Куро тэнси

Чёрный ангел

Ночь клубящимся дымом ползла по небу, цепляясь спутанными прядями за пики небоскрёбов. Этот кипящий людской рой никак не желал стихать, отстаивая своё право на нескончаемый поток дел и задач. Голодным зверем холодная дымка жадно впивалась в светящиеся вены мегаполиса, выгрызая дневную жизнь, погружая Нью-Йорк в летаргию. Рёв двигателей становился всё тише, весёлые компании, подгоняемые алкоголем в крови, шумно обсуждали грядущие планы, время от времени замирая при звуках полицейских сирен. Разношёрстные домики, раскрашенные ночью в серый цвет, робко поглядывали друг на друга, пытаясь уловить в искусственном свете окон чью-то тайну.

Плотная пыльная ткань старательно скрывала от любопытных глаз содержимое маленькой тесной комнатки. Эти старые гобелены, выжженные солнцем и временем, — сложно понять, какого они были цвета лет десять назад, но с задачей своей справлялись отменно. Никто не мог видеть желтоватые стены, помутневшее зеркало и тусклый свет в прошлом шикарной люстры. Озорные лучики — электрические зайчики — бесновались на гладкой металлической поверхности, скользя по изогнутым смертельно опасным лентам. Перескочить на лежащий рядом матовый клинок не удавалось, да и незачем, им так весело щекотать лезвия катан, расцеловывая в извилистом хамоне* отражение утончённого девичьего стана. Разбросанная чёрная одежда бездонными дырами устилала вытертый ковёр.

Прерывистое дыхание гасило жалобный скрип софы, разбивалось о голые стены. Тонкие белые пальцы сжимали грубый, покрытый трещинами панцирь, красные губы скользили по холодной зелёной коже, оставляя жаркий след. Страстные порывы постепенно сменились нежными прикосновениями, сердца отбивали свой привычный ритм. Синие глаза отвели взгляд от манящих изгибов возлюбленной, принялись задумчиво рассматривать лепнину на сером потолке. Гладкие пряди пеплом рассыпались по жёсткому пластрону, уголок тонких губ мечтательно пополз вверх... Воцарившуюся идиллию разбила незамысловатая мелодия. Широкая ладонь накрыла назойливое устройство, оборвав надоедливый звук.

— Мне пора, — констатировал бархатистый баритон.

Глянцевый пепел сорвался с груди воина, резко ударил по щекам; губы, считанные минуты назад бывшие пьяняще нежными, изогнулись в хищном оскале, янтарь раскосых глаз грозился испепелить любовника.

— Тридцать минут, Лео, — прошипела девушка, указав пальцем на пузатый будильник, чинно тикающий на потёртой тумбе.