KingOfWolk Sapher
Проект "Короли". Часть третья

Шестьдесят первая глава

«Гномья деревня»

В прошлой части я вошёл в эльфийский лес за Обероном, а вышел из него совсем другим. Я видел, как ложный рай превращает грехи в живые ловушки, как сны становятся чудовищами, как союзники умирают не ради славы, а просто потому, что идут рядом. Я уничтожил корни Оберона, пережил его театр, забрал второй Ключ Бездны и понял слишком поздно: каждая моя победа не закрывала дверь, а открывала следующую.

Пока я выбирался из чужих кошмаров, Голдо уже тянул свои золотые руки к миру. Его гномы прорвали путь через мёртвые корни, «Альфа» вырвалась из арены и вскрыла тайник Мэлвина, а Камень Воскрешения ушёл к Краггу — прямо в сторону Золотых холмов. Гимбул пал у гномьего выхода, но перед смертью успел сказать главное: камень уже почти у Голдо. Значит, ждать больше было нельзя. Я оставил лес за спиной и пошёл туда, где начиналась земля гномов.

Выйдя из пещеры, я сначала не понял, что произошло.

За спиной ещё гудел красный тоннель Золотых холмов: там, внизу, камень дышал жаром, пахло мокрым железом, порохом и кровью Гимбула. А впереди, над самым краем горного уступа, лежала почти мирная земля. Трава была низкой и яркой, будто её каждое утро расчёсывали медными гребнями. Воздух казался свежим, холодным и чистым, но стоило вдохнуть глубже, как под этой свежестью проступал другой запах — уголь, смола, пивной перегар, нагретая руда и то странное сладкое золото, от которого у гномов, кажется, даже пыль блестела.

Гнарл вышел рядом со мной, опираясь на свой жезл. За ним из пещеры вытянулся наш малый отряд: несколько бурых в потрёпанных щитах, два зелёных разведчика, ещё недавно казавшиеся слишком шумными для войны, и красный старший с парой своих, которые шли ниже, почти по камням, будто земля была для них стеной. После боя у гномьего выхода нас осталось не так много, чтобы я мог позволить себе ещё одну мясорубку. Но назад пути не было.

— Золотые холмы, хозяин, — тихо произнёс Гнарл. — Не сердце, нет. Сердце глубже. Это только кожа.

Кожа у этого места была обманчиво красивой.

С холма вниз уходила травяная тропинка, аккуратная, будто её проложили не ноги, а линейка. По обеим сторонам тропы стояли низкие медные фонари, погашенные днём, но всё равно тёплые на вид. Дальше тропа спускалась к маленькой деревне, врезанной в бок соседнего холма. Деревня была низкой, широкой, угловатой, словно все дома здесь строили не для людей, а для тех, кто боится лишней высоты, но любит толстые стены.

Над деревянными воротами висела табличка: «Гномелия».

Я остановился.

По сравнению с башней, эльфийским лесом, театром Оберона и лавовыми глубинами Мэлвина эта деревня выглядела почти смешно. Несколько каменных домов с деревянными крышами. Крошечная площадь. Колокол на железной раме. Кузница с низкой трубой. Склад у ворот. Рельсовая дорожка, уходящая за деревню и дальше — к тёмному горному провалу. Но чем дольше я смотрел, тем меньше это место казалось простым.

Гномелия была не деревней. Она была замком, который притворялся деревней.

Слева от ворот поднималась сторожевая башенка, не выше двух человеческих ростов, зато с узкими чёрными щелями. На крышах домов стояли странные деревянно-медные станки, похожие на большие арбалеты с трубами вместо ложа. Между домами тянулись тонкие провода. От колокола к крепостной дороге уходила медная труба. За деревней виднелась развилка: одна дорога поднималась к далёкой чёрно-золотой крепости, а другая вела к шахте. Над шахтным входом висели цепи, клетки и кривой знак: «Золотая выработка. Посторонним — под землю».

Из шахты доносился стук.

Не весёлый стук кирок. Не рабочий ритм.

Это был стук людей, которые бьют камень не потому, что хотят, а потому, что перестали верить, будто можно не бить.

— Эльфы, — сказал один из зелёных у меня за спиной. Он сказал это так, будто слово было кислым. — Пахнут лесом. Слабо. Почти мёртво.

Я сжал рукоять огненного меча Одноглазого. После главы с Камнем Воскрешения этот меч снова был у меня, но теперь даже его тепло не успокаивало. Камень ушёл к Голдо. Гимбул успел сказать мне это перед смертью. А значит, где-то впереди, за этой маленькой деревней, за шахтой и крепостью, лидер «Молнии» уже держал в руках то, что могло перевернуть всё.

На воротах стояли два гнома. Не в броне — в кожаных фартуках, с кирками, короткими бородами, заплетёнными в медные кольца. Они разговаривали так спокойно, будто не слышали недавней битвы внизу.

Рядом с воротами лежала сломанная вагонетка. Под ней, будто забытые игрушки, прятались две круглые бомбы в форме железных ежей. У каждой были короткие шипы, маленькие лапки-зацепы и медный циферблат, закрытый стеклянной крышкой.

Я поднял руку, останавливая отряд.

— Тихо.

Мы легли в траву чуть выше тропы. Гномы у ворот продолжали болтать.

— Какой воздух, а? — сказал первый, подставляя лицо ветру. — После нижней смены будто в пивную бочку с мятой залез.

— Воздух воздухом, — проворчал второй. — Ты лучше скажи, когда из леса вернётся смена. Гимбул обещал, что после третьего рассвета эльфов будет больше. А у нас в шахте старые уже падают.

— Гимбул не вернётся, если слухи верные, — ответил первый и быстро оглянулся на ворота. — Говорят, чужак у пещеры его расколол.

— За такие слова можно в шахту без лампы попасть.

— Я не сказал, что верю. Я сказал, что говорят. Крагг прошёл утром, весь в копоти, с малым отрядом. За ним личники Голдо бежали прямо к крепости. Что-то несли. Камень, что ли. Чёрный, но светился, как сердце в угле.

Я почувствовал, как у меня похолодели пальцы.

Камень.

— А нам что? — сказал второй гном. — Нам велено держать ворота, шахту и дорогу. Эльфы пусть копают. Голдо пусть думает. Мы люди маленькие.

— Не люди, а гномы.

— Вот именно. Маленькие.

Они засмеялись.

Я посмотрел на шахту. Оттуда выехала вагонетка с рудой. Её толкали не гномы. Два худых эльфа в серых ошейниках, с обмотанными тряпками руками, едва держались на ногах. За ними шёл надсмотрщик с коротким молотом и трубкой, из которой торчала искра.

Один из эльфов споткнулся. Надсмотрщик ударил его рукоятью по спине.

Гнарл медленно повернул ко мне голову.

— Хозяин…

— Вижу.

И в этот момент я впервые по-настоящему понял, что значит «владения Голдо».

У Мэлвина всё держалось на еде. У Оберона — на сне. У Голдо всё держалось на труде, цепях и железной точности. Здесь даже деревня была частью машины. Ворота — зуб. Шахта — желудок. Колокол — нерв. Крепость впереди — голова.

И эта голова уже знала, что мы где-то рядом.

Я мог бы обойти Гномелию. Может быть. Подождать ночи. Спуститься к шахте. Ударить по цепям. Но справа от шахты начиналась крепостная дорога, а по ней уже ползла тонкая линия дыма — сигнал или патруль. Если Крагг доставил Камень Воскрешения Голдо, каждая минута могла стать ошибкой.

— Сначала узнаем расклад, — сказал я. — Потом решим, кого бить первым.

Зелёный рядом со мной хихикнул слишком громко. Один из гномов у ворот замер.

Я выругался про себя, но гном только повернулся к вагонетке и пнул её колесо.

— Слышал?

— Это ежи щёлкают. Один опять проснулся, наверное.

Ежи.

Я медленно спустился ближе к воротам, держась за тенью кустов. Бомбы лежали прямо под сломанной вагонеткой. На каждой сбоку была ручка, похожая на хвост. Я присел рядом, стараясь не задеть шипы, и увидел на медной крышке клеймо: шестерня, вросшая в корни.

Знак Голдо.

— Не трогай, хозяин, — прошипел Гнарл сверху.

Поздно.

Стоило моему пальцу коснуться стеклянной крышки, как бомба раскрыла четыре маленькие лапки и вонзилась ими в землю. Циферблат вспыхнул красным. Стрелка резко прыгнула на отметку «30».

Тридцать.

Двадцать девять.

Двадцать восемь.

— Назад! — крикнул я.

Гномы у ворот обернулись.

— Эй! Кто там?!

— Бомбу! — рявкнул я бурым. — Вниз с холма!

Двое бурых бросились к железному ежу. Лапки бомбы впились в землю, и та, как живая, попыталась повернуться к ближайшему теплу — к ним. Один бурый схватил её за шипы и тут же зашипел: перчатки задымились. Второй поддел бомбу щитом, вырвал из земли вместе с комьями травы и, рыча, потащил к обрыву.

Двадцать.

Девятнадцать.

Гномы заорали.

— Чужие у ворот!

— Ежа активировали!

— Колокол!

Второй железный ёж тоже проснулся. Его циферблат загорелся сам, будто первая бомба позвала сестру.

— Гнарл!

Гнарл ударил жезлом по земле. Перед второй бомбой поднялась короткая волна камня, сбивая её с направления. Красный старший кинулся вниз по склону, впился когтями в медную ручку и потянул, как зверь тянет добычу из норы.

Первая бомба полетела с обрыва.

Она не просто взорвалась.

Сначала внизу вспыхнул белый круг, будто кто-то открыл на миг маленькое солнце. Потом воздух ударил мне в грудь. Земля под ногами подпрыгнула. Обрыв разорвало камнями, травой и огненными иглами. Осколки пронеслись вверх, свистя, и один из них пробил ворота Гномелии насквозь, оставив в толстой доске дымящуюся дыру размером с кулак.

Вторая бомба не успела уйти так далеко. Красный сбросил её в канаву у дороги, и она взорвалась там. Ударная волна снесла сломанную вагонетку, подняла её в воздух и швырнула в сторожевую башенку. Башенка вздрогнула, но не упала. Из её щелей тут же вылетели три тонких металлических хлопка.

Не стрелы.

Не пули.

Что-то среднее.

Первый снаряд выбил из руки бурого щит. Второй прошил ремень на моём наплечнике так точно, будто гном целился не в меня, а в одну конкретную нитку. Третий ударил в камень перед глазом зелёного и отрезал ему прядь волос, не задев кожу.

