёл. И город делал вид,

что он – просто город, просто камень, просто быт.

Но в этом «просто» было слишком много сцепок:

как будто кто-то склеил мне обратно слепок —

мою же жизнь, где всё должно случиться снова,

где каждое «потом» уже заранее готово.

Я шёл к дому, что помнил мой подъезд,

где лифт ворчал, как старый, верный пес.

Подъезд пах краской, кошкой, мокрым деревом,

пах памятью, которая всегда уверена.

Ступени – как подсчёт: раз-два-три-четыре,

и сердце повторяло им: «в квартире, в мире?»

Дверь – знакомая. Замок – упрям и строг.

Я провернул ключи, как перевёл итог.

Внутри – тишина, обои, пыльный свет,

и маленький сквозняк, как чей-то «привет».

Я поставил чемодан. Снял куртку. Сел.

И понял: я устал не телом – цел.

Устал объясняться с прошлым на бегу,

устал держать себя «в уме», «в долгу», «в снегу».

Конверт лежал на столе – как хрупкий нож.

Вещь без голоса, но режет – если трожь.

Я взял его и вскрыл – без драм, без поз,

как вскрывают правду: медленно, всерьёз.

Внутри – листок. Чернила – будто чуть живые.

И строчки – ровные, но как чужие:

«Не ищи меня в людях. Я – между.

Я – пауза в словах и сквозняк по подъезду.

Ты вернулся – и это не случай.

Город помнит тебя. И он тебя учит.

Сегодня – не уходи по привычным дорогам.

Сверни там, где киоск, где фонарь кривобокий.

Услышишь, как камень зовёт по имени —

не бойся. Ты сам это выдумал… или не ими ли?

Если встретишь старика с пустой тетрадью —

не задавай вопросов: он сам тебя гладит

по мысли, по времени, по вине.

И не говори: «это всё обо мне».

Скажи: «я готов». И тогда, может быть,

я смогу наконец – перестать тебя ждать».

Подписи не было. Только снова – точка.

Как пуля без ствола. Как ночь без строчки.

Я перечёл. Ещё. И снова – тишина,

и тишина была – как третья сторона.

Я встал. Подошёл к окну. Внизу текли огни,

как будто город ночью чинит свои дни.

Там, у киоска, где фонарь кривился на ветру,

мне вдруг представилось: я вправду поверну.

И это было страшно не тем, что впереди,

а тем, что где-то глубже – согласие сидит.

Не вера. Не надежда. Не азарт.

А тихий внутренний: «ну что ж… давай, старт».

Я не герой. Я просто не умею

жить так, как будто тайны – не болеют.

Когда тебе шепнули, что ты – часть маршрута,

ты либо глохнешь сам, либо слушаешь смутно.

Я надел куртку снова. Взял ключи.

И свет в прихожей – будто стал свечой в ночи.

Я вышел, притворил. И лестница вздохнула,

как женщина, которая меня вернула.

На улице фонарь мигнул – уже знакомо.

А снег всё не падал. Он просто был – как слово,

которое вот-вот сорвётся с губ,

и ты не знаешь: «люб»… или «груб».

Я пошёл к киоску. Не быстро. Не смело.

Но так, как будто это – моё дело.

И город, не меняясь ни лицом, ни цветом,

похоже, улыбался – отсутствующим светом.

«Соседи и чайник»

Глава 1. Подъезд, который помнит

Я вышел из метро – и будто из рассказа,

где автор перегнул, но держит стиль и фразу.

В руках пакет простой, в душе режим «домой»,

и ветер по лицу прошёлся, как конвой.

Родной мой переулок – без пафоса и славы,

зато тут все живут, как будто пишут главы:

вон дворник тётю Зину зовёт: «не тормози»,

а та ему кивает: «сам-то не скользи!»

Иду, а в голове – покупки и задачи:

хлеб, молоко, носки, и чтобы было «сдачи».

И вдруг я понимаю (вот фокус, вот капкан):

мой дом стоит как жил, но смотрит как тиран.

Подъезд мой – не подъезд, а орган местной власти:

в нём пахнет кошкой, пылью и попыткой счастья.

Дверь хлопнула на входе – «ты кто такой вообще?»

