Лиза Одоевская
Убийство и яблочные пироги

Глава 1

Осень в Тихоречье пахла яблоками. Не магазинными, из пластиковых контейнеров, которые не пахнут ничем, кроме холода, — а настоящими, из садов за рекой: тяжёлыми, с шершавой кожурой и тёплым боком.

Их привозили на ярмарку в плетёных корзинах, и весь центр — от площади до старого моста — пропитывался этим запахом. Яблоки, корица, дым от жаровен с каштанами, мокрый асфальт после утреннего дождя.

Анфиса стояла у прилавка с медовыми пряниками и считала до десяти. Потом ещё раз. Потом сбилась и начала заново. Трое детей, трое несносных сыновей приучили Анфису к терпению, но справляться с эмоциями иногда было очень сложно.

Например, как сейчас.

— Мам, а если купить три, то четвёртый бесплатно? — спросил Костя.

— Нет, там написано «три по цене двух», — ответил ему Гриша и дёрнул брата за рукав. — Читать надо.

— Я читал! Там написано «три по цене двух», но если попросить, то можно и четвёртый.

— Нельзя.

— Можно!

— Нельзя!

Анфиса закрыла глаза. В голове суетились мысли.

Она любила своих сыновей. Любила больше жизни. Но иногда, вот в такие моменты, когда они синхронно тянули её в разные стороны, она мечтала о наушниках с шумоподавлением и о чашке кофе в одиночестве. Желательно на необитаемом острове.

— Мальчики, — сказала она, открывая глаза. — Мы уже купили пряники. Два. По одному каждому. Если вы сейчас же не отпустите мой рукав, я позвоню папе, и он расскажет вам, что бывает с детьми, которые спорят на ярмарке.

Близнецы переглянулись. Угроза была пустой — папа их обожал и никогда в жизни не сказал бы им дурного слова, — но тон у мамы был такой, что лучше было не проверять.

Они отпустили рукава. Анфиса выдохнула.

Ей было тридцать восемь. В зеркале она видела женщину с усталыми глазами и красивой улыбкой, которая появлялась всё реже — обычно по пятницам, когда они с Артёмом шли в кино и он брал её за руку, как в двадцать лет. Тогда она снова чувствовала себя не только мамой, не только женой, не только той, кто гладит рубашки и печёт пироги, а просто Анфисой. Женщиной. Своей.

Ярмарка шумела. Кто-то играл на гармони, кто-то торговал вареньем, кто-то уже нёс свой пирог к сцене, прикрывая полотенцем.

Анфиса тоже собиралась участвовать — её шарлотка стояла среди других конкурсных работ, и ждала своего часа.

Она пекла её каждый год. И каждый год занимала второе или третье место, потому что первое всегда забирала Полина Соловьёва — тихая женщина с печальными глазами, у которой, кажется, не было ни мужа, ни детей, только кухня и небольшой яблоневый сад.

— Анфиса!

Голос был звонкий и знакомый.

Анфиса обернулась и увидела Нину, которая шла к ней сквозь толпу, придерживая сумку с яблоками. Нина надела своё любимое пальто цвета горчицы и тёплый шарф, а её тёмные кудри выбились из-под берета и торчали в разные стороны.

— Я думала, ты уже ушла, — сказала Нина, подходя. — Мальчишки еще не свели тебя с ума?

— Стараются изо всех сил, — вздохнула Анфиса. — Они сейчас у прилавка с пряниками. Если повезёт, не подерутся.

Нина посмотрела на мальчиков, которые действительно стояли у прилавка и о чём-то оживлённо спорили с продавщицей, и улыбнулась.

Нина умела смотреть на детей так, что они сразу становились если не ангелами, то хотя бы людьми.

Это было её профессиональное — она работала учительницей младших классов на полставки и каждый день имела дело с двадцатью пятью такими же Костями и Гришами.

— Хочешь, я с ними поговорю? — предложила она.

— Ты волшебница?

— Я учительница.

Нина подошла к близнецам, присела на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне, и сказала что-то тихо. Мальчики выслушали. Потом кивнули. Потом взялись за руки — сами! — и вернулись к матери.

Анфиса смотрела на них с подозрением.

— Что ты им сказала?

— Что если они будут хорошо себя вести, то в кофейне «Тёплое место» им дадут по куску яблочного пирога. Бесплатно.

— Нина!

— Что? Я договорюсь с Марком. Он добрый.

Марк. Анфиса невольно улыбнулась.

Марк появился в городе весной — приехал откуда-то, снял комнату над кофейней и стал там пекарем. Ему было чуть за тридцать, у него были светлые волосы, которые он постоянно убирал со лба, и руки в муке.