Зелёный замер с открытым ртом.

— Не промахнулись, — тихо сказал Гнарл. — Предупредили.

Из башенки донёсся хриплый голос:

— Следующий залп — в глаза.

Колокол ударил.

Низкий, тяжёлый, не деревенский. Он не просто звонил — он отправлял звук по медной трубе за деревню, к дороге на крепость. Я увидел, как у основания колокольной рамы гном дёрнул рычаг, и из трубы со свистом вылетела маленькая капсула. Она понеслась по проводу к чёрно-золотой крепости, блеснула на солнце и исчезла за склоном.

— Голдо уже услышал, — сказал Гнарл.

— Тогда быстро.

Быстро не получилось.

Ворота Гномелии распахнулись. Изнутри хлынули шахтёры — десятки гномов в кожаных фартуках, с кирками, молотами, короткими топориками. Они были без полной брони, но двигались не как испуганные крестьяне. Каждый знал, куда встать. Первые опустили щиты-лопаты, вторые выставили кирки между ними, третьи тащили ящики с маленькими медными цилиндрами.

С крыш снова хлопнули дальнострелы.

Один бурый рядом со мной дёрнулся и упал на колено: снаряд вошёл ровно в щель между пластинами на бедре. Второй бурый поднял щит, и тут же три выстрела ударили в одну точку, в одну и ту же вмятину, пока железо не лопнуло.

— Они бьют по слабым местам! — крикнул я.

— А гномы иначе не умеют, хозяин! — рявкнул Гнарл. — У них даже подлость с чертежом!

Я бросился вперёд.

Огненный меч Одноглазого вспыхнул, но первый же шахтёр не стал встречать удар. Он упал на спину, а двое за ним ударили кирками по моим ногам. Я перепрыгнул одну кирку, вторую отбил, третья задела сапог. Бурые ударили щитами, смяли первый ряд, но из-за шахтёров полетели маленькие цилиндры.

— Ложись!

Цилиндры раскрылись в воздухе. Из них выстрелили цепочки с крючьями. Две цепи обвились вокруг бурого, третья впилась мне в плечо. Я дёрнул, разрубил её огненным мечом, но с крыш снова выстрелили снайперы. Снаряд ударил в цепь, которую я ещё не успел сбросить, и пригвоздил её к моему наплечнику.

Они стреляли не в людей.

Они стреляли в ситуацию.

Каждый выстрел делал следующий удар гномов удобнее.

Я зарычал, вырвал цепь вместе с заклёпкой и ударил огнём по ближайшей крыше. Пламя лизнуло черепицу, но из-под неё выдвинулся медный щиток, и огонь стек по нему, как вода по стеклу.

— Огнеотводы, — процедил Гнарл. — Голдо готовил даже деревни.

Тогда я перестал пытаться жечь крыши и ударил по земле.

Огонь прошёл под ногами шахтёров, не прожигая вечный сплав их инструментов, зато поджёг рассыпанный пивной порох из цилиндров. Вспышка ослепила первый ряд. Бурые врезались в них щитами. Красные метнулись к ремням, к мягким местам, к тем местам, где кожа и металл соединялись не так надёжно.

Гномы падали тяжело, с проклятиями. Но падали не все.

Снайперы на башенке снова дали залп.

На этот раз они били в глаза.

Я поднял щит мёртвого гнома, и два снаряда вонзились в него, пробив почти насквозь. Третий прошёл над кромкой и царапнул мне щёку. Горячая кровь потекла к губе. Я почувствовал металлический вкус и вдруг понял, что улыбаюсь.

Не от радости.

От злости.

— Гнарл! Колокол!

— С удовольствием!

Гнарл вскинул жезл. Бурые прикрыли его щитами. Он ударил по камням у основания колокольной рамы. Железная стойка вздрогнула. Гном у рычага попытался удержать механизм, но зелёный, пробравшийся по стене, прыгнул ему на спину и вцепился в бороду.

Колокол ударил последний раз.

Потом вся рама накренилась и рухнула на площадь, раздавив пороховой ящик. Вспышка поднялась невысоко, зато густой чёрный дым накрыл центр деревни.

— Внутрь! — крикнул я.

Мы прорвались через ворота.

Гномелия внутри оказалась ещё теснее, чем казалась сверху. Улицы были не улицами, а канавами между низкими домами. В каждом доме — узкая бойница. Под ногами — рельсы. Вдоль стен — медные трубы. По трубам ходил пар, свистел, шипел, будто деревня сама дышала злостью.

На площади стояла карта, вырезанная прямо на железной плите. Я увидел её краем глаза, пока отбивал очередную кирку. Крепость Голдо была отмечена огромной шестернёй. Шахта — открытой пастью. Гномелия — маленьким зубом между ними.

Маленьким, но острым.

Из северной улицы вышли они.

Сначала я услышал шаги.

Не топот. Не бег. Ровный грохот, как будто по деревне шла кузня.

В дыму появились восемь гномов в тяжёлой броне. Их доспехи были почти круглыми, как бочонки, но в каждом движении чувствовалась страшная устойчивость. Щиты закрывали их от подбородка до колен. На шлемах горели зелёные стёкла. За спинами торчали короткие молоты с зубьями. На груди у каждого было выбито одно слово: «Непобедимый».

Первый поднял молот.

— Нарушитель. Приказ Голдо. Быстрая ликвидация.

— Быстрая? — спросил я и шагнул вперёд.

Мой огненный меч ударил по его щиту.

Обычно после такого удара враг хотя бы отступал.

Этот не двинулся.

Пламя облизало вечный сплав, ушло в зелёные прожилки на щите и исчезло. Гном ударил в ответ. Я успел поставить меч боком, но сила удара прошла через руки, плечи, позвоночник. Меня отбросило к стене дома. Из бойницы тут же выстрелил снайпер. Снаряд ударил в камень в сантиметре от моей головы, выбив крошку мне в глаз.

Без промаха.

Я перекатился. Второй снаряд попал туда, где только что была моя шея.

— Хозяин! — заорал Гнарл.

Бурые ударили по «Непобедимым» сбоку, но те даже не развернулись полностью. Двое гномов приняли бурых на щиты, третий ударил молотом по земле. Из рельсов под ногами выскочили зубчатые зажимы и схватили ноги одного из наших. Гном-молотник ударил его в грудь. Броня бурого прогнулась. Он упал, не издав ни звука.

Красные попытались добраться до ремней, но у «Непобедимых» почти не было ремней. Их броня была цельной, с внутренними замками. Один красный залез на спину гному и попытался вскрыть горловину. Снайпер с крыши выстрелил, даже не задев гнома. Снаряд прошил красного насквозь и прибил его к щиту.

Я понял, почему их назвали «Непобедимыми».

Не потому, что их нельзя было убить.

Потому, что пока ты думал, как их убить, всё вокруг уже работало против тебя.

— Бомбы! — крикнул я. — Где склад?

Гнарл ткнул жезлом в низкое здание у западной стены. На двери висел знак железного ежа.

— Там. Но если рванёт всё…

— Значит, пусть рванёт не всё.

Я бросился к складу. Два «Непобедимых» сразу перегородили путь. С крыш хлопнули дальнострелы. Я использовал кольцо энергии — рывком поднял сломанный рельс с площади и поставил его перед собой. Три снаряда ударили в рельс, каждый почти в одну точку. Металл завизжал.

— Зелёные! Крыши!

Оставшиеся зелёные полезли вверх по стенам, не как воины, а как грязные ящерицы. Снайперы заметили их сразу. Один зелёный сорвался вниз с пробитым плечом. Второй успел добраться до крыши и пырнул гнома-стрелка ножом в колено. Снайпер не вскрикнул. Он просто развернул дальнострел и выстрелил зелёному в грудь в упор.

Но этого мгновения хватило.

Я ворвался в склад.

Внутри стояли бомбы. Десятки железных ежей на деревянных полках. Большие пузатые бочки с надписью «Пивной порох». Медные часовые механизмы. Шипы. Провода. Маленькие бомбы, похожие на гранаты. И в углу — деревянная тележка с ручным пусковым желобом.

Я схватил ближайшего железного ежа.

Он тут же проснулся.

Десять.

Девять.

— Да что у вас всё так быстро?!

Я выбежал обратно и швырнул бомбу кольцом энергии под ноги первому «Непобедимому».

Гном увидел её и шагнул на неё щитом.

Правильно сделал.

Если бы это была обычная бомба, щит принял бы удар.

Но железный ёж цеплялся лапками. Он не взорвался под щитом. Он прополз по внутренней стороне, нашёл щель у колена и вцепился туда.

Первый «Непобедимый» впервые нарушил строй.

Он посмотрел вниз.

Три.

Два.

Один.

Взрыв не разорвал его на куски. Вечный сплав выдержал. Но внутренний замок колена вывернуло наружу, и тяжёлая броня сложилась неправильно. Гном рухнул, как сломанный механизм, перегородив улицу своим телом.

— Их можно ломать! — крикнул я. — Не броню! Суставы!

Бурые перестроились. Красные полезли к коленям, к локтям, к швам. Я швырял бомбы не в грудь, не под щиты, а в те места, где броня должна была двигаться. Гнарл поднимал каменные выступы, заставляя гномов переступать. Снайперы с крыш били по нам без промаха, но дым, пыль и рухнувший колокол мешали им видеть всю картину.

Один за другим «Непобедимые» начали падать.

Не умирать сразу.

Падать.

И в этом было страшно: даже лежа, они пытались убить. Один схватил бурого за ногу и держал, пока снайпер не пробил тому шею. Другой, с вывернутым плечом, запустил из щита короткую пилу. Она рассекла зелёного пополам прежде, чем я успел ударить.

Я добил этого гнома огненным мечом через разбитый глазной визор.

И тут за деревней завыла труба.

Не колокол. Не тревога.

Ответ.

Со стороны крепостной дороги показалась новая группа.

Они шли быстро, почти бегом. На каждом гноме был не тяжёлый доспех, а короткая огнеупорная куртка, круглый шлем и ранец с медными трубками. За ними катились две маленькие рельсовые платформы. На платформах лежали бомбы — не железные ежи, а большие круглые шары с шипами и красными флажками.

Один из гномов поднял трубу к губам и крикнул:

— Бомберы! Второй порядок! Полное уничтожение нарушителя!

Гнарл выругался так, что даже красные посмотрели на него с уважением.

— Хозяин, теперь деревня нам не поможет. Они готовы взорвать её вместе с нами.