Как будто я не жил тут, а числился в плаще.

Внутри висит объявка: «Не мусорить! Стыдно!»

Её читаю каждый день – но всё равно обидно.

Ни подписи, ни даты – как древний манускрипт,

и смысл в ней человечий, но строгий, как лифт.

А лифт у нас – легенда, каприз и драматург:

то едет, то не едет, то вздумал сделать круг.

На кнопке «пятый» вмятина – народный наш рельеф,

как будто кто-то бился за этаж, как за успех.

Я жму – он отвечает не звоном, а молчаньем,

таким, что хочешь сразу заняться самопознаньем.

Стою, считаю плитки, как будто я в суде,

и слышу: кто-то топает – по лестнице, в беде.

Сверху, как по сценарию, спускается соседка,

тётя Люда – как радио, но в кофте и жилетке.

Она меня заметила (я был обречён),

улыбка у неё – как участковый звон.

– Ой, здравствуй, – говорит, – ты где пропал, родной?

Мы думали, ты съехал, ты что, живой-неживой?

А лифт опять капризный, а ЖЭК опять не смог,

а кошка у Маринки родила, прости господь.

Я киваю очень мудро, как будто так и надо,

как будто вся вселенная – её докладная рада.

И думаю: вот счастье – тебя тут помнят все,

ты только дверь открой – и ты уже в прессе.

– Да я в делах, – отвечаю, – работа, суета.

Она мне: – Суета-то суетой, но красота

в том, чтоб не забываться: квартплата, свет, вода,

а то потом начислят, и будет – «ой, беда».

Я улыбаюсь тихо: тётя Люда – как закон,

в ней доброта и строгость, и вечный микрофон.

Она живёт с уверенностью: мир спасёт учёт,

а кто не сдал показания – того спасёт «почёт».

Лифт кашлянул внезапно – и двери разошлись,

как будто он подслушал и решил: «ладно уж, садись».

Мы едем, и тётя Люда, как опытный боец,

ведёт со мной беседу про «вот сосед – подлец».

– С четвёртого, – шепнула, – опять курил в окно,

а дым идёт ко мне, а мне оно – вредно.

Я говорю: – Понял, – и делаю лицо,

как будто я комиссия и мне не всё равно.

На третьем этажом лифт дёрнулся и сел,

как будто он устал и дальше не хотел.

Дверь открылась – и вышел дядя Витя, наш философ,

в руках его пакеты и вечный ряд вопросов.

– О, – говорит, – привет, – и смотрит мне в глаза,

как будто я ответчик, а он – моя гроза.

– Ты знаешь, в магазине опять подняли сыр…

Я говорю: – Держись, – как будто это фронт и мир.

Тётя Люда возмутилась: – Да что за беспредел!

И лифт, как соглашаясь, ещё раз скрипнул в дел.

Мы доезжаем к моему – и я почти герой:

пережил этажи, как сериал живой.

Ключи мои звенели, как мелочь для судьбы,

замок сопротивлялся – по старой той привычке.

Я дверь открыл – и сразу, как в чистый разговор,

влетел домашний воздух: уютный, без укоров.

На кухне чайник ждал меня – пузатый генерал,

я как-то с ним сроднился: он много повидал.

Я ставлю воду греться – обычный ритуал,

и чайник, не дождавшись, уже почти кричал.

Он свистнул так задорно, как будто это песня,

что жизнь вообще не страшная, а просто интересней.

И я подумал: «ладно, всё будет хорошо:

подъезд – он как семья, но с лифтом на шантажом».

Я сел, налил себе чай, и в кружке – светлый пар,

и день не стал великим, но стал чуть-чуть «навар».

Ирония простая: я взрослый человек,

а радуюсь, что дома мой чайник – не побег.

И если завтра снова подъезд меня «допросит»,

я выдержу спокойно – пусть спрашивает, просит.

Ведь в этом есть смешное и тёплое кино:

меня встречает дом – и значит, не одно.

Глава 2. Магазин у дома и сдача как мораль

(ироничная светлая рифмованная проза, 1-е лицо)

Мне тридцать – возраст тонкий: ещё не «ой, спина»,

но уже ясно точно: не вечная весна.

Я музыкант по жизни – то свадьбы, то бардак,

то в баре «на три песни», то «в студию – в пятак».

