Дамир Янсуфин
Секрет хромого великана, или Урок для Его Сиятельства

Глава 1. О том, как Его Сиятельство решил развлечься за чужой счет

Утро в поместье графа де Ламбера начиналось одинаково — с чувства глубокого, почти священного недовольства.

Солнце, дерзко пробивавшееся сквозь венецианские шторы, осмеливалось тревожить покой его сиятельства. Граф поморщился, не открывая глаз. Мир за окном существовал лишь для того, чтобы доставлять ему неудобства. Слишком ярко. Слишком громко поют птицы. Слишком свежий воздух, пахнущий навозом с конюшен, — и это после того, как он лично распорядился высадить вдоль ограды жасмин!

— Камилл! — прохрипел он, не поворачивая головы. — Шторы.

Камердинер, материализовавшийся из тени с бесшумностью привидения, выполнил приказ. Граф медленно, с достоинством человека, несущего бремя древнего рода, приподнялся на подушках.

Его звали Анри-Клод-Филипп де Ламбер, и он был убежден, что Господь создал Францию для того, чтобы в ней жили такие, как он. Все прочие — купцы, крестьяне, лакеи, солдаты, женщины сомнительного поведения и уж тем более иностранцы — существовали лишь как декорации, пыль у подножия величественной статуи аристократии.

— Что у нас сегодня? — спросил он, принимая из рук Камилла чашку шоколада.

— Прибыл управляющий из западного крыла, ваше сиятельство. Докладывает о видах на урожай.

— Скука, — отмахнулся граф. — Пусть подождет.

— Еще... мужик какой-то у ворот.

Граф приподнял бровь.

— Какой мужик?

— Из дальних деревень, говорит, из Простоков. Лапти, тулуп... Просит дозволения осмотреть дворец.

— Осмотреть? — граф хмыкнул, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на предвкушение. — Осмотреть мой дворец?

Он отставил чашку и поднялся. День, обещавший быть тоскливым, внезапно подарил возможность развлечься.

В малом зале, куда впустили просителя, пахло воском и старым деревом. Граф устроился в кресле у камина, набросив на плечи бордовый халат с золотым шитьем, и велел привести мужика.

Тот вошел, и первое, что отметил граф, — звук шагов. Неровный, с прихрамыванием. Второе — рост. Мужик был высок. Пожалуй, даже слишком высок для простолюдина, словно природа ошиблась, отсыпав деревенщине лишние дюймы, предназначенные для благородных станов.

Одет он был отвратительно: потертый тулуп, из-под которого выглядывала грубая холщовая рубаха, на ногах — лапти, эти варварские плетенки, которые граф видел лишь на картинках в книгах о древних славянах. Лицо — загорелое, обветренное, но... граф невольно задержал взгляд. Что-то в этом лице было необычное. Глаза — серые, спокойные, без тени того подобострастного трепета, который обычно охватывал простолюдинов в присутствии его сиятельства.

— Ну-с, — произнес граф, откидываясь на спинку кресла. — Это ты, стало быть, из Простоков?

— Из Простоков, барин, — ответил мужик, и голос у него оказался глубокий, с хрипотцой, но не робкий. — Максимильяном кличут.

— Макси-миль-ян, — граф растянул имя, словно пробуя на вкус. — Ишь ты. А не жирно ли для лаптей-то? Может, лучше было бы Фомой или, скажем, Тихоном?

Мужик промолчал. В его серых глазах мелькнуло что-то, что граф не смог распознать. Ирония? Нет, не может быть. Простолюдины не способны на иронию, у них для этого слишком мало образования и слишком много грязи под ногтями.

— Ну и чего же тебе надобно, Максимильян из Простоков? — продолжал граф, поигрывая перстнем на мизинце. — Поглазеть на дворец? На хрустальные люстры? На позолоченную лепнину? Небось, в своей деревне и господского дома не видывал?

— Отчего ж не видывал, — спокойно ответил мужик, оглядывая зал. — Видывал. В Париже.

Граф замер. Перстень перестал вращаться на пальце.

— В Париже? — переспросил он, и в его голосе впервые прорезалась нотка неуверенности. — Ты? В Париже?

— И в Мадриде, — добавил мужик, разглядывая фреску на потолке с видом знатока. — И в Берлине. И в Варшаве, хотя там, признаться, было скучновато.

В зале повисла тишина. Лакей у двери, поймав взгляд графа, предусмотрительно сделал вид, что его здесь нет.

— Ты... — граф выпрямился в кресле. — Ты, я вижу, не только глуп, но и нагл. Каким образом, скажи на милость, простой крестьянин из Простоков мог оказаться в Париже, Мадриде и, — он задохнулся от возмущения, — Берлине?

— Так я ж не всегда крестьянином был, барин, — Максимильян переступил с ноги на ногу, и граф снова услышал этот скрип — неровный, раздражающий. — Я в мушкетерах служил.

— В мушкетерах?! — граф вскочил. — Это неслыханно! Мушкетер — это благородное звание! Ты хочешь сказать, что ты...

— Ну, я ж говорю, не всегда был мужиком. По молодости попал.

— И что же ты делал в мушкетерах? — граф уже почти кричал. — Чистил шпаги господам офицерам?

Максимильян поскреб затылок, и в этом жесте было столько деревенской простоты, что граф на мгновение усомнился в услышанном.

— Да нет, — ответил великан. — Я в строю был. Только со стрельбой у меня не заладилось. Совсем.

— Как это — не заладилось?

— А вот так. Пороху боюсь. Как выстрел — так я в сторону. Как ядро — так я в ров. Командир мой, господин капитан де Тревиль, бывало, рвал на себе волосы: «Максимильян! Ты же позор полка! Из тебя мушкетер, как из коровы балерина!» Ну, меня и перевели.

— Куда?

— В пикинеры, барин. К французской пехоте. Там стрелять не надо. Там пикой орудовать. А пика у меня, сами изволите видеть, — он развел руками, демонстрируя размах плеч, — получается знатно.

Граф опустился обратно в кресло. В его голове происходила сложная работа. Мушкетеры. Пикинеры. Французская пехота. Этот человек... деревенщина в лаптях... служил во Французской армии?

— Ты врешь, — сказал граф тихо, но уже без прежней уверенности.

— А зачем мне врать, барин? — Максимильян пожал плечами. — Мне скрывать нечего. Я человек простой. Вот, гляжу на ваш потолок — красиво. А у нас в Простоках потолок из жердей. Зато небо видно. Тоже красиво.

— Помолчи, — оборвал его граф. — Ты... ты... — он запнулся, подбирая слова. — Если ты служил в мушкетерах, ты должен уметь читать и писать.

— Умею.

— Что?!

— Умею, говорю. Читать и писать. Меня один добрый аббат в детстве выучил. За кусок хлеба и крышу над головой.

Граф де Ламбер почувствовал, как мир под ним начинает качаться. Читать и писать. Крестьянин. Из Простоков. Умеет читать и писать. Это было... это было неприлично.

— И что же ты, — голос графа дрогнул, — читаешь?

— Да вот, пишу, барин. Книгу.

— Кни-и-и-гу-у, — протянул граф, и в этом протяжном звуке было смешение ужаса и глумления. — Какую же книгу может написать лапотник? «Трактат о правильном доении коров»?

Максимильян улыбнулся впервые за разговор. Улыбка у него была открытая, светлая, и граф с раздражением отметил, что у него отличные зубы. Не гнилые, не черные, как полагалось бы деревенскому жителю, а ровные и белые.

— Про Императора Уриэля, — сказал великан.

— Про кого?

— Про Императора Уриэля. Справедливого. Я задумал утопический роман. О том, как он построил идеальное государство, где все равны перед законом. И где у каждого крестьянина — своя земля.

Граф рассмеялся. Смех у него был сухой, лающий, но в нем слышались нотки истерики.

— Утопический роман! О справедливом императоре! Написанный крестьянином! Об этом надо сообщить в Академию! Это же... это же анекдот для всего Версаля!

— Ну, — спокойно ответил Максимильян, — до Версаля мне, положим, не добраться. Я человек занятой.

— Занятой! Чем же? Грядками с репой?

— Дом у меня не достроен. В Новом Свете.

Наступила пауза. Граф медленно поднял голову.

— В каком... Новом Свете?

— Под Бостоном, барин. Двухэтажный колониальный особняк. С верандой и садом. Море рядом. Климат, говорят, для старых костей — самое то.

— Под Бостоном? — граф произнес это слово так, словно это было ругательство. — У тебя? У тебя дом? В колониях?

— Выкупил, — просто ответил Максимильян. — Деньги есть. За службу платили исправно. А еще король Фридрих Вильгельм, дай Бог ему здоровья, горгеру мне пожаловал. Белую. Из своих рук.

— К-к-какую горгеру? — заикаясь, спросил граф.

— Белую. Это знак особого отличия в «Синей гвардии». Меня туда за рост взяли. Там все — великаны под два метра. И я среди них, не поверите, не последним был.

У графа де Ламбера задрожали руки. «Синяя гвардия». Легендарные прусские гиганты, о которых ходили слухи по всей Европе. Личная гвардия короля Фридриха Вильгельма I, в которую отбирали самых высоких и сильных мужчин континента. И этот? В лаптях?

— Ты... — граф попытался встать, но ноги не слушались. — Ты хочешь сказать, что ты... ветеран «Синей гвардии»... и король Пруссии лично...

— Пожаловал мне горгеру, — подтвердил Максимильян, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — И пожал мне руку. И сказал: «Максимильян, с таким ростом и такой выправкой ты мог бы командовать батальоном». А я ответил: «Ваше Величество, я не рожден командовать. Я рожден писать книги. И строить дом у моря».

Граф молчал. В его голове происходило крушение всех представлений о мироустройстве. Аристократ, получивший от короля рукопожатие. Солдат элитной гвардии. Писатель. Владелец недвижимости в Новом Свете. И все это — в обличье нищего хромого крестьянина из Простоков.

— Но почему... — выдохнул граф. — Почему ты в таком виде?

Максимильян улыбнулся снова, но теперь в его улыбке читалась мягкая, почти отеческая насмешка.

— А это, барин, мой последний урок.

— Урок? Кому?

— Вам, барин. И таким, как вы. Я ведь специально в этом наряде пришел. Хотел посмотреть, как вы меня встретите. И вы встретили.

Граф почувствовал, как краска стыда заливает его лицо. Впервые за сорок лет его сиятельство Анри-Клод-Филипп де Ламбер покраснел.

Глава 2. О том, как одна рана стоит дороже целого графства

Граф де Ламбер не сразу обрел дар речи. Он сидел в кресле, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники, и смотрел на стоящего перед ним человека так, словно перед ним материализовался призрак из старинного предания — не то великан из мифов, не то святой юродивый, решивший испытать гордыню смертного.

Максимильян между тем, не спрашивая дозволения, прошел к окну. Его шаги по-прежнему были неровными: шаг — стук, шаг — скрип. Хромота бросалась в глаза тем сильнее, чем больше граф узнавал о своем госте.

— Вы сказали, у вас ранение, — произнес граф наконец, и собственный голос показался ему чужим. — Откуда?

Максимильян повернулся. Солнце из окна осветило его лицо — и граф впервые заметил тонкий белый шрам, тянувшийся от виска к скуле, почти незаметный на фоне загара.

— При Мальплаке, барин, — ответил великан.

Граф вздрогнул. Мальплаке. Одна из самых кровавых битв Войны за испанское наследство. О ней говорили в салонах с благоговейным ужасом: сорок тысяч убитых и раненых за один день. Сам герцог Мальборо, по слухам, плакал, глядя на поле боя.