Бомберы не стали ждать.

Первая шипастая бомба покатилась по рельсу прямо на площадь. Я ударил по ней огнём — и сразу понял ошибку. Бомба раскрылась, втянула пламя в красные щели и ускорилась.

— Не огонь! — крикнул Гнарл.

Бомба прыгнула.

Да, именно прыгнула. Маленькие пружинные лапы выбросили её над землёй. Она перелетела через щиты бурых и взорвалась у нас за спиной.

Меня подбросило, бросило лицом в землю. В ушах исчез звук. Мир стал белым и медленным. Я увидел, как один бурый стоит без щита и смотрит на свои руки, будто не понимает, куда делась левая. Потом его накрыло дымом.

Звук вернулся ударом.

Крики.

Треск домов.

Хлопки дальнострелов.

Смех гномов.

Я поднялся на локоть. Перед глазами двоилось. На площади горел дом. Склад бомб, к счастью, ещё не рванул, но его стена уже дымилась. Если огонь доберётся до полок, Гномелия исчезнет вместе с нами.

— В склад воду! — прохрипел я.

— Воды нет! — крикнул Гнарл.

— Тогда землю!

Гнарл ударил жезлом. Земля перед складом поднялась и завалила вход, хороня часть бомб под камнем. Хорошо. Не спасение, но отсрочка.

Вторая бомба катились по рельсам.

Я попытался поднять её кольцом энергии, но она была слишком тяжёлой или слишком хорошо заземлённой. Кольцо взвыло у меня на пальце. Тогда я поднял не бомбу, а рельс перед ней. Рельс выгнулся. Бомба сорвалась с направляющей, врезалась в стену кузницы и застряла.

— Три! — закричал один из Бомберов.

Все гномы вокруг упали лицом вниз.

Я понял, что надо сделать то же самое.

Взрыв кузницы был меньше первого, но злее. Он не дал широкую волну — он дал дождь. Железный дождь. Шипы, гвозди, обломки медных трубок и раскалённые шарики ударили по улице. Один шарик прожёг мне плащ и застрял в броне. Другой выбил глазницу в шлеме бурого. Третий попал в снайперскую башенку, и та наконец задымилась.

Снайперы оттуда всё равно дали ещё один залп.

Три выстрела.

Три попадания.

Один — в зелёного, который пытался доползти до раненого бурого.

Второй — в красного, уже почти добравшегося до ранца Бомбера.

Третий — мне в кисть.

Огненный меч едва не выпал.

Я стиснул зубы и понял, что если мы останемся на площади ещё минуту, нас разберут по винтам.

— К башенке! — крикнул я. — Снять глаза!

Гнарл понял. Он не стал бить по башне. Он ударил по дому рядом. Стена дома треснула, крыша накренилась, и снайперы на соседней крыше на миг потеряли угол. Я бросился в этот миг, поднял кольцом энергии обломок колокольной рамы и швырнул его в башенку.

Рама ударила сбоку.

Башенка выдержала.

Но внутри что-то хрустнуло.

Один снайпер выпал наружу, не выпуская дальнострел. Он падал, и пока падал, выстрелил.

Снаряд попал мне прямо в нагрудник, в старую трещину от боя с Гимбулом.

Меня снова отбросило.

Я ударился спиной о рельсы и на секунду перестал видеть.

Когда зрение вернулось, надо мной уже стоял Бомбер. Он был в копоти, с круглой медной маской на лице. В руке у него была маленькая бомба без шипов, гладкая, как яйцо.

— Полное уничтожение, — сказал он.

Я попытался поднять меч, но рука не слушалась.

Бомбер наклонился.

И тут из-под рельсы вылез красный.

Он был обгоревший, почти слепой, но живой. Он вцепился в трубки ранца Бомбера и рванул. Гном заорал. Бомба выпала у меня рядом с лицом.

На ней не было таймера.

Только маленький красный глаз.

Он открылся.

Я схватил бомбу кольцом энергии, не рукой, а самой мыслью, толкнул её вверх и в сторону. Она ударилась о грудь Бомбера, отскочила, попала в его ранец.

Взрыв поднял гнома, красного и часть улицы.

Меня накрыло досками, землёй и горячим пеплом.

Я не знаю, сколько пролежал. Может, несколько секунд. Может, вечность. В голове гудело. В груди было так больно, что я сначала решил: всё, снаряд всё-таки пробил броню и вошёл в сердце. Но сердце билось. Слишком быстро, зло, упрямо.

Я вылез из-под обломков.

Площадь Гномелии больше не была площадью. Это был чёрный котёл. Колокол лежал расколотый. Склад бомб был завален камнем и дымился. Из восьми «Непобедимых» двигались двое — один без ноги, второй с заклинившим плечом. Бомберы отступали к крепостной дороге, но Гнарл с остатками бурых уже перерезал им путь. Снайперская башенка молчала.

И всё равно я чувствовал себя не победителем, а человеком, которого только что пропустили через мясорубку и по ошибке не докрутили ручку до конца.

— Хозяин, — Гнарл подошёл ко мне, хромая. На его жезле была трещина. — Жив?

— Проверяю.

— И как?

— Плохо. Но да.

Он кивнул.

— Значит, хорошо.

Мы добили тех, кто ещё пытался стрелять. Не всех гномов. Часть рабочих бросила кирки и убежала к шахте или в подвалы. Я не стал гнаться за теми, кто не поднимал оружие. Но тех, кто тянулся к бомбам, приходилось убивать сразу.

У шахтной дороги стояла опрокинутая вагонетка. Под ней застрял эльф. Молодой, хотя по глазам казался старше любого из нас. Ошейник на его шее был медный, с маленьким замком в форме шестерни. Он смотрел на меня так, будто не понимал, враг я или новая смена надсмотрщиков.

Я присел рядом.

— Сколько вас в шахте?

Эльф сглотнул. Губы у него были в золотой пыли.

— Много. Слишком много. Нижние штреки, цепные залы, промывочные ямы… Они держат нас под землёй. Если тревога дошла до крепости, шахту уже заперли.

— Можно открыть отсюда?

Он покачал головой.

— Деревня только кормит шахту и принимает руду. Главные цепи в крепости. Золотой ключ у надсмотрщика крепостного двора. Если вы пойдёте в шахту сейчас, Голдо пустит газ вниз. Или затопит нижние штреки. Он лучше убьёт нас, чем отдаст.

Я закрыл глаза на секунду.

Конечно.

Даже рабство у Голдо было устроено как заложник.

— Я вернусь, — сказал я.

Эльф слабо усмехнулся.

— Все так говорят, когда смотрят на шахту снаружи.

— Я уже слишком много раз говорил это мёртвым. Постараюсь, чтобы ты не стал следующим.

Он не ответил.

Гнарл велел одному из бурых снять с эльфа ошейник. Замок не поддался, пока красный не прожёг тонкий шов снизу. Эльф вскрикнул, но цепь упала. Мы отправили его с двумя ранеными к обратному тоннелю, где эльфы поверхности ещё могли принять беглеца.

Потом мои слуги начали обыскивать деревню.

В домах было мало обычной жизни. Узкие кровати. Тяжёлые сундуки. Сушёное мясо. Бочки с пивом. Планы шахты, где эльфийские зоны были обозначены не именами, а цифрами: «лесной материал», «тонкие руки», «светлоглазые». В одном доме мы нашли три дальнострела и маленькие стеклянные линзы. В другом — недоделанные бомбы, ещё без таймеров. В кузнице — детали для рельсовых платформ. На стене старого дома висел большой щит с раскладом:

«Гномелия: ворота, колокол, шахтный двор, склад пороха, снайперская крыша, крепостная дорога».

Теперь всё было ясно.

Гномелия — не деревня. Передний замок. Сигнальный зуб. Маленький, но построенный так, чтобы любой чужак либо умер у ворот, либо сообщил о себе Голдо.

Мы уже сообщили.

В одном из подвалов бурые нашли старого гнома.

Он сидел за столом, будто ждал нас. Борода у него была белая, но вплетённые в неё кольца — золотые. На правом глазу стояла стеклянная линза. Перед ним лежал короткий меч, не боевой, скорее церемониальный. Рядом — кружка нетронутого пива.

— Старейшина? — спросил я.

— Начальник Гномелии, — ответил он. — Старейшинами зовут тех, кто умирает дома. Я умру на службе.

— Служба у тебя была интересная. Шахта, рабы, бомбы у ворот, снайперы на крышах.

Он пожал плечами.

— Владения Голдо не держатся на молитвах.

Я сел напротив него. Ноги дрожали так, что стоять было тяжело.

— Рассказывай.

— О чём?

— О деревне. О шахте. О дороге к крепости. О Непобедимых. О Бомберах. О личной охране Голдо. И о камне, который пронесли утром.

Старый гном впервые посмотрел на меня внимательно.

— Значит, ты не просто лесной герой.

— Я устал быть просто кем-то.

Он усмехнулся.

— Тогда слушай, чужак. Гномелия — первый зуб Золотых холмов. Маленькая, потому что ей не нужно быть большой. Она слышит пещеру, держит шахту и кормит крепость. В двухстах шагах отсюда — Золотая шахта. Там эльфы, которых Голдо не успел сломать в лесу. Они добывают мягкую жилу. Не настоящую первую жилу Матери, нет. До неё ещё далеко. Но эта руда нужна для вечного сплава, линз и пороховых котлов.

— Сколько там охраны?

— Сейчас меньше, чем было утром. После твоей резни у ворот часть ушла закрывать нижние цепи. Но если ты пойдёшь туда без крепостного ключа, ты найдёшь не эльфов, а трупы. Шахта слушается крепости.

Гнарл тихо зашипел.

Старый гном продолжил:

— «Непобедимые» — быстрый отряд ликвидации. Не вся сила Голдо, только деревенский зуб. Ты сломал восемь? В крепости их восемьдесят. Может, больше. Бомберы — второй порядок. Если Непобедимые не удержали врага, Бомберы стирают место вместе с врагом. Деревня для Голдо дешевле тайны.

— А снайперы?

— Глаза Голдо. Дальнострелы с линзами и счётными прицелами. Они не целятся в тебя. Они считают, где ты окажешься, когда испугаешься. Поэтому не промахиваются.

Я вспомнил снаряд у глаза зелёного. Выстрел в цепь. Три попадания в одну вмятину.

— Личная охрана Голдо, — сказал я.

Старый гном уже не улыбался.

— О них не спрашивают.

— Я спрашиваю.