Омск дышит по-особому: то дымкой, то снежком,

то ветром, что умеет разговаривать молчком.

И я живу, как нота в тетрадке на столе:

то ровно, то с ошибкой, зато навеселе.

На кухне чайник пел мне, как будто дирижёр,

я выпил чай, собрался – и вышел во двор.

Надел наушники, но музыку не включил:

Омск сам звучит достойно, кто б что ни сочинил.

Мне надо в магазинчик – «у дома», «по пути»,

где можно хлеб и сыр, и что-нибудь «к чаю» найти.

Иду – и вспоминаю вчерашний мой концерт:

я пел, а микрофон был, как вредный интеллект.

Он то ловил дыханье, то глох, как старый кот,

и звукорежиссёр мне кивал: «сейчас пройдёт».

Я видел этот кивок – он вечно в арсенале:

им лечат все проблемы, чтоб их не признавали.

У входа в магазин уже стоит народ,

как будто там раздают не молоко – оплот.

Одна бабушка сказала: «сынок, не лезь вперёд»,

и я не лез, конечно: я всё-таки не тот.

Внутри тепло и тесно, и свет слегка желтит,

а касса, как арена, где каждый победит.

Там пахнет апельсином, пакетом и тоской,

и даже шоколадом – но тоже городской.

Я взял батон (классический, чтоб крошки – на века),

сырок (на «быстро счастье»), и гречку «на пока».

Ещё печенье взял – чтоб вечером в тиши

попробовать не думать, а просто жить, дыши.

И тут, у стеллажей, как маленький обвал,

встречаю я соседа – дядю Витю, идеал:

он смотрит на консервы, как на судьбы людей,

и выбирает шпроты, как будто в них музей.

– Здорово, – говорю ему, – как жизнь, как интерес?

Он вздохнул, как философ, чей мир слегка исчез:

– Вот раньше были банки… теперь сплошной обман.

Я говорю: – Бывают. – Он: – Это же туман.

Мы вместе продвигаемся к кассе, как в маршрут,

где каждый пассажир уверен: «нас спасут».

Передо мной подросток держал энергетик,

на нём капюшон суровый и взгляд как «я стратег».

Кассирша (Лена, кажется – бейджик мелко врал)

сканировала быстро, как будто это бал.

И бипы аппарата – мой личный метроном:

вот бип – и жизнь считает, что я уже «пришёл».

Пробили мой батон, пробили мой сырок,

и гречка проскочила, как скромный игрок.

Печенье – бип, пакет – ещё один мотив,

и я стою на кассе, почти что коллектив.

– С вас триста… – говорит, – и сорок семь копеек.

Я полез в кошелёк – там мелочь, как злодейка:

то десять, то пятак, то рубль как компромисс,

и карточка, что просит: «плати и улыбнись».

Я карточкой – привычно, как в студии дубль «раз»,

но терминал задумался, как критик на заказ.

Он крутит, крутит, крутит – и пишет мне в лицо:

«ОШИБКА. ПОВТОРИТЕ.» Ну чистое кино.

Лена вздохнула тихо, не злостью – опытом:

– Бывает… связь сегодня… – и взглядом, и шепотом.

Очередь позади зашевелилась вся,

как хор, который знает: «сейчас начнётся вся».

И дядя Витя рядом сказал мне: – Не нервничай.

Нервозность – это, знаешь, как в супе перчик лишний.

Я говорю: – Да я спокоен, как бас-гитара, —

хотя внутри уже стучала маленькая кара.

Я снова приложил – терминал опять «не то»,

как будто он услышал и сделал мне назло.

Я в третий раз – и он, подумав про мораль,

внезапно согласился: «ОДОБРЕНО». Печаль

у всех мгновенно схлынула, как снег с капота,

и очередь вздохнула: «ну слава тебе кто-то».

Я забрал свой пакет, как трофейный чемодан,

и Лена мне сказала: – Хорошего, музыкант.

Откуда она знает? Наверно, по рукам:

у музыканта пальцы живут наперекор словам.

То стёрты струной жёсткой, то в мелких синяках,

то держат мир за ритмы, а не за страх.

На выходе я понял простую вещь без фраз: