Сергей Тимин
Человек, которого не было

От автора

Все персонажи, события, учреждения и населённые пункты в этой книге вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми и делами случайны.

Диссоциативное расстройство идентичности - реальный диагноз, признанный международными классификациями болезней. Работая над книгой, я старался обращаться с ним честно и точно, но эта книга - роман, а не медицинский источник. Если что-то в этой истории покажется вам знакомым по собственной жизни или жизни близкого человека - пожалуйста, поговорите со специалистом. Это не слабость. Это первая страница другой, лучшей истории.

С. Т.

Часть первая. Кража

Глава 1. Письмо

Письмо пришло на редакционную почту двадцать восьмого января, в четверг, между жалобой на нечищеный двор и пресс-релизом о фестивале валенок. Я бы его не открыл - у нас в «Ярославском курьере» такие письма называются «мой сосед экстрасенс» и пересылаются практиканту, - но в теме стояло всего четыре слова, и они были составлены как-то неправильно.

«Мой брат не он».

Не «мой брат невиновен». Не «помогите, беспредел». Именно так: мой брат не он.

Я открыл.

«Здравствуйте. Меня зовут Вера Соколова, я из Данилова. Пишу вам, потому что вы в декабре написали статью про интернат в Рыбинске и там было видно, что вы сначала разбираетесь, а потом пишете. У меня арестовали брата. Игорь Соколов, ему 38, он реставратор, работает при Крестовоздвиженской церкви, его там все знают, спросите любого. Говорят, он ночью залез в антикварный магазин на Пробойной и вынес икон и серебра на два миллиона. Его взяли на следующий день, камера его сняла, отпечатки его, всё его.

Я не буду вам писать, что он не мог. Я вам напишу то, что не написала следователю, потому что следователь после этого разговаривал со мной как с больной.

Мой брат иногда не он. Это началось ещё в детстве. Он может говорить другим голосом, ходить по-другому, курить, хотя Игорь не курит с армии. Один раз он при мне полчаса говорил как наша покойная бабушка. Не изображал. Говорил. Он потом ничего не помнит, и это не враньё, я его знаю тридцать восемь лет, когда он врёт, у него уши краснеют.

На записи с камеры человек в куртке Игоря идёт через зал магазина и что-то говорит прямо в объектив. Следователь показал мне три секунды без звука, я эти три секунды теперь вижу, когда закрываю глаза. Походка не его. Понимаете, я по походке брата в толпе на вокзале находила. Это. Не. Он.

А теперь самое страшное, из-за чего я вам пишу. Игорь в СИЗО. Адвокат по назначению говорит: признавайте вину, дадут меньше. А Игорь не может признать вину. Он не помнит той ночи. Вообще. Он мне сказал на свидании: Вера, я лёг спать во вторник, а проснулся в среду вечером, и между этим - ничего. И смотрел на меня так, как в детстве смотрел, когда мы в кладовке сидели. Я вам про кладовку не буду в письме, это при встрече.

Приезжайте, пожалуйста. Пока из него в суде не сделали вора, а из его головы - хитрость.

Вера».

Я перечитал письмо три раза. Потом встал, налил кофе из общего чайника, который у нас называется кофе из вежливости, вернулся и перечитал четвёртый.

Смотрите, я объясню, что меня зацепило, - это важно для всего, что случится дальше, а дальше случится полгода, которые поделят мою жизнь на до и после.

Мне сорок пять. Двадцать два из них я работаю в районной прессе, и у меня давно выработался иммунитет на чужую беду в письменном виде. Это не цинизм, это техника безопасности: если пропускать через себя каждое «помогите», к пятнице нечем будет писать про фестиваль валенок. Родственники арестованных пишут нам постоянно, и все письма похожи, как бланки: он не мог, его подставили, он самый добрый. Их можно понять. Им нельзя помочь.

Письмо Веры было другим. Она не писала «он не мог». Она писала: всё сходится, камера, отпечатки, куртка, - и вот именно поэтому что-то не сходится страшнее. Она предъявляла не алиби, а походку. Тридцать восемь лет знакомства с походкой.

И ещё кладовка. «Я вам про кладовку не буду в письме, это при встрече». Человек, который сочиняет, пишет наоборот: вываливает всё и сразу, с подробностями, с восклицательными знаками. Придержать главное - так делают те, кому главное больно.

Я ответил в тот же день. Написал честно: ничего не обещаю, статьи может не быть, приеду послушать.

Через два дня, в субботу, я ехал в Данилов на электричке, смотрел в окно на серый снег и думал, что зря еду. Забегая вперёд: я оказался прав и неправ одновременно. Статья из этого не получилась. Из этого получилась книга, которую вы держите в руках, - но между электричкой и первой её строчкой лежат шесть месяцев, одиннадцать тетрадей расшифровок, один суд, один рисунок цветными карандашами, который я до сих пор не могу разглядывать дольше минуты, и семь человек, которых я научился различать.

Все семеро жили в одном теле.

Тело звали Игорь Соколов, и в тот январский четверг оно сидело в СИЗО-1 города Ярославля и не помнило ночь со вторника на среду.

Глава 2. Вера

Данилов зимой - город, который экономит на всём, кроме снега. Вера встретила меня на перроне: маленькая, прямая, в пуховике цвета мокрого асфальта, из тех женщин, по которым сразу видно, что они всю жизнь были в семье за старшую, даже если родились младше.

- Вы моложе, чем на фотографии в газете, - сказала она вместо здравствуйте. - Это хорошо. Значит, фотография старая, значит, вы там давно работаете, значит, вас не выгнали. Пойдёмте, я чайник поставила.

Логика у неё была такая же, как походка: быстрая, экономная, без лишних движений.

Она жила в доме, который они с Игорем «делили, не деля»: полдома её с мужем, полдома брата. В его половине было прибрано, как в музее с одним смотрителем: стопки книг по иконописи, банки с кистями, на стене - фотография леса, снятая явно на плёнку. И запах: олифа, дерево, что-то церковное.

- Вот тут он живёт, - сказала Вера. - Живёт, а не жил. Вы в прошедшем времени про него не говорите, я от этого дуреть начинаю. Садитесь. Спрашивайте. Я знаю, что вы хотите спросить.

- Что я хочу спросить?

- Больной ли у меня брат. - Она поставила чашки, села напротив и положила руки на стол, как школьница. - Отвечаю: не знаю. Я сорок лет об этом думаю. Когда мы были маленькие, я думала, он придуривается. Потом думала - у него это нервное. Потом перестала думать, потому что жить-то надо. А теперь его посадят, и оказывается, надо было думать раньше.

Диктофон я тогда ещё не доставал. Об этом жалею до сих пор: первый рассказ Веры - самый цельный из всех, что я слышал, потом она уже говорила кусками, устав от собственной памяти. Восстанавливаю по записям, сделанным в электричке обратно.

Первое, что она вспомнила, было лето, ей десять, Игорю восемь. Они у бабушки в деревне под Даниловом. Игорь боится заходить в сарай - там темно и пахнет соляркой, - и вдруг однажды заходит сам, выходит с граблями и говорит сестре: «А чего там бояться-то, дурёха». Голос другой. Ниже. И слово «дурёха» - бабушкино, они сами так никогда не говорили. Вера тогда засмеялась: думала, брат бабушку передразнивает. Игорь посмотрел на неё пусто и спросил, почему она смеётся. Он не помнил ни сарая, ни граблей, ни «дурёхи».

- Я это на сто раз прокрутила, - сказала Вера. - Знаете, что самое странное? Грабли. Он их принёс, потому что бабушка просила грабли. Не он просил. Ему-то они зачем. Он как будто сходил туда за неё.

Дальше - больше, но реже. Подростком Игорь иногда «уходил»: посреди разговора взгляд стекленел на две-три секунды, потом возвращался, но разговор приходилось начинать заново - он терял нитку. В шестнадцать он однажды подрался на танцах - Вера говорила «подрался», потом поправилась: «дрался так, что его вчетвером оттаскивали, а он худой был, как жердь». Наутро у него были разбиты костяшки, и он спросил у Веры, откуда. Не в смысле «сделал вид». Спросил и стал ждать ответа.

- А родители? - спросил я.

Вера долго молчала. Потом сказала:

- Вот про родителей мы сейчас говорить не будем. Не потому что секрет. Потому что если я про отца начну, я вам про Игоря не доскажу. Отец умер в девяносто девятом, и я вам одно скажу, а вы как хотите понимайте: на похоронах Игорь был спокойный, как никогда в жизни. Ему семнадцать было. Стоял у гроба и улыбался. Тихо так. Я тогда чуть не умерла от стыда перед людьми. А сейчас думаю - это не он улыбался.

- А кто?

- Вот вы у него и спросите. - Она встала и начала мыть чашки, хотя чашки были чистые. Спиной ко мне сказала: - К нему в среду можно. Я вас запишу как помощника адвоката, Сергеевна сделает. Только я вас прошу. Он же не знает, что я вам про всё это написала. Вы с ним просто поговорите сначала. Про иконы его спросите, про работу. Он вам сам покажет. Оно всегда само показывается, когда ему страшно. А в СИЗО ему страшно.

Уже в дверях, когда я наматывал шарф, она вдруг взяла меня за рукав - первый и последний раз за все полгода, она не из тех, кто трогает людей, - и сказала то, ради чего, я думаю, и писала письмо:

- Дмитрий Андреевич. Я не дура и не блаженная. Я понимаю, как это звучит. Может, врачи скажут - болезнь, может - скажут, придуривается, я всё приму. Я одного боюсь. Что никто даже смотреть не станет. Что все решат, что смотреть не на что: вот камера, вот отпечатки, вот срок. А там есть на что смотреть. Там, внутри него, кто-то маленький сидит и ждёт, пока его найдут. Всю жизнь ждёт. Я не сумела. Я близко, мне нельзя, об меня оно ранится. Найдите вы.

В электричке я записал этот монолог, потом долго смотрел на слова «об меня оно ранится» и думал, что женщина из Данилова, не читавшая ни одного учебника психологии, только что сформулировала то, за что специалисты платят десятью годами образования.

В среду я поехал в СИЗО.

Глава 3. Комната для свиданий

СИЗО-1 города Ярославля снаружи выглядит как старая крепость, потому что это и есть старая крепость: стены восемнадцатого века, поверх - колючая проволока века двадцать первого. Внутри пахнет хлоркой, сырой штукатуркой и ожиданием.

Адвокатесса, которую Вера называла Сергеевной, оказалась усталой женщиной с портфелем, державшимся на одной живой молнии. По дороге она провела мне инструктаж, весь состоявший из одной фразы:

- Вы помощник, вы молчите, вы записываете. Заговорит с вами - отвечайте коротко. И это. - Она притормозила. - Вера вам рассказала про его... особенности?

- В общих чертах.

- Ну вот и держите себя в руках, когда черты перестанут быть общими.

Комната для свиданий была маленькая: стол, привинченный к полу, три стула, лампа дневного света, из которой жизнь ушла наполовину - она мигала с одного края, как нервный тик. Игоря привели через десять минут.

Первое впечатление: какой же он аккуратный. Даже здесь, в застиранной робе, он выглядел как человек, который извиняется перед миром за то, что занимает в нём место. Сел ровно, руки сложил на столе, как на парте. Лицо усталое, немолодое, с той особой серостью, которую даёт СИЗО, но глаза - внимательные и очень ясные. Он был похож на сельского учителя, который сорок лет отработал в школе и так и не научился повышать голос.

- Игорь Валентинович, это Дмитрий Андреевич, он мне помогает, - сказала Сергеевна. - Поговорим про ходатайство.

Минут двадцать шёл обычный юридический разговор. Я записывал и смотрел. Игорь отвечал тихо, по делу, дважды извинился, что «создаёт всем столько работы». Про ночь кражи сказал то же, что сестре: лёг во вторник около одиннадцати, проснулся в среду в семь вечера. На вопрос, бывало ли с ним такое раньше, ответил не сразу.

- Бывало, - сказал он и посмотрел на свои руки. - Провалы. С детства. Я к ним привык, я с ними умею. Записки себе оставляю, будильники ставлю, у меня система. Просто такой длинный - давно не было. И чтобы после него вот так просыпаться... - он повёл подбородком, обозначая камеру, стены, всё это, - такого не было никогда.

- Вы обращались к врачам? - спросил я. Сергеевна глянула на меня, но не одёрнула.

- В девятнадцать лет. Мне написали «астено-невротический синдром» и выписали глицин. - Он улыбнулся одними углами губ. - Я потом ещё раз ходил, в тридцать. Доктор сказал: у вас переутомление, вы слишком много работаете. Я перестал ходить. Неудобно занимать людей собой.

Вот это «неудобно занимать людей собой» я подчеркнул в блокноте два раза. Потом, месяцы спустя, Архивист скажет мне, что эта фраза - фундамент всей конструкции. Но до Архивиста было ещё далеко.

А потом Сергеевна достала из портфеля распечатку - кадр с камеры магазина. Положила на стол, повернула к Игорю:

- Следствие будет предъявлять это. Посмотрите внимательно ещё раз. Может, вспомните хоть что-то. Одежда ваша?

И тут случилось то, ради чего Вера посылала меня в эту комнату, - только я оказался к этому не готов, хотя готовился неделю.

Игорь посмотрел на снимок. Секунду он был прежним - учитель, парта, извиняющиеся плечи. Потом у него изменились глаза. Я не могу описать это лучше, хотя видел потом десятки раз: как будто за окнами дома, не меняя самого дома, включили свет в другой комнате. Взгляд стал быстрым, оценивающим, чуть насмешливым. Спина распрямилась - не выпрямилась, а именно распрямилась, свободно, как у человека, который в этой комнате главный. Он взял распечатку со стола - Игорь до этого ни разу не потянулся ни к одному предмету - повертел, посмотрел на просвет, будто проверял купюру.

- Ну снимок и снимок, - сказал он другим голосом. Ниже на полтона, быстрее в полтора раза, с ленцой. - Качество, конечно, помойка. Такое в суд понесут? Смешно.

- Игорь Валентинович... - начала Сергеевна ровным, слишком ровным тоном.

- Да ладно вам, Ирин-Сергевна, какой я вам Валентиныч, - он усмехнулся, положил снимок, откинулся на стуле и посмотрел на меня. В упор. С весёлым любопытством, как на нового человека в компании. - О. А это у нас кто? Писатель?

- Журналист, - сказал я. Горло было сухое.

- Ну да, ну да. Журналист. - Он покивал с видом человека, которого не проведёшь. - Верка написала, да? Узнаю почерк. Слушай, журналист, я тебе сразу скажу, чтобы ты время не терял. - Он наклонился вперёд, доверительно понизив голос. - Тихоня этот, которого ты тут слушал, - он не брал. Он вообще брать не умеет, он извиняется, когда его в автобусе толкают. Я тоже не брал, у меня в ту ночь... - он вдруг осёкся, коротко глянул куда-то влево, словно его окликнули, и закончил уже без улыбки: - Короче. Никто из наших не брал. А вот кто нас туда привёл - это вопрос интересный. Ты его копай. Только копай снаружи, понял? Внутрь не лезь. Внутри без тебя тесно.

- Кто - вы? - спросил я. Это был непрофессиональный вопрос, первый пришедший, но другого у меня не было.

Он посмотрел на меня три долгие секунды, и в этих глазах было что-то среднее между насмешкой и проверкой.

- Марк, - сказал он. - Запиши, журналист, а то вас там много будет, запутаешься. Ма-эр-ка. Как евангелиста, только наоборот.

Лампа мигнула. Он моргнул, повёл плечами, как от сквозняка, - и за столом снова сидел Игорь. Ссутуленный, с руками на парте. Он посмотрел на распечатку, которая теперь лежала ближе к нему, чем раньше, и я увидел, как по его лицу прошла тень стыдного узнавания - так смотрит человек, обнаруживший, что во сне ходил по квартире.

- Простите, - сказал он тихо. - Я, кажется, опять... отсутствовал. Долго?

- Минуты полторы, - сказала Сергеевна.

- Я что-нибудь... я никого не обидел?

Ему никто не ответил. Он кивнул, как будто молчание было привычным ответом, и аккуратно, двумя пальцами, отодвинул от себя снимок.

Обратно мы с Сергеевной шли через три поста молча. Уже на улице, закуривая, она сказала:

- Вот так. И заметьте: следователю он этого не показывает. Следователь его видел четыре раза - тихий, подавленный, всё. А тут вы пришли, новый человек, Верин человек, - и пожалуйста, выход к публике. - Она затянулась. - Знаете, что меня пугает, Дмитрий Андреевич? Не то, что их там несколько. А то, что этот, который Марк, - он ведь нас предупредил. «Копай, кто привёл». Значит, он что-то знает. А тихий - не знает. И как, скажите мне, защищать человека, если знает один, а сидеть будет другой?

Я ехал домой в темноте и думал две мысли одновременно. Первая была профессиональная и стыдная: это лучший материал, который попадал мне в руки за двадцать два года. Вторая была человеческая, и она пересиливала: «я никого не обидел?» - спросил человек, очнувшийся в комнате, где полторы минуты хозяйничал кто-то другой. Он не спросил «что я говорил» или «что теперь будет». Он спросил, не обидел ли кого.

Сорок лет человек живёт с провалами во времени, с чужими голосами в собственном горле, с системой из записок и будильников - и главный его страх на выходе из провала: не обидел ли он кого-нибудь.

Дома я открыл ноутбук и завёл файл. Назвал его честно: «Соколов. Я ничего не понимаю».

Это было третье февраля. До суда оставалось четыре с половиной месяца.

Глава 4. Правила игры

Дальше нужно короткое отступление, без него будет непонятно всё остальное.

Вернувшись из СИЗО, я сделал то, что делает любой журналист, увидевший невозможное: полез читать. Две недели я жил в режиме «днём газета, ночью диссоциация». И почти сразу упёрся в развилку, которая определила всю эту книгу.

Про множественную личность пишут двое: Голливуд и учёные. Голливуд рассказывает про демонов, маньяков и супергероев. Учёные - скучнее и страшнее.

Если сжать прочитанное до пяти пунктов, получится вот что. Я записал их тогда на карточке и повесил над столом, чтобы не съезжать в кино. Привожу как есть.

Первое. Диссоциативное расстройство идентичности - не выдумка и не мода. Оно в международной классификации болезней, им занимаются серьёзные клиники, по нему есть десятилетия наблюдений. Оно редкое, его сложно диагностировать, вокруг него идут настоящие научные споры - но спорят о границах и критериях, а не о том, «бывает или нет».

Второе, самое важное. Это не «в человека кто-то вселился». Это наоборот: человек не собрался. Психика ребёнка - не монолит, она складывается из состояний, как дом из кирпичей: вот я играющий, вот я испуганный, вот я с мамой, вот я один. В норме между кирпичами нарастает раствор - единая память, единое «я». Но если в самые ранние годы ребёнка регулярно накрывает невыносимое - такое, от чего некуда убежать, потому что бежать некуда и не на чем, ноги ещё коротки, - психика делает единственное, что умеет: не строит перегородки заново, а оставляет стены глухими. Страшное запирается в отдельной комнате вместе с тем «я», которое его пережило. Дом стоит. В доме можно жить. Просто в нём есть комнаты, куда хозяин не заходит и ключей от которых у него нет.

Третье. Личности - или, как говорят специалисты, идентичности, части - это не актёрские роли и не костюмы. У них может быть разный возраст, разная память, разные вкусы, разная осанка и разное давление, что уже совсем не объяснить притворством. Но они не отдельные души. Они - осколки одного человека, каждый из которых забрал себе кусок работы: этот хранит страх, этот умеет злиться, этот очаровывает чужих, этот укладывает спать. Система. Слово казённое, но точное: не толпа в теле, а именно система, со своей логикой, иерархией и техникой безопасности.

Четвёртое. Переключения запускаются не по расписанию, а по триггерам: запах, звук, интонация, тип ситуации. Что-то снаружи рифмуется с тем, что заперто в комнате, - и к двери выходит тот, кто умеет с этим обращаться. Со стороны это выглядит как каприз или спектакль. Изнутри это пожарная сигнализация: она не спрашивает хозяина, включаться ли.

И пятое, которое я тогда подчеркнул трижды и к которому мы ещё вернёмся в самом тяжёлом месте этой истории. Такая архитектура не возникает от разовой беды и не возникает во взрослом возрасте. Она строится годами и только в детстве, когда «я» ещё мягкое. Проще говоря: если перед вами взрослый с настоящей, невыдуманной множественностью - вы смотрите на человека, чьё детство было устроено так, что расколоться было умнее, чем остаться целым.

Психика не ломается как попало. Она ломается грамотно. Это самое честное, что я могу сказать про то, что увидел за полгода.

Была и шестая запись на карточке, уже не из книг. После второй поездки в СИЗО я нашёл в Ярославле психиатра - назову её Анной Михайловной, она согласилась консультировать меня только на условиях анонимности и с оговоркой, которую я обязан здесь повторить: «Заочно я не диагностирую. Я объясняю вам, как это устроено в принципе. Что там у вашего Соколова - решит экспертиза».

Так вот, шестую запись я сделал после первого же разговора с ней. Я спросил: как отличить настоящее от симуляции? Ведь человеку, которому светит срок, выгодно изображать.

Анна Михайловна ответила не сразу.

- Симулянт, - сказала она, - играет на публику и переигрывает. Он покажет вам самое эффектное: голоса, страшные глаза, «во мне живёт зверь». И он всегда помнит, что показывал, - ему же надо держать легенду. А настоящие... - она поискала слово, - настоящие стесняются. Понимаете? Они всю жизнь это прячут. Для них каждый провал - позор, каждое переключение на людях - катастрофа. Симулянт хочет, чтобы вы увидели. Больной хочет, чтобы вы не заметили. Если ваш Соколов сорок лет строил систему из будильников и записок, чтобы никто ничего не узнал, - это очень плохая стратегия для симулянта. И очень типичная - для настоящего.

Я вспомнил «я никого не обидел?» и промолчал.

- И ещё, - добавила она. - Вы там надолго застрянете, я по вам вижу. Так вот, правило вам, журналисту, одно, но железное: не вы решаете, с кем говорить. Они решают. Не вызывайте никого, не просите «а покажите мне того, который». Это не зоопарк. Придут те, кто сочтёт нужным, и тогда, когда сочтут. Ваша работа - быть человеком, к которому не страшно выходить.

Забегая вперёд: это оказалось самым трудным заданием из всех, что я получал в профессии. Быть человеком, к которому не страшно выходить, - это вам не вопросы по бумажке задавать.

Экспертизу тем временем назначили на апрель. Сергеевна выбила ходатайство о стационарной - не десять минут разговора, а три недели наблюдения в отделении. Следователь не возражал, и меня это, помню, удивило. Потом перестало удивлять: он был уверен, что экспертиза закроет вопрос в его пользу. Камера, отпечатки, куртка. Какая разница, сколько человек в голове у того, кто на камере.

А я стал ездить в СИЗО каждую среду. Помощник адвоката, блокнот, диктофон, разрешённый со второго раза.

И среды пошли странные.

Глава 5. Следователь

Прежде чем рассказывать про среды, надо рассказать про дело. Без этого половина книги повиснет в воздухе, а половина - в недоумении.

Следователя, который вёл дело Соколова, звали Аркадий Викторович Завьялов. Мне его описывали по-разному. Вера - «тот, который со мной как с больной». Сергеевна - «нормальный мужик, работяга, у него таких дел вагон». Сам я увидел его в середине февраля, когда Сергеевна, устав от моих расспросов, сказала: «Хотите понять, что там происходит? Сходите и посмотрите. Только не мешайте, а то он вас выгонит, а мне ещё с ним работать».

Кабинет был обычный: стол, сейф, папки, календарь с полугодовой давностью, чайник, который Завьялов выключил и включил дважды за сорок минут, потому что не доверял ни одному делу настолько, чтобы о нём забыть. Сам Завьялов был немолод, гладко выбрит, в форменной рубашке с иголочки, и говорил со мной устало-терпеливо - так объясняют очевидное человеку, которому всё равно придётся объяснять дважды.

- Вы из газеты, - сказал он, листая мой блокнот взглядом, не касаясь. - Я про вас знаю. Вы с адвокатом приходили. Так вот, Дмитрий Андреевич, у меня к вам просьба, чисто человеческая: не пишите вы про множественные личности. Не надо. Я вам сейчас объясню, почему, а вы решите сами.

И объяснил. Я постараюсь передать честно, потому что, как ни странно, это была самая складная речь из всех, что я услышал за то полугодие, - и она была неправильная целиком, от начала до конца. Но неправильно она была не от глупости. От аккуратности.

Дело, по словам Завьялова, было из тех, что следователи называют «без фантазии». В середине декабря, ночью, в антикварную лавку на Пробойной проникли через служебный вход. Сработала сигнализация - не сразу, к утру позвонил хозяин. Камера в малом зале писала. На записи - человек в приметной рыжей куртке с заплатой на локте. Отпечатки - в торговом зале, в подсобке, на витрине. Похищенное нашли на следующий день в хозяйственной постройке по месту жительства подозреваемого: под верстаком, прикрыто тряпкой. Куртка висела в прихожей, в кармане - осколок витринного стекла.

- Вы понимаете, какая это редкость? - Завьялов даже оживился, как оживляются мастера, показывая удачную работу. - Обычно хоть что-нибудь да не сходится. Алиби, свидетель, путаница со временем, вещь не та. Здесь сходится всё. Я двадцать лет работаю, у меня таких дел три. И во всех трёх, заметьте, обвиняемый в итоге признался. Потому что когда человеку кладут на стол всё, он перестаёт упираться. Это не давление, Дмитрий Андреевич. Это арифметика.

Я спросил, что он говорит о провалах в памяти. Завьялов не рассердился - он именно что устал.

- Он это и мне говорил. На первом допросе. Я его тогда спросил прямо: вы отрицаете, что заходили в магазин? Он говорит: я этого не помню. Не «не заходил», понимаете разницу? А «не помню». Это позиция, Дмитрий Андреевич, это тактика защиты, так работают с адвокатом. А потом он неделю сидел и думал - и придумал себе целую историю. Сестра его, кстати, тоже придумала, вы уж не обижайтесь. Родственники всегда придумывают, это не от злости, это от любви: человек же не может просто взять и украсть, значит, его заставили, значит, он был не в себе.

- Он и до этого, по словам сестры...

- Сестра его приходила, - перебил Завьялов, и тут впервые за разговор в голосе прорезалось что-то живое, даже досадливое. - Приходила четыре раза. Первый - с бумагами. Второй - с валерьянкой. Третий - с рассказом про то, что брат у неё с детства «не свой бывает», про бабушку, которая в нём говорила. Я её выслушал. Двадцать минут. Выпил с ней чаю, потому что она плакала. А потом сказал: Вера Валентиновна, идите к психиатру. Не потому что вы больная. Потому что вашему брату нужен врач, а не следователь, а мне нужен ответ на один вопрос: он брал или не брал. Вот и всё. Она потом на вас в газету и написала, я знаю. Она на меня обижена. Она думает, я её не слушал.

Он помолчал и добавил тише:

- Я слушал. У меня тоже брат был. Умер в девяносто четвёртом. Так что я её слушал, Дмитрий Андреевич, - я просто не могу в постановление вписать бабушку.

Вот тут я, признаюсь, почувствовал к нему уважение - короткое, неудобное, из тех, которые потом мешают писать. Завьялов не был злодеем. Он был хорошим ремесленником, у которого в руках оказалась деталь не его профиля. Он честно пытался её обточить под свой чертёж, и когда деталь не точилась, он списал её в брак - без злости, с чистой совестью.

Я спросил про признание. Про то, о чём писала Вера: «признавайте вину, дадут меньше».

Завьялов пожал плечами.

- Это закон, а не моя прихоть. Особый порядок - треть от верхнего предела, а в его случае, с характеристикой, с церковью этой, с первой судимостью - реально года два-два с половиной. А если упираться и дойти до суда да получить по полной - там другой разговор. Я ему это объяснил. Не раз. Он вежливо слушает, кивает, извиняется, что «создаёт столько работы», и говорит: не могу. - Завьялов впервые за разговор усмехнулся. - Вы знаете, что он мне ответил, когда я его в последний раз спросил? Он сказал: Аркадий Викторович, если я признаюсь, то получится, что я это сделал. А я этого не делал. И я не знаю, как это объяснить.

Следователь выключил наконец чайник, сел, сложил руки на папке - и сказал то, что я потом вспоминал чаще всего, потому что в этой фразе, как в капле, сидело всё дело, только никто не посмотрел на неё под нужным углом:

- Вот и я не знаю, Дмитрий Андреевич. Двадцать лет не знаю. У меня в кабинете сидит человек, у которого на руках кровь от витрины, в кармане стекло, в сарае товар на два миллиона, - и он смотрит мне в глаза и спрашивает, не случилось ли чего с сестрой, пока его везли. Я таких глаз не видел. И что мне с ними делать, я не знаю.

Я спросил последнее - про экспертизу. Психиатр Соколова осматривал ещё в декабре, амбулаторно, десять минут в кабинете. В заключении стояло: «данных за психическое расстройство, исключающее вменяемость, не выявлено». Завьялов сказал, что так и будет, что адвокаты теперь добиваются стационарной и он, скорее всего, не станет возражать.

- Пусть посмотрят, - сказал он. - Мне не жалко. Три недели в отделении - и вернётся к нам обычный человек, который перестанет выдумывать. Вы думаете, мне это надо, возиться? У меня дел сорок.

Я шёл из следственного отдела по февральской слякоти и думал странную мысль, которую тогда не смог бы сформулировать, а сейчас могу. Дело Соколова было составлено безупречно. Протоколы, осмотры, экспертиза, показания. В деле высказались все: потерпевший, соседи, сестра, участковый, эксперт, сам обвиняемый. Дело было похоже на многоголосый хор.

Не хватало в нём одной вещи, и я понял, какой, только спустя четыре месяца, когда услышал её названной вслух другим человеком: в этом деле не было вопросов. В нём были ответы - ровные, аккуратные, уложенные в стопку. Ни одного вопроса следователь Соколову не задал. Ни одного - такого, на который нельзя было бы ответить «да» или «нет».

Через неделю Сергеевна дала мне почитать протокол первого допроса - тот самый, декабрьский, четырёхчасовой. Я приведу из него несколько строк, потому что бумага, как выяснилось, умеет говорить правду даже тогда, когда её составляют, чтобы доказать обратное.

Следователь Завьялов задавал вопросы правильно, по учебнику, и я бы на его месте задавал те же. «Подтверждаете ли вы, что ночью такого-то числа находились в помещении магазина?» - «Нет. Я этого не помню». «Отрицаете ли вы факт своего присутствия?» - «Нет. На записи я. Как я туда попал, я не знаю». «Куда вы сложили похищенное?» - «Я не похищал. Вещи в сарае я обнаружил утром». «Объясните, каким образом в вашем сарае оказалось имущество потерпевшего». - «Не могу».

Дальше следователь, надо отдать ему должное, задал единственный правильный вопрос за весь допрос: «Имеются ли у вас заболевания, влияющие на память?» И получил ответ, который стоило бы вынести в эпиграф: «Есть провалы с детства. Я обращался, мне написали астено-невротический синдром. Я могу объяснить подробно, если вы хотите».

В протоколе после этого стоит одна строка: «С моих слов записано верно». Подробностей нет. Не захотел - не записали.

И вот деталь, которую я заметил, только перечитав протокол во второй раз, - и после которой мне стало физически нехорошо. За четыре часа допроса Соколов И. В. восемь раз извинился. Извинился за то, что не помнит; за то, что «создаёт столько работы»; за то, что долго думает над ответами; за то, что не может помочь следствию; за то, что у сестры из-за него поднялось давление; за то, что его показания «получаются путаные»; за то, что просит воды; и ещё раз, в самом конце, - «за всё».

В характеристике, составленной по итогам допроса, значилось: «В ходе производства следственных действий вёл себя неадекватно: неоднократно приносил извинения, не относящиеся к существу задаваемых вопросов».

Я показал эту строку Анне Михайловне. Она прочитала, сняла очки и сказала:

- Восемь извинений за четыре часа. Вы знаете, как это называется в психиатрии? Никак. Это не симптом. Это выученное поведение человека, который с детства усвоил: занимать место в мире можно только извиняясь. Ваш следователь зафиксировал не неадекватность, Дмитрий Андреевич. Он зафиксировал, что человека сорок лет били за то, что он есть. Только в протокол это вписывается как «неадекватно». В этом, если хотите, и состоит разница между законом и жизнью.

Спустя месяц после этого разговора Сергеевна добилась стационарной экспертизы. Завьялов не возражал, как и обещал. Я думаю, он до последнего был уверен, что делает добро: отправляет человека лечиться от выдумки, чтобы потом спокойно отправить его отбывать.

А в среду, десятого февраля, я второй раз вошёл в комнату для свиданий - и впервые остался там наедине с Игорем Соколовым. Сергеевна опоздала на сорок минут, и эти сорок минут оказались важнее многих часов, проведённых в кабинете Завьялова.

Глава 6. Провалы

Сергеевна опоздала на сорок минут - застряла в суде, - и конвойный, приведя Игоря, буркнул: «Ждите, раз пришли» - и ушёл. Мы остались вдвоём в комнате с привинченным столом и мигающей лампой.

Я помню, как Игорь сел, аккуратно разложил на столе руки и сказал:

- Вы не волнуйтесь. Я могу посидеть молча. Я умею.

И это было так невыносимо - взрослый человек, предлагающий незнакомцу своё молчание как услугу, - что я нарушил первую же инструкцию Сергеевны и заговорил первым, не по бумажке, не про ходатайства.

- Игорь Валентинович. Расскажите мне сами. Как вы живёте.

Он посмотрел на меня с тем выражением, с каким смотрят на человека, задавшего вопрос не из того списка. Потом подумал - и, видимо, решил, что раз список не тот, то и отвечать можно не по списку.

- Я расскажу, - сказал он. - Только вы записывайте, а то я путаю. У меня с датами плохо по понятной причине.

И рассказал. Я привожу этот разговор почти целиком, потому что из всего, что я услышал за полгода, он - фундамент. Всё остальное, включая суд, выросло из этих сорока минут.

Провалы начались, когда ему было семь или восемь - он не помнит точно, потому что не помнит и самих провалов. Выглядело это так: он стоит в очереди в школьном буфете - и вдруг стоит на улице, у забора, и в руках у него портфель, а в кармане чужая монета. Или: учительница спрашивает его у доски - и он слышит её голос уже из коридора, идущим, и не понимает, почему он идёт.

- Первое время я думал, что я засыпаю на ходу, - говорил он. - Дети же не знают слова «провал». Я думал, все так живут. Потом понял, что не все, - и перестал рассказывать. Это, знаете, быстро понялось. Один раз рассказал - надо мной полкласса смеялось. Второй раз - к директору вызвали, сказали, что я выдумываю, чтобы с уроков уходить. Я решил: значит, надо так устроить, чтобы никто не замечал.

И устроил. Системе, по его прикидке, было лет тридцать пять. Состояла она из трёх частей.

Первая - записки. Писать себе записки он начал в пятом классе. Сначала простые: «Ты в школе. Урок математики. Не пугайся». Потом длиннее. Со временем записки превратились в целую переписку с самим собой: где он, что делает, кому что обещал, где ключи, сколько денег в кошельке и откуда они.

- Я вам покажу. - Он достал из кармана робы сложенный вчетверо листок и развернул. Почерк был мелкий, аккуратный, с наклоном влево. Текст гласил: «Игорь. Ты в СИЗО, камера 43. Это правда, но это ненадолго, Вера занимается. Сегодня среда. У тебя есть разговор с помощником адвоката, он хороший, не бойся. Деньги в передаче. Носки надень шерстяные, ноги зябнут». Внизу, после пустой строки, другим почерком - тем самым, ниже на полтона, с ленцой, - было приписано: «Носки надень, он дело говорит. М.»

Я поднял глаза. Игорь смотрел на листок так, как смотрят на чужую записку, найденную в собственном кармане.

- Это не я, - сказал он тихо. - Это он. Который тогда выходил, в первый раз, при вас. Он мне... подкидывает иногда. Редко. Раньше не подкидывал. - Он аккуратно сложил листок. - Я его не знаю. Я знаю, что он есть. Я с восемнадцати лет знаю, что там, - он тронул пальцем висок, - кто-то есть. Но я сорок лет делал вид, что мне кажется. Понимаете? Сорок лет. Потому что если не кажется - то что со мной. Тогда я не человек, а... я не знаю кто.

Вторая часть системы - будильники. Их у него было четыре: в телефоне и трое часов. Будильник звонил каждые три часа и задавал один вопрос голосом Веры - она записала ему по его же просьбе: «Игорь, ты где?» Он должен был ответить вслух. Если не помнил, где, - смотрел записку.

- Глупо звучит, - сказал он извиняющимся тоном. - А работает. Я за пятнадцать лет ни разу... ну, почти ни разу не попал в неприятность. Один раз только, в две тысячи восьмом, проснулся в чужом подъезде с чужой собакой. Собака была хорошая, я её потом хозяевам вернул, мы даже подружились с хозяевами. - Он позволил себе усмешку. - Я всю жизнь так живу, Дмитрий Андреевич. Как дежурный на посту. Каждые три часа - проверка. Не потому что боюсь провалов. Провалы-то ладно, они тихие. Я боюсь, что я в это время сделаю.

И вот здесь я задал вопрос, который должен был задать через четыре месяца и который, будь он задан тогда вовремя, сократил бы эту историю наполовину. Я спросил: а что вы делаете, когда просыпаетесь и не помните?

Игорь ответил не задумываясь:

- Первое - смотрю, не обидел ли я кого.

- Как это?

- Ну... - он растерялся, что вопрос требует объяснения. - Смотрю на руки. Не битые ли. Смотрю, не чужое ли что в карманах. Звоню Вере - не случилось ли у неё чего. Звоню отцу Андрею - нет ли жалоб в мастерской. Если всё тихо - значит, тихо. - Он пожал плечами. - Я же не знаю, что я могу. Я не знаю, что они могут. Мне же не у кого спросить.

Третья часть системы была самая простая и самая страшная: он выстроил себе жизнь, в которой нечему случиться. Никаких компаний, никакого алкоголя - «после армии ни капли, потому что я не знаю, кто во мне пьёт», никакой езды за рулём, кроме как до мастерской и обратно. Один и тот же маршрут тридцать лет. Работа руками, где провал на полчаса означает лишнюю ошкуренную планку, а не чужую беду.

- А теперь, - сказал я, - про декабрь.

Он кивнул. Рассказывал ровно, без надрыва, как человек, который пересказывал это себе самому сто раз и так и не досказал.

Во вторник он лёг около одиннадцати. Помнил, что читал перед сном - книгу по истории иконописи, помнил даже страницу, потому что загнул уголок. Помнил, что думал про заказ: Гельман привёз на прошлой неделе крест напрестольный, работа на месяц.

- Я даже подумал перед сном: завтра встану пораньше, покараю себя за лень и начну. Это я так шутил, про «покараю». У меня юмор такой. - Он посмотрел на меня и вдруг добавил: - Вы не думайте, я не жалуюсь. Я просто объясняю, что было в голове у человека, который лёг спать. Он не собирался никуда идти. Он собирался встать в шесть.

Проснулся он в среду, в семь вечера, на своей кровати, одетый. Правая рука болела: ссадины на костяшках, запёкшаяся кровь. Куртки на вешалке не было - она нашлась потом, в прихожей, на полу. Пахло от неё холодом, бензином и чем-то ещё, чего он не назвал, потому что не знает названия: так пахнет старый магазин, где много дерева и пыли.

- И знаете, что я сделал первым делом? - сказал Игорь. - Я пошёл смотреть записку. Ту, вечернюю, которую я всегда на столе оставляю: «Ты дома, всё нормально, ты пил чай, ты лёг спать». Я её пишу каждый вечер, двадцать лет. Так вот. - Он помолчал. - Её не было. Стол был пустой. А я никогда не забывал её написать. За двадцать лет - ни разу.

Он сел на кухне. Просидел, по его словам, «не знаю сколько». Потом пошёл в сарай - потому что всю жизнь, когда случалось непонятное, он шёл в сарай, там были инструменты и там он успокаивался.

- Открываю. На верстаке тряпка. Под тряпкой - иконы. Я, Дмитрий Андреевич, тридцать лет в этом ремесле, я икону от печати отличу с закрытыми глазами. Там были настоящие. Девятнадцатый век, две - восемнадцатый. Рядом самовар. Ложки. - Он говорил это всё тем же ровным голосом, и только пальцы, лежавшие на столе, слегка подрагивали. - И я стоял и думал одну мысль. Одну-единственную. Не «что это». А: «Значит, я всё-таки».

- Что - всё-таки?

- Значит, я всё-таки такой, - сказал он и впервые поднял на меня глаза прямо. - Сорок лет я строил, чтобы никто не заметил. Будильники, записки, маршруты. И вот. Значит, не помогло. Значит, я вор. - Он помолчал. - Я вам сейчас скажу странную вещь. Мне потом психиатр на экспертизе сказал, что так бывает, и я ей поверил, потому что она умная. Но в ту ночь я не чувствовал страха перед тюрьмой. Я чувствовал... стыд. Что я сорок лет врал людям, что я нормальный. Что вот оно, вылезло. Что Вера узнает.

Он не пошёл в полицию. Он это объяснил просто и, по-моему, исчерпывающе:

- Куда бы я пришёл? Здравствуйте, у меня в сарае чужие иконы, я не помню как. Вы бы меня послушали? - И, не дожидаясь ответа: - Я сидел всю ночь. Я думал, что делать. Я даже складывал вещи - думал, Веру спрятать, мало ли. К утру я решил, что пойду сам. В девять утра. Я даже побрился. - Он усмехнулся. - А в восемь сорок постучали.

Дальше было то, что я потом услышал от оперуполномоченного Костина с другой стороны: дверь открыл спокойный человек в свежей рубашке, предложил чаю, спросил, не случилось ли чего с сестрой, пока его везли, и ни разу не повысил голоса.

- Я потом всё думал, - сказал Игорь, - почему я чай предложил. Это же глупо. А потом понял: я всю жизнь так делаю. Ко мне приходят - я предлагаю чай. Это единственное, что я умею делать, когда страшно. - Он посмотрел на свои руки. - А они решили, что я наглый. Я по глазам видел: наглый вор, спокойный. Мне потом Вера сказала, что следователь её спросил: «Ваш брат всегда такой выдержанный?»

Я спросил про психиатра. Он рассказал, что врач приходил в изолятор, осмотр длился десять минут: «Откройте глаза. Следите за пальцем. Жалобы? Голова болит? Голоса слышите?»

- Я сказал: нет. Голосов нет. - Игорь сказал это с такой интонацией, что я не удержался:

- А они есть?

Он подумал дольше, чем думал до этого за весь разговор.

- Голосов - нет, - сказал он наконец. - Голоса - это когда чужие и в голове. А у меня... у меня как будто комнаты, Дмитрий Андреевич. Я не слышу, что там. Я только знаю, что там есть. И иногда оттуда выходят. - Он снова тронул висок. - И вот про это я не сказал. Потому что не знаю, как это называется. И потому что, если расскажу, меня признают сумасшедшим, а сумасшедших не выпускают. А у меня, между прочим, заказ на месяц стоит. Крест напрестольный. Человек ждёт.

Конвойный заглянул: Сергеевна приехала. Игорь поднялся и вдруг задержался - неловко, как задерживаются, когда хотят попросить и стесняются.

- Дмитрий Андреевич. Можно я вас попрошу? Вы ведь пишете, вам положено разбираться. - Он говорил в стол. - Найдите, как это называется. Вот это вот всё. Может, оно лечится. Может, это... - он поискал слово и выбрал самое осторожное из всех возможных, - может, это просто очень старая привычка. Я бы хотел знать. Не для суда. Мне для себя. Я сорок лет живу в доме, где половины комнат не знаю. Мне бы план дома. Хоть какой-нибудь.

Я сказал, что найду. И нашёл - вы помните, две недели спустя я сидел в библиотеке и конспектировал учебники, а потом нашёл Анну Михайловну.

А тогда, выходя из СИЗО, я записал в блокнот только одну фразу из тех сорока минут, и она потом вернулась ко мне в самом неожиданном месте этой истории:

«Я всю жизнь предлагаю чай, когда страшно».

Человек, которого учили, что страх надо переждать, досчитав до ста, - научился единственному доступному ему способу обращаться к миру: быть удобным. И мир сорок лет этим пользовался.

Часть вторая. Перекличка

Глава 7. Гоша

Расскажу теперь про среды. Их было четырнадцать, до самого суда, и я буду рассказывать не по календарю, а по людям - так честнее, потому что в моей памяти эти полгода разложены не по датам, а по лицам.

Первым - после Марка - мне показали Гошу. Слово «показали» здесь неправильное, никто мне его не показывал; правильнее сказать - при мне не успели спрятать.

Была седьмая или восьмая среда, конец марта. Мы сидели уже без Сергеевны - она приезжала через раз, убедившись, что «помощник» ведёт себя смирно. Игорь в тот день был разговорчивее обычного: рассказывал про работу, и я впервые видел, как он оживает. Он реставрировал икону начала девятнадцатого века, снимал поздние записи - это когда поверх старого образа в другие века писали новый, слой на слой.

- Понимаете, там под Николаем - другой Николай, - говорил он, и руки его двигались над столом, как над доской с иконой. - Старше на сто лет. Его закрасили не потому, что плохой. Просто время сменилось, захотели поновее. А он там, внутри, целёхонький. Моя работа - снять верхнее и не поранить нижнее. Миллиметр за миллиметром. Знаете, какое главное правило у реставратора? Не торопиться и не считать себя умнее тех, кто писал.