— Тогда ты глупее, чем кажешься. Их называют Золотыми личниками. Но это не имя. У них нет имён. Даже лица под масками никто не видит. Они не охраняют двери. Они охраняют то, что Голдо боится потерять. Камни. Статуи. Ключи. Договоры. То, что нельзя доверить ни Бомберам, ни Непобедимым.

— Утром они несли камень?

Старый гном посмотрел на кружку пива.

— Крагг прошёл до рассвета. С ним был малый отряд. Они несли чёрный камень, но он светился изнутри, будто там бьётся чужое сердце. Потом из крепости пришли личники. Не шли — скользили. Забрали Крагга внутрь. После этого дорогу закрыли.

Камень Воскрешения у Голдо.

Не «вероятно». Не «может быть».

У Голдо.

— Что он с ним сделает? — спросил я.

Старый гном рассмеялся.

— А что делает голодный с хлебом? Что делает жадный с ключом? Голдо не тратит чудо сразу. Он положит его туда, где чудо начнёт работать на него, даже если он к нему не прикасается.

— Где?

— В крепости.

— Где именно?

Старый гном наклонился ближе.

— А вот это я не знаю. И хорошо, что не знаю. Знающие такие вещи долго не пьют пиво.

Я встал.

— Ты пойдёшь с нами до шахты и покажешь крепостной ключ.

— Нет.

— Это не просьба.

— Я понял.

Он спокойно взял кружку и отпил пива. Потом улыбнулся.

— Ты думаешь, деревня проиграла, потому что ты жив. Но Гномелия уже сделала своё дело. Колокол ударил. Труба отправила капсулу. Снайперы увидели твоё лицо. Бомберы увидели, как ты двигаешься. Непобедимые узнали, что твой огонь ищет суставы. Всё это уже в крепости.

Я почувствовал, как под ногами что-то щёлкнуло.

Гнарл тоже услышал.

— Хозяин…

Старый гном открыл рот. Между зубами у него был маленький медный штифт.

Он прикусил его.

Стена подвала раскрылась красными огнями.

— Третий порядок, — прошептал он. — Если зуб выбит, челюсть кусает сама себя.

Я прыгнул через стол.

Поздно.

Пол подвала ударил снизу. Не так сильно, как бомбы на площади, но близко. Дерево, камень, стол, пиво, золото в бороде старого гнома — всё взлетело. Я успел закрыться плечом и кольцом энергии оттолкнуть от себя часть потолка. Гнарл ударил жезлом, поднимая каменную стенку между взрывом и нашими ранеными.

Меня протащило по полу, ударило о лестницу, выбило воздух.

Старый гном лежал рядом. Половины лица у него уже не было, но рука всё ещё тянулась к церемониальному мечу. Один из бурых наступил ему на кисть. Старый гном посмотрел на меня единственным глазом, и в этом взгляде не было страха.

Только обида.

Не на меня.

На то, что его смерть не убила меня.

— Чужак… — прохрипел он. — В нашей стране… не выживает.

— Я заметил.

Он дёрнулся, выхватил из рукава короткое лезвие и ударил меня в броню. Лезвие скользнуло по пластине и всё же вошло в старую трещину неглубоко, но больно. Бурый рядом не стал ждать. Его меч опустился.

Старый гном умер.

Я не почувствовал победы.

Мы выбрались из подвала через пролом. Гномелия дымилась. Маленькая деревня, которую сверху можно было принять за игрушку, оказалась первым настоящим уроком Голдо: здесь всё было оружием. Бомбы у ворот. Снайперы на крышах. Колокол как нерв. Шахта как заложник. Старик как последняя мина.

Я стоял посреди площади и смотрел на две дороги.

Слева — шахта. Оттуда доносился далёкий стук и редкие крики. Эльфы были там. Живые. Пока.

Справа — крепостная дорога. По ней, за холмами, поднималась чёрно-золотая крепость Голдо. Я видел только верхние башни, похожие на зубцы огромной короны. Над ними висел дым, и в дыму мигал красный сигнал тревоги.

— Хозяин, — сказал Гнарл. — Шахта близко.

— И именно поэтому Голдо ждёт, что я пойду туда.

— Там эльфы.

— Знаю.

Мне хотелось пойти в шахту. Прямо сейчас. Сорвать цепи. Вырезать надсмотрщиков. Дать этим людям хотя бы один вдох без золота в горле. Но эльф из-под вагонетки сказал правду: шахта слушалась крепости. Если я ударю по шахте первым, Голдо запечатает её вместе с пленниками. Если ударю по крепости, у шахты появится шанс.

Иногда правильный путь выглядел как предательство.

Я повернулся к крепостной дороге.

— Сколько нас осталось? — спросил я.

Гнарл перечислил. Меньше, чем хотелось. Больше, чем я заслуживал после такой ловушки.

Я поднял огненный меч Одноглазого. Рука болела после снайперского выстрела, плечо ныло после взрыва, грудь горела в месте, куда попал падающий стрелок. Но меч всё ещё горел.

— Раненых назад к тоннелю. Гнарл, отметь шахту на карте. Красным — запомнить нижние щели. Зелёным — если кто живой может идти, пусть смотрит за шахтой издалека, но не лезет внутрь. Мы вернёмся.

— А мы? — спросил Гнарл.

Я посмотрел на табличку за деревней: «Крепость Голдо».

— А мы идём туда, где держат ключи.

Мы покинули Гномелию через задние ворота.

Деревня осталась позади — маленькая, дымящаяся, сломанная, но всё ещё опасная. Даже мёртвая, она будто смотрела нам в спину своими пустыми снайперскими щелями. Слева гудела шахта с эльфами. Справа крепость Голдо становилась выше с каждым шагом.

Я еле выжил в первой деревне его владений.

И если это был только первый зуб, то вся пасть впереди должна была быть чудовищной.

Но Камень Воскрешения был там.

Голдо был там.

И я пошёл дальше.

Шестьдесят вторая глава

«Волшебное пиво гномов»

Я шёл по дороге и всё ещё думал о словах старого начальника Гномелии. Его деревня горела за моей спиной, в ушах ещё стоял звон гномьего колокола, а перед глазами то и дело вспыхивали ежовые бомбы, шипастые снаряды Бомберов и эльф, которого я так и не смог вывести из шахты. Мы победили деревню, но это не было похоже на победу. Крепость Голдо уже знала обо мне. Камень Воскрешения уже был где-то внутри. А шахта с эльфами оставалась живой раной, которую нельзя было бросать надолго.

Гнарл шёл рядом, сжимая свой жезл так крепко, будто хотел задушить им саму дорогу. За нами тянулся малый отряд: несколько бурых, пара зелёных, красный разведчик и двое раненых, которые всё равно упрямо не просили отправить их назад. После Гномелии каждый шаг давался тяжелее. Земля под ногами стала жёлтой от пыли, камни блестели медью, а воздух пах железом, дымом и чем-то кислым, будто под холмами варили не еду, а оружие.

— Хозяин, — хрипло произнёс Гнарл, когда тропа начала подниматься, — крепость ждёт нас. Чем дольше мы идём не туда, тем больше у Голдо времени.

— Я знаю, — ответил я, не останавливаясь. — Но если мы не поймём, чем они воюют, крепость нас просто перемелет.

В этот момент дорога раздробилась на три тропы. Я едва не прошёл мимо развилки, потому что смотрел не на камни, а в собственные мысли. Слева вниз уходила широкая дорога с грубой табличкой: «Золотая шахта». На доске висел ржавый крюк, а под ним были выцарапаны маленькие эльфийские знаки, почти стёртые пылью. Правая тропа вела ещё ниже, в тёмную лощину. Там стоял указатель: «Тюрьма». А посередине узкая дорожка поднималась на холм, где на кривой медной пластине было написано: «Пиво — это секрет». Под надписью кто-то добавил углём: «Кто знает секрет, тот стоит на ногах».

Я посмотрел на табличку дольше, чем следовало.

— Нет, — сразу сказал Гнарл.

— Я ещё ничего не сказал.

— Зато ты уже посмотрел туда так, как смотришь на ловушку, в которую всё равно собираешься залезть.

Я перевёл взгляд на дорогу к тюрьме, потом на шахту. Разумом я понимал: нужно идти к крепости, выбивать управление шахтой, искать Камень Воскрешения и Голдо. Но вся гномья война уже пахла пивом. Пивной порох взрывал наши щиты. Пивные трубы толкали буровые платформы. Даже Гимбул перед смертью говорил о гномах так, будто их сила начиналась не в мускулах, а в бочке.

— Мы поднимемся на холм, — сказал я. — Быстро посмотрим, что там, и вернёмся.

Гнарл тихо застонал.

— Никто никогда не смотрит быстро на гномье пиво, хозяин. Либо пьёт, либо дерётся, либо лежит под столом.

— Значит, будем драться.

Холм оказался не простым холмом. Чем выше мы поднимались, тем сильнее пахло хмелем, дымом и горячей медью. Между камнями тянулись тонкие трубы. Они дрожали, как жилы под кожей. Иногда внутри них что-то булькало, и тогда земля под ногами отдавалась глухим стуком. На вершине стояла ещё одна табличка: «Бар “Волшебное пиво”. Приходите все, кто хочет напиться, забыться и стать лучше прежнего». Последние слова были выведены особенно жирно.

Самого здания не было. Бар раскинулся прямо под открытым небом. На вершине холма стояли столы из цельных каменных плит, пни вместо стульев, бочки выше человеческого роста и длинная медная стойка, похожая на часть паровой машины. В центре возвышалась статуя толстого гнома с двумя кружками в руках. Из кружек тонкими струями лилось пиво, стекало по бороде каменного идола и уходило в желоба. Позади статуи торчали краны, рычаги, насосы и цепные колёса. Всё это уходило в землю, в сторону крепости, шахты и тюрьмы.

Но первым я увидел не статую.

У края бара, между тремя тонкими деревьями, стояли эльфийки. Их заставили одеться в яркие, рваные сценические платья, больше похожие на издевательство, чем на одежду. На руках и шеях у них были медные цепи. Цепи не просто держали пленниц у деревьев — они уходили в землю, в трубы, в маленькие колёса у корней. Перед ними была утоптанная площадка, на которой они, должно быть, танцевали для пьяных гномов. Сейчас они не танцевали. Они стояли молча и смотрели на меня так, будто я был ещё одним видом беды.

Одна из них сделала шаг назад и тут же поморщилась: цепь на шее коротко звякнула и натянулась.

— Спокойно, — сказал я негромко. — Я не гном.

— Это мы видим, — ответила она сухими губами. — Но огонь у тебя гномы тоже видели. И всё равно многие умерли.

Я остановился. Внизу за столами пели гномы. Их было много: десятки бород, кружек, молотов, шлемов, коротких тяжёлых рук. Они пока не заметили нас. Или делали вид, что не заметили.

— Я вас вытащу, — сказал я.

— Не режь цепи, — прошептала эльфийка и резко побледнела. — Сначала рычаги. Сначала краны. Если порвёшь цепь, бар проснётся.

Слишком поздно.

Один из бурых уже подкрался к ближайшей пленнице и ударил топором по медному звену. Цепь разлетелась с тонким, почти музыкальным звоном. В тот же миг под землёй что-то щёлкнуло. В деревьях зашипели скрытые клапаны. Статуя гнома в центре бара загудела, словно проснулась от долгого сна. Из её кружек хлынула густая золотая пена.

Гномы за столами разом замолчали.

Потом один из них поднял кружку, увидел, как она сама наполняется до краёв, и радостно заревел:

— Секретная подача! Кто-то открыл праздник войны!

Все остальные вскочили. Кружки ударили о столы, о зубы, о шлемы. Пиво лилось им в бороды, на кольчуги, на голые руки. Они пили жадно, как умирающие, которым дали воздух.

— Вот тебе и быстро посмотрим, — сказал Гнарл.

Я выхватил огненный меч Одноглазого. За спиной тяжело качнулся Zero.

— Освободить остальных. Не дать гномам подойти к эльфийкам.

— Хозяин, они уже подходят.

Первый гном ударил по столу кулаком. Каменная плита треснула пополам. Второй встал, рассмеялся, схватил своего соседа за пояс и швырнул его через весь бар просто ради забавы. Тот пролетел мимо статуи и врезался в бочку так, что медные обручи лопнули. Вместо крика боли гном только захохотал и, лежа в пене, протянул руку за новой кружкой.

Я понял, что смотрю не на пьяную драку. Я смотрю на зарядку оружия.

Кожа гномов темнела. На лбах проступали золотистые жилы. Бороды будто становились жёстче, превращаясь в спутанные проволочные щётки. Тела раздувались не как у толстяков, а как у кузнечных мехов: мышцы наливались, плечи ширились, пальцы врастали в рукояти молотов. Один гном с порезом на щеке выпил ещё глоток, и рана затянулась грубой жёлтой коркой прямо у меня на глазах.

— Волшебное пиво, — прошептал один из зелёных. — Красивое.

— Нет, — сказал Гнарл. — Военное.

Гномы наконец повернулись к нам.

— Парни! — крикнул широкоплечий бочкарь с медным краном вместо пряжки. — У нас незваный гость! Да ещё тот самый, что развалил Гномелию!

По бару прокатился рёв. Кто-то ударил в подвешенный котёл, и звук пошёл вниз по трубам, к крепости.

— Крепость уже знает, — сказал я сквозь зубы.

— Крепость знала ещё до нас, — ответил бочкарь и поднял кружку. — А теперь узнает, сколько костей от тебя останется после пенной молитвы.

Он выпил. До дна.

И начался мордобой.

Первый удар пришёлся по бурому справа от меня. Гном без молота, просто ладонью, сбил его с ног и отправил через два стола. Бурый ударился о каменную бочку, сполз вниз и больше не поднялся. Второй гном бросился на меня так быстро, что его короткие ноги размазались по земле. Я ушёл в сторону и полоснул огненным мечом по его плечу. Пламя вспыхнуло, но клинок не вошёл глубоко. Под кожей у гнома будто уже лежал внутренний доспех.

Он даже не понял, что я его ранил. Просто развернулся и ударил лбом.

Мир мигнул белым.

Меня отбросило к деревьям, где эльфийки пытались не кричать. Воздух вышибло из груди. Если бы не кольцо энергии, которым я в последний миг подтянул к себе обломок стола и принял часть удара на него, мои рёбра, наверное, остались бы в спине.

— Не бить в тело! — крикнул я. — Суставы! Ремни! Колени! Заставляйте их сталкиваться друг с другом!

Гнарл мгновенно подхватил приказ. Бурые ушли в низкую оборону, зелёные расползлись под столами, красный разведчик прыгнул к бочкам и начал перегрызать тонкие кожаные трубки, по которым пена шла к дальним кранам. Гномы смеялись. Они были слишком сильны, чтобы бояться нас сразу. И это стало их первой слабостью.

Двое бросились на меня одновременно. Я не стал встречать их. Шаг влево, кольцо энергии — и тяжёлая кружка с медной ручкой вылетела из рук третьего гнома прямо под ноги первым двум. Они поскользнулись на пене, врезались друг в друга лбами и проломили стол. Один вскочил сразу, второй на секунду потерял равновесие. Этой секунды хватило зелёному: он выскочил из-под стола и перерезал ремень на коленном шарнире чужой брони. Гном рухнул на одно колено. Бурый ударил топором не по голове, а в сгиб ноги. Раздался хруст.

Гном заревел уже не от веселья.

— Вот так, — выдохнул я. — Они крепкие, но не цельные.

— Хозяин! — крикнула первая эльфийка. — Правая кружка статуи! Если она даст чёрную пену, они станут хуже!

Я обернулся. На груди статуи открылся третий клапан. Из каменной бороды потекло не золотое, а почти чёрное пиво, густое, с зелёными искрами внутри. Гномы увидели его и взревели уже иначе — не пьяно, а почти молитвенно.

— Третья пена! — закричал бочкарь. — За Голдо! За вечный сплав в крови!

Он бросился к статуе. Я бросился наперерез.

Три гнома встали между нами. Один схватил бочку и метнул её в меня. Я рассёк бочку огненным мечом, но это оказалось ошибкой: пиво вспыхнуло в воздухе, и огненная волна ударила по бару. Я успел закрыться, но жар пошёл к деревьям, где ещё оставались пленницы.

— Не жечь бочки! — крикнул Гнарл. — Здесь всё пьёт огонь!

— Я заметил!

Эльфийки, которых мы успели освободить, не побежали. Одна из них, та самая, что предупреждала про цепи, схватила свой обрывок медной цепи и ударила им по маленькому колесу у корня. Вторая повторила. Третья, дрожа, начала танцевать — но уже не так, как хотели гномы. Её ноги отбивали другой ритм. Колёса у деревьев заскрежетали. Подача золотой пены дёрнулась.

— Что вы делаете?! — рявкнул бочкарь.

— Танцуем неправильно, — ответила эльфийка и ударила цепью ещё раз.

Половина кранов захлебнулась. Кружки у дальних столов наполнились пеной и тут же опустели обратно в желоба. Гномы, которые тянулись к новой порции, взвыли от ярости.

Бочкарь добрался до чёрного клапана первым. Он подставил под струю огромный ковш, выпил и швырнул ковш в сторону. Его тело изменилось страшнее остальных. Кожа пошла каменными буграми. Борода стала почти металлической. Глаза налились золотом так, что в них не осталось зрачков. Он вырос не в рост, а в ширину, будто кто-то налил в него крепость целиком.

— Теперь, чужак, — сказал он, и голос его стал низким, как грохот вагонетки в шахте, — ты увидишь, почему Голдо кормит нас пивом, а не молитвами.

Он ударил ногой по земле. Холм дрогнул. Один из красных слуг сорвался с места, не удержавшись, и его просто втянуло под стол потоками пены. Бочкарь взмахнул рукой — и целая каменная лавка полетела в нас, как щепка.

Я остановил время.

Вернее, попытался.

Мир не замер полностью. Пивные трубы, статуя и чёрная пена будто сопротивлялись. Звуки стали густыми, движения — вязкими, но бочкарь не застыл. Он шёл медленнее, однако шёл. Его золотые глаза повернулись ко мне в почти остановленном мире.

— Пи-и-иво-о, — протянул он растянутым, глухим голосом, — не спи-и-ит.

У меня было всего несколько мгновений. Я не стал бить его. Бессмысленно. Вместо этого я рванул кольцом энергии за медный желоб, идущий от правой кружки статуи. Желоб согнулся, но не порвался. Я ударил по нему Zero — один раз, второй, третий. Металл пошёл трещиной. Изнутри вырвалась чёрная пена и брызнула не в кружки, а на землю.

Время отпустило меня ударом в виски. Бочкарь уже был рядом.

Он поймал меня за грудь и поднял. Его пальцы сжались на броне так, что металл застонал. Я ударил его огненным мечом по запястью. Пламя лизнуло каменную кожу. Он только приблизил лицо и оскалился.

— Меч Одноглазого, — сказал он. — Красивая вещица. Голдо будет рад забрать и её.

Он швырнул меня в статую.

Спина встретилась с камнем. В глазах потемнело. Где-то сбоку Гнарл крикнул моё имя. Я упал в пену у ног каменного гнома и увидел главное: чёрная пена, вырвавшаяся из сломанного желоба, текла под ноги бочкарю. Он стоял в ней и становился тяжелее. Слишком тяжелее. Каменная корка на его ногах росла быстрее, чем он успевал двигаться.

Секрет пива был не только в силе. Оно делало тело крепостью. Но если подача шла не через кружку и не по правильному ритму, сила превращалась в лишний камень внутри живого тела.

— Гнарл! — прохрипел я. — Лейте пену под него! Не в него — под ноги!

Гнарл понял мгновенно. Он ударил жезлом по земле, и бурые вместе с зелёными начали переворачивать желоба. Освобождённые эльфийки били цепями по колёсам, сбивая ритм подачи. Красный разведчик, весь в ожогах, добрался до нижнего клапана и перегрыз последнюю кожаную скобу.

Золотая и чёрная пена рванула по бару, как паводок.

Обычные гномы поскальзывались, падали, врезались друг в друга. Их сила оставалась огромной, но теперь она работала против них: каждый неверный шаг ломал стол, каждый замах уносил их слишком далеко, каждый прыжок заканчивался ударом в бочку или каменную плиту. Мы не побеждали их честно. Мы заставляли их быть сильными не туда.

Бочкарь ревел и пытался вырваться. Его ноги уже почти приросли к пенному камню. Он наклонился, ударил кулаком в землю, и меня снова отбросило волной. Но теперь я видел его слабость: чем больше он злился, тем быстрее пил воздух, тем быстрее пиво в нём перегревалось.

— Эйра! — крикнула одна из эльфиек первой пленнице. — Четвёртый ритм!

Эйра, так её, значит, звали, побежала к последнему дереву, хоть цепь ещё тянулась за её ногой. Она ударила пяткой по деревянной площадке: раз, раз, пауза, раз. Остальные подхватили. Это был не танец для гномов. Это был сломанный приказ. Трубы застонали. Статуя в центре бара открыла оба каменных рта сразу, но пиво пошло обратно, в насосы.

Бочкарь понял слишком поздно.

— Не трогать сердце бочки! — заревел он.

Я прыгнул.

Он попытался ударить меня в воздухе, но его ноги не успели повернуться. Я приземлился на его плечо, воткнул огненный меч в медный кран у него на пряжке и провернул клинок. Кран был не украшением. Он был личным дозатором. Из груди бочкаря, из-под ремней, из скрытой трубки под бородой хлынула чёрная пена.

Он закричал так, что у меня задрожали зубы.

Zero вошёл ему в сгиб локтя. Не глубоко. Но достаточно, чтобы рука, державшая меня, разжалась. Я упал, перекатился, рванул кольцом энергии за обломок медного обруча и стянул им его колени. Бурые ударили с двух сторон по замершим ногам. Гнарл направил на него тяжёлый стол, как тараном. Бочкарь покачнулся.

И сам врезался в статую.

Каменный гном треснул от бороды до живота. Изнутри хлынули трубы, шестерни и горячая пивная пена. Бочкарь попытался подняться, но теперь в нём было слишком много силы и слишком мало живого тела. Он сделал один шаг. Второй. На третьем его колени окончательно окаменели. Он упал лицом в пену, и холм вздрогнул от удара.

Оставшиеся гномы на миг замерли.

Потом закричали и бросились на нас уже без смеха.

Последняя часть боя была самой грязной. Никакой красоты. Никакого героизма. Мы били тех, кто падал. Подрезали ноги тем, кто ещё стоял. Уводили удары в столы, в бочки, в стены, друг в друга. Эльфийки помогали нам не оружием, а знанием бара: одна закрывала маленькие краны, другая пинала подставки под бочками, третья кричала, когда очередной насос начинал давать новую пену. Гнарл потерял двух бурых у самой стойки, когда пьяный гном схватил их обоих и ударил друг о друга, как молотами. Красный разведчик погиб под рухнувшим желобом, но перед смертью успел перекусить главную подачу к дальним столам.

Через какое-то время гномы перестали смеяться. Потом перестали петь. Потом на холме остался только пар, звон падающих капель и тяжёлое дыхание тех, кто ещё был жив.

Я стоял по колено в пене, опираясь на огненный меч. Руки дрожали. Не от страха. От понимания.

Если бы эти гномы были в полном доспехе. Если бы их было не несколько десятков, а сотни. Если бы они не пили в баре, а вышли из крепости строем, с щитами, Бомберами, снайперами и этим пивом в крови...

Я не договорил мысль даже про себя.

— Вот он, секрет, — сказал Гнарл тихо. Его лицо было в саже, а один рог на плече треснул от удара. — Голдо делает не напиток. Он делает временную армию.

Эйра подошла к нам. Она держалась прямо, хотя её ноги подкашивались. На шее у неё остался медный след от ошейника.

— Это не полная варка, — сказала она. — Здесь только барная подача. Они дают её тем, кто идёт со смены, охране, Бомберам, Непобедимым перед выходом. Настоящая королевская варка в крепости. Там пиво густое, как металл. Они говорят, что после него гном может держаться несколько часов, пока сердце не начнёт стучать как молот.

— А потом? — спросил я.

Эйра посмотрела на бочкаря, который лежал у разбитой статуи и уже не двигался.

— Потом он либо просит ещё, либо больше не встаёт. Но Голдо это устраивает. У него много гномов. И много рабов, чтобы варить новую бочку.

Я подошёл к статуе и заглянул за неё. В черновой надежде я хотел найти там тайный проход, карту крепости, ключ от шахты — что угодно, что оправдало бы эту бойню. Но за статуей не было сокровищ. Только трубы. Три толстые медные жилы уходили в разные стороны. На одной был выбит знак кружки. На второй — знак решётки. На третьей — знак кирки.

Пиво. Тюрьма. Золотая шахта.

— Они связаны, — произнёс я.

— Да, — сказала Эйра. — Из тюрьмы приводят тех, кто танцует, чистит трубы и держит ритм. Из шахты приходит пыль и горький камень для варки. А отсюда пиво идёт в крепость. Голдо кормит им тех, кто охраняет Камень, шахтные ключи и свои ворота.

Гнарл скривился.

— Значит, если мы пойдём к крепости прямо сейчас, нас встретят такие же, только трезвее и в броне.

— Хуже, — ответила Эйра. — Там они не пьют ради веселья. Там они пьют по приказу.

Один из раненых гномов застонал у перевёрнутого стола. Я подошёл к нему. Он был ещё жив, но пивная корка уже сползала с его кожи, оставляя под ней серое, дрожащее тело. Без пены он казался меньше. Почти жалким. Но глаза оставались злыми.

— Камень... — выдавил он. — Вы все опоздали. Крагг донёс. Личники уже начали золотую стражу... Голдо поднимет тех, кто никогда не должен был вставать...

— Кого? — резко спросил я.

Гном рассмеялся, но смех сорвался кашлем.

— Пей пиво, чужак. Может, успеешь понять.

Он умер, так и не договорив.

Я вытер меч о край разбитой бочки и посмотрел на дорогу вниз. Эльфийки уже помогали друг другу снимать остатки цепей. Несколько наших раненых собирали оружие. Гнарл стоял у труб и молча считал потери.

— Мы должны отправить их назад, — сказал я, кивнув на эльфиек.

— Куда назад? — спросила Эйра. — Лес проснулся, корни мертвы, гномы внизу, крепость впереди. У нас нет назад.

Я ничего не ответил. Потому что она была права.

Мы не смогли бы взять всех с собой в крепость, но и оставить их на холме было нельзя. Гнарл открыл короткий, слабый переход до ближайшей безопасной башенной отметки — не полноценный портал, а почти рану в воздухе. Это стоило ему крови из носа и дрожи в руках. Эльфийки ушли по одной. Эйра остановилась последней.

— Если пойдёшь к тюрьме, — сказала она, — не слушай тех, кто будет просить открыть все клетки сразу. Внизу есть клетки для живых. Есть клетки для тех, кто уже выпил. А есть клетки для тех, кого Голдо держит до королевской варки.

— Ты знаешь путь?

— Я знаю ритм дверей. Этого может хватить, чтобы не умереть в первом коридоре.

Она шагнула в переход и исчезла.

На холме стало тихо.

Шестьдесят третья глава

«Тюрьма гномов»

Слабый переход, который Гнарл открыл для эльфиек, держался ещё несколько мгновений после того, как последняя из них исчезла в рваной полосе воздуха. Края портала дрожали, будто кто-то пытался зашить рану тупой иглой. Изнутри тянуло холодом башни, мокрым камнем и чем-то родным — тем запахом, который я ещё недавно ненавидел, а теперь начал воспринимать как единственное место, куда можно было отступить и не умереть сразу.

Я стоял среди разбитых бочек, мёртвых гномов и пены, которая уже теряла золотой свет. Бар на холме больше не пел. Он шипел. Сломанные трубы выплёвывали последние капли, статуя толстого гнома лежала на боку с треснувшей бородой, а в желобах застывали чёрные сгустки пива. Даже ветер здесь казался пьяным: он то приносил запах хмеля, то дыма, то крови.

Гнарл держался за свой жезл обеими руками. Нос у него снова кровил после перехода, и кровь капала прямо на пыль, оставляя тёмные пятна между золотыми лужами.

— Всё, хозяин, — прохрипел он. — Больше я сегодня никого не протащу. Даже мышь. Даже очень худую мышь.

— Я понял, — сказал я.

Но портал не закрылся.

Он, наоборот, дёрнулся, расползся тонкой розовой трещиной и выплюнул назад одну фигуру. Эйра упала на колени, кашляя, вцепилась пальцами в камни и подняла на меня глаза. Она успела уйти вместе с остальными, но вернулась. На её шее ещё темнел медный след от ошейника. Волосы липли к лицу, платье было разорвано и обожжено, но смотрела она уже не как пленница у дерева. Смотрела как человек, который сделал выбор и готов заплатить за него.

— Ты что сделала? — резко спросил я.

— Вернулась.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Гнарл издал такой звук, будто его ударили не по голове, а прямо по здравому смыслу.

— Нет. Нет-нет-нет. Я только что выдавил из себя переход, который не развалился по дороге. Она ушла. Она была в безопасности. А теперь она снова здесь. Хозяин, скажи ей, что так не делают.

Эйра поднялась, пошатнулась, но устояла.

— Там безопасно для тех, кто может ждать, — сказала она. — Я не могу. В тюрьме остались мои. И не только мои. Если вы пойдёте туда без того, кто знает нижний ритм, вас заведут в мёртвые клетки ещё до первого вопроса.

— Нижний ритм? — переспросил я.

Она кивнула на три толстые трубы, уходившие из-под разбитой статуи вниз по холмам. На одной был знак кружки. На второй — решётки. На третьей — кирки.

— Бар не был отдельным местом, — сказала Эйра. — Он был верхним краном. Тюрьма подаёт людей. Шахта подаёт камень. Бар проверяет дозу. Крепость забирает лучшее. Внизу всё связано. Двери, клетки, цепи, насосы. Даже шаги.

— Шаги? — Гнарл вытер кровь рукавом. — Конечно. У гномов даже шаги, наверное, работают на пиве.

— Почти, — ответила Эйра. — В тюрьме есть мосты-весы. Они знают вес гнома, вес пленника, вес мёртвого и вес того, кто уже выпил. Если идти не так, пол сам сдаёт тебя охране.

Я посмотрел вниз, туда, где дорога от развилки уходила в тёмную лощину. После бара тюрьма уже не казалась отдельной задачей. Это была глотка, через которую Голдо кормил свою систему. Из неё брали эльфиек для ритма, рабов для труб, заключённых для опытов и тех несчастных, кого потом держали до королевской варки. Если оставить тюрьму нетронутой, крепость продолжит получать живой материал. Если ударить в крепость напрямую, тюрьма может закрыться, утопить нижние камеры или отправить всех пленников в варку.

Я сжал рукоять огненного меча Одноглазого. После боя с бочкарём меч был покрыт чёрными пятнами пены, которые не хотели оттираться даже об обручи бочек.

— Штурмовать нельзя, — сказал я.

Гнарл посмотрел на меня так, будто я впервые за день произнёс что-то разумное.

— Да. Нельзя.

— Значит, войдём внутрь не как штурм.

Его лицо стало ещё мрачнее.

— Хозяин, мне очень не нравится, когда ты начинаешь фразу разумно, а заканчиваешь самоубийством.

Я подозвал выживших. Их осталось мало. Трое бурых, один зелёный, двое раненых, которые едва держали оружие, и Гнарл, у которого дрожали пальцы после перехода. Большой отряд умер ещё до тюрьмы. Часть в Гномелии. Часть в баре. И каждый раз мне казалось, что хуже уже не будет, а потом Голдо показывал следующий механизм.

— Мы не берём тюрьму снаружи, — сказал я. — Мы входим внутрь как пленники.

Бурые переглянулись. Один ухмыльнулся, но улыбка получилась кривой.

— Хозяин хочет, чтобы нас поймали?

— Хозяин хочет, чтобы нас пустили туда, куда не пустят живыми с мечами.

— Это почти одно и то же, — буркнул Гнарл.

Эйра подошла ближе к пепельному кругу, где раньше стояла статуя.

— После драки в баре тюрьма будет ждать новых пленников. Это правдоподобно. Гномы не любят оставлять свидетелей снаружи. Если два гнома приведут вас и меня, охрана может поверить. Но нужно сделать всё правильно. Не говорить лишнего. Не смотреть на мосты. Не отвечать на вопросы раньше того, кто ведёт. И не открывать клетки, даже если кто-то будет просить.

— Ты снова об этом, — сказал я.

— Потому что внизу есть клетки для живых. Есть клетки для тех, кто уже выпил. И есть клетки для тех, кого держат до королевской варки. Первые будут просить помощи. Вторые тоже будут просить. Третьи будут молчать. И именно третьих нельзя будить раньше времени.

Слова Эйры повисли между нами, как холодная цепь.

— Сколько ты знаешь об этой тюрьме? — спросил я.

— Достаточно, чтобы бояться её больше бара.

Гнарл тихо выругался.

План был грязным и плохим, а значит, в наших обстоятельствах почти хорошим. Двое бурых сняли с мёртвых гномов шлемы, тяжёлые куртки и бороды на медных крючках. Издали они могли сойти за низкорослых гномов после плохой драки, если никто не будет смотреть слишком пристально. Один зелёный залез в мешок с разбитыми кружками и трубками: он должен был попасть внутрь как трофейный хлам, чтобы уже в тюрьме выбраться и искать механизмы. Я снял броню, оставил Гнарлу огненный меч, Zero и тяжёлые вещи, которые не мог объяснить у ворот. Оставил почти всё, кроме кольца энергии, спрятанного под грязной тряпкой на запястье.

Гнарл принял меч так, будто я протянул ему не оружие, а собственную голову.

— Я должен это сказать, хозяин. Если тебя там убьют, я буду очень зол.

— Рад, что ты беспокоишься.

— Я беспокоюсь о башне. И о себе. И о том, что мне потом придётся объяснять красным, почему их новый владыка ушёл в тюрьму добровольно.

— Если мы не откроем тюрьму, крепость Голдо станет только сильнее.

— Знаю, — сказал Гнарл уже тише. — Поэтому и не останавливаю.

Он наклонился ближе.

— Но слушай меня внимательно. Если внутри будет знак чёрной кружки, не трогай. Если увидишь золотые наручники без замка, не пытайся ломать. Если услышишь, что стены поют, не отвечай. Гномьи тюрьмы любят, когда с ними разговаривают. Так они понимают, что ты ещё жив.

— Очень полезное напутствие.

— Я могу дать ещё одно: не умирай.

Бурые связали мне руки за спиной. Не по-настоящему крепко, но достаточно для вида. Потом Эйра сама протянула руки.

— Нет, — сказал я.

— Да.

— Ты только что вернулась из безопасности. Я не поведу тебя обратно в цепях.

— Ты не поведёшь. Они поведут. А я буду знать, где нас ведут.

Я хотел возразить, но она посмотрела на меня так, что любые слова стали пустыми. В этом взгляде было не геройство. Геройство часто выглядит громко, почти красиво. У Эйры было другое — усталое, сухое, страшное упрямство человека, который уже видел тюрьму и всё равно идёт обратно, потому что там остались те, кого нельзя бросить.

— Слабо, — сказал я бурому, который держал её цепь. — Только для вида.

— Я понял, хозяин.

— Не называй меня хозяином у ворот.

Бурый моргнул.

— Я понял, свинья-заключённый.

Гнарл даже в такой момент хмыкнул.

Мы спустились с холма. Бар оставался позади, как вскрытый орган. Дорога к тюрьме шла вниз резкими изгибами, между камней, пропитанных пивом и медной зеленью. Чем ниже мы спускались, тем меньше было ветра. Воздух становился тяжёлым, неподвижным. Пахло мокрым железом, старыми цепями, кислой пеной и холодным камнем.

Тюрьма показалась не сразу. Сначала я увидел трубы. Они выходили из земли, поднимались дугами, потом снова ныряли вниз, будто под лощиной лежал огромный медный паук. Потом — фонари. Маленькие, тусклые, с жёлтым светом, который не освещал, а только показывал, сколько вокруг темноты. И лишь после этого — здание.

Оно действительно было небольшим: низкая каменная коробка с двумя воротами и круглой башенкой сверху. Если бы не трубы, я решил бы, что это сторожка, а не тюрьма. Но Эйра тихо сказала:

— Это только горло. Сама тюрьма внизу.

У ворот стояли два гнома. Не пьяные барные работяги. Эти были в тяжёлых коротких латах, с широкими топорами и шлемами без украшений. Один держал левую руку на рукояти, а правая у него была железной от локтя до пальцев. Второй стоял рядом с медным ящиком, из которого торчали три рычага и тонкая трубка, ведущая в землю.

Наши переодетые бурые потащили нас вперёд. Я опустил голову и позволил себе выглядеть слабее, чем был. Это оказалось неприятнее, чем я ожидал. После всех боёв, после Оберона, Мэлвина, оленя, театра, гномьих деревень и пивного бочкаря я всё ещё ненавидел изображать беспомощность. Наверное, потому что слишком часто она была не изображением.

— Стой, — сказал гном с железной рукой.

Мы остановились.

— Кто такие?

Бурый справа пнул меня под колено, заставляя упасть. Я упал достаточно правдоподобно и достаточно больно.

— Доставка после барной драки, — прорычал он гномьим голосом, насколько мог. — Двое пойманы у холма. Один чужак, одна эльфийская беглая. Велели сдать вниз.

Гномы переглянулись.

— Барная драка, говоришь? — второй гном наклонился, разглядывая меня. — А чего это он ещё с головой? После барной драки у нас обычно голова отдельно, тело отдельно, а зубы в кружке.

— Крепкий оказался, — ответил бурый.

— Крепкий?

Гном с железной рукой подошёл ближе и поднял моё лицо за волосы.

Я увидел его глаза. Маленькие, тёмные, трезвые. И понял, что самое опасное в гномьей тюрьме — не пьяная сила. Эти не пили. Эти берегли ясную голову для того, чтобы ломать других.

— Где побои? — спросил он.

— По рёбрам били, — сказал бурый. — Лицо Голдо мог приказать сохранить. Может, опознавать будет.

Гном улыбнулся.

— Голдо не любит неготовую работу.

Он ударил меня железной рукой по лицу.

Мир вспыхнул белым, а потом вернулся с привкусом крови. Кольцо энергии я не использовал: слишком рискованно. Я упал на камни, кашлянул и позволил телу несколько секунд дрожать. Боль была настоящая. Хорошо. Настоящая боль лучше притворной, когда на тебя смотрят такие глаза.

— Вот теперь похоже, — сказал гном.

Эйра дёрнулась, но удержалась. Я заметил, как её пальцы сжались на цепи. Она хотела ударить. Или помочь. Или хотя бы сказать что-то. Но промолчала. И этим, возможно, спасла нас на первом шаге.

— Эльфийка откуда? — спросил второй.

— С бара.

— С бара все эльфийки ушли через разрыв, — сказал гном с ящиком.

На мгновение внутри меня стало тихо.

Они знали.

Бурый не дрогнул. Наверное, потому что не успел понять, насколько близко мы подошли к провалу.

— Не все, — буркнул он. — Эта вернулась за цепью. Дурная.

Гномы посмотрели на Эйру. Эйра опустила глаза и тихо сказала:

— Я думала, там осталась сестра.

В её голосе было столько сломанной правды, что даже я на секунду поверил, хотя знал: она вернулась не за сестрой. Или, может быть, именно за всеми сёстрами сразу.

Гном с железной рукой фыркнул.

— Эльфы всегда возвращаются за тем, что уже потеряли. Поэтому они и в цепях.

Он махнул рукой.

— Открывай горло.

Второй гном потянул первый рычаг. Ворота не распахнулись. Они втянулись внутрь, как зубы. За ними оказался не двор, а круглая шахта с медной клеткой-подъёмником. На стенах шахты висели цепи, крюки, номера камер, трубы, маленькие колокола и узкие глазницы, из которых за нами кто-то наблюдал.

— Внутрь, — сказал железнорукий.

Нас затолкали в клетку. Пол под ногами был из узких железных полос. Под ними темнела глубина. Я успел увидеть, как Гнарл далеко наверху между камнями поднял жезл — едва заметный силуэт в пепельном мареве. Он был там. Ждал сигнала.

Потом ворота закрылись, и клетка пошла вниз.

Спуск длился дольше, чем должен был. Сначала пропал свет лощины. Потом пропал ветер. Потом исчезли даже звуки наверху. Остался только грохот цепей, скрип шестерёнок и далёкое пение труб. Иногда мимо нас проплывали боковые окна. За одним я увидел ряд клеток, где люди и эльфы сидели плечом к плечу, слишком тихие, чтобы быть просто измученными. За другим — камеру с гномом, прикованным к полу четырьмя цепями. Он был раздут, кожа на нём лежала золотистыми буграми, а губы шептали одно и то же:

— Ещё. Ещё. Ещё.

Эйра едва заметно кивнула в ту сторону.

— Уже выпил, — прошептала она.

Ниже было хуже. Там клетки стояли не рядами, а кругами вокруг огромных чановых колодцев. В некоторых камерах сидели силуэты, накрытые тёмными мешками. Они не двигались. Но цепи вокруг них были толще, чем у всех остальных.

— До варки? — едва слышно спросил я.

— Да.

Клетка остановилась. Дверь открылась в приёмный зал тюрьмы.

Если верхнее здание было горлом, то это был желудок. Большой круглый зал уходил вверх и вниз на несколько ярусов. По стенам висели клетки, мосты, лестницы, трубы, подъёмники и решётчатые коридоры. В центре стоял бронзовый стол, похожий на алтарь мясника. Над ним крутились весы с цепями вместо чаш. За столом сидел толстый гном в кожаном фартуке. У него не было оружия. Только перо, книга и маленький молоток для печатей.

— Новые? — спросил он, не поднимая головы.

— После бара, — ответил железнорукий.

Писарь наконец посмотрел на нас.

— После бара у нас уже тридцать семь записей, семнадцать трупов, пять неполных тел, три беглых эльфийки под вопросом, один сломанный внешний узел и отдельная строка: чужак с огнём. Это он?

Он сказал это почти скучно.

Переодетые бурые напряглись. Я почувствовал, как воздух вокруг нас стал тоньше.

Железнорукий пожал плечами.

— Может, он. Может, нет. Отправим вниз, там узнают.

Писарь взял печать, но не поставил её.

— Сначала мост.

Эйра побледнела.

Перед нами опустился узкий медный мост через круглый провал в полу. На другой стороне открылась вторая решётка. Мост был гладкий, без перил. По бокам от него в стенах торчали маленькие слуховые трубы.

— Идти ровно, — прошептала Эйра. — Два коротких, один тяжёлый. Не как человек. Как пленник после побоев.

— А мои гномы? — так же тихо спросил я.

— Им хуже.

Наши переодетые бурые сделали первый шаг. Мост под ними тихо звякнул. Второй шаг. Третий. Где-то внизу щёлкнула шестерёнка. Один из бурых начал идти слишком легко, и Эйра резко наступила ему на ногу цепью. Он споткнулся, выругался и ударил меня в спину для вида. Мост издал низкий, удовлетворённый звук.

Писарь поставил первую печать.

— Пленник бьющийся. Пленница эльфийская. Два доставщика. Мешок хлама. Пропустить на вторую проверку.

Мы прошли мост.

На второй проверке было хуже.

Там не было писаря. Там стояла ванна из тёмного камня, наполненная мутной золотой водой. Над ней висели ошейники. Слева — железные. Справа — медные. В центре — чёрные, толстые, с зелёной искрой в замке.

— Руки, — сказал новый гном-надзиратель.

Он не спрашивал. Он выбирал.

На Эйру надели медный ошейник. Когда замок щёлкнул, она дёрнулась, как от укуса, но не закричала. Мне достался железный, с внутренними шипами. Кольцо энергии под тряпкой сразу потяжелело, будто его залили свинцом. Я попытался едва заметно потянуть ближайший крюк. Ничего. Даже воздух не дрогнул.

Надзиратель усмехнулся.

— Вот так. Внизу все становятся честнее.

Потом он подошёл к переодетым бурым.

— А доставщикам пивная проба.

Один бурый рыкнул слишком по-бурому.

Гномы услышали.

Мгновение растянулось. Я увидел, как рука надзирателя идёт к рычагу тревоги. Увидел, как второй гном берёт короткий молот. Увидел Эйру, которая уже не смотрит на меня, а считает расстояние до колеса у стены. И понял: дальше притворяться не выйдет.

— Сейчас, — сказал я.

Бурые ударили первыми.

Один сорвал с себя фальшивую бороду и врезал шлемом надзирателю в лицо. Второй выхватил спрятанный под курткой короткий нож и прыгнул к рычагу. Эйра рванула цепь на шее не от себя, а вниз, цепляя медное колесо у пола. Зелёный выпал из мешка с трубками, как злая тень, и сразу полез под стол печатей.

Зал взорвался движением.

Я был связан, без меча и с ошейником, который давил на кольцо энергии, но ноги у меня ещё были. Я ударил плечом первого гнома в бок, толкнул его на мост, и тот поскользнулся на мокром металле. Бурый добил его локтем, но тут же получил удар молотом в грудь и отлетел к стене. Второй бурый успел перерубить кожаную тягу у рычага тревоги. Не полностью. Тревога не завыла. Она закашляла.

И этого оказалось достаточно.

По стенам зажглись красные фонари. Не ярко. Сдержанно. Как будто тюрьма не удивилась, а только отметила: наконец-то.

— Не к рычагам! — крикнула Эйра. — К трубам под весами! Там запор клеток!

Зелёный уже был там. Он нашёл тонкую медную трубку, перегрыз её и тут же получил струю горячей пены прямо в лицо. Он зашипел, но не отпустил. Пена пошла на пол, мост под нами дёрнулся, и три решётки в дальнем коридоре поднялись на ладонь.

Из-за них сразу послышались голоса.

— Открой! Открой все! Выпусти нас!

— Не все! — закричала Эйра. — Только левый ряд! Только живых!

Слишком поздно один бурый уже потянул большую цепь у стены. Он хотел помочь. В этом и была беда. Цепь пошла вниз, и в дальнем круге тюрьмы открылись не только левые решётки.

Сначала раздался плач. Потом рычание.

Одна из нижних камер распахнулась, и из неё вывалился гном, который уже пил. Не полностью усиленный, не свежий, а испорченный. Кожа на нём висела каменными лоскутами, руки были слишком длинными, борода пропитана засохшей пеной. Он не понимал, где находится. Он только чувствовал запах открытых тел.

Он схватил первого попавшегося охранника и раздавил его о решётку.

— Назад! — крикнул я.

Надзиратели наконец перестали играть в порядок. С потолка посыпались железные крюки. Из стен выстрелили цепи. Мост под нами разделился на три части, и каждая пошла в свою сторону. Один бурый оказался отрезан у ванны с ошейниками. Эйра — у колеса. Я — между писарским столом и открывающейся нижней камерой.

В этот момент тюрьма заговорила.

Не голосом. Всем сразу. Трубами, стенами, цепями, мостами.

Глухой ритм ударил снизу вверх: раз, раз, пауза, раз. Такой же, как Эйра отбивала в баре, только глубже и медленнее. Пенные насосы начали втягивать воздух. Клетки перестали открываться и начали закрываться обратно, но не там, где надо.

Пленный гном с каменной кожей бросился на меня. Я ушёл в сторону, ударил его связанными руками по локтю, бесполезно, затем всем телом толкнул в бронзовый стол. Стол выдержал. Гном тоже. Он развернулся и схватил меня за плечо.

Кольцо энергии дёрнулось, но ошейник сдавил запястье так, что по руке прошла боль. Я всё равно вырвал из-под стола железную печать. Не поднял — выцарапал её на полшага. Этого хватило. Печать ударила гнома в колено. Он споткнулся. Эйра, находясь на другом конце зала, ударила цепью по своему колесу. Мост под ногами гнома наклонился, и он с рёвом рухнул в боковой провал, где сразу захлопнулись решётки.

— Молодец! — крикнул я.

— Это был не тот провал! — ответила она.

Сверху в зал ворвались новые гномы. Не много — шесть или семь. Но они шли строем, с короткими щитами и крючьями. Один нёс маленькую бочку на спине. Я сразу понял, что это значит.

— Не дайте им пить!

Бурый у ванны прыгнул на гнома с бочкой. Тот ударил его щитом, прижал к стене и открыл кран прямо себе в рот. Пиво было не золотым и не чёрным. Бледное, густое, почти белое. Тюремная доза.

Гном выпил три глотка.

Мышцы на его руках вздулись, но глаза остались трезвыми.

— Охрана пьёт иначе, — прошептала Эйра.

Теперь я понял, почему она боялась тюрьмы больше бара. В баре гномы становились сильными и слишком уверенными. Здесь охрана становилась сильной и оставалась дисциплинированной.

Гном с тюремной дозой ударил бурого об пол. Раз. Второй. На третьем ударе бурый перестал двигаться.

Я бросился к нему, но цепь ошейника внезапно натянулась. Не моя — та, что выстрелила из стены. Железный крюк сомкнулся на моём воротнике и потащил назад. Я упал, ударился затылком о пол, попытался перекатиться, но второй крюк схватил ноги. Зелёный выскочил из-под стола, перерезал одну цепь, и тут же получил удар древком в живот. Его подняли на крюк, как мешок.

Эйра закричала. Не от страха. От злости.

Она развернулась, намотала свою цепь на оба запястья и с такой силой ударила по колесу, что медные зубья разлетелись. На мгновение весь зал перекосило. Мосты задрожали, фонари погасли, одна из верхних клеток открылась, и оттуда посыпались люди, эльфы, гномьи должники, кто-то ещё — слишком много лиц сразу.

Если бы у нас было оружие, если бы Гнарл был внутри, если бы не ошейники, это могло стать началом восстания.

Но тюрьма была построена именно для таких “если”.

Из потолка хлынула пена.

Не пиво. Холодная, серая, тяжёлая. Она падала не струями, а пластами, как мокрая глина. Там, где она касалась кожи, мышцы немели. Там, где попадала на цепи, замки закрывались сами. Люди, выбравшиеся из верхней клетки, рухнули на пол, даже не успев добежать до нас.

— Сонная пена! — крикнула Эйра. — Не дыши!

Я задержал дыхание, но поздно. Холод вошёл в нос, в горло, в глаза. Мир поплыл. Я увидел, как гном с белой тюремной дозой спокойно идёт сквозь пену, будто через дождь. Увидел, как второй бурый пытается подняться, но его руки уже скованы. Увидел, как Эйра всё ещё стоит на коленях у сломанного колеса и пытается ударить ещё раз.

Писарь, который всё это время прятался за бронзовым столом, поднял голову и наконец поставил вторую печать.

— Записать, — сказал он. — Попытка ложной доставки. Два переодетых зверька. Одна эльфийская беглая. Один чужак с признаками огня. Особый порядок.

Я попытался сказать Гнарлу через связь, через боль, через любую тонкую нить, которая ещё могла тянуться к башне. Но ошейник сжал горло. Вместо мысли вышел только хрип.

Гном с железной рукой присел передо мной. Его лицо расплывалось, но улыбку я видел ясно.

— Снаружи тебя, наверное, ждут? — спросил он. — Пусть ждут. Тюрьма любит, когда кто-то ждёт у дверей.

Он ударил меня по виску железными пальцами.

На этот раз притворяться не пришлось.

Когда я пришёл в себя, меня уже вели.

Нет — тащили. Двое гномов держали меня под руки. Ошейник на шее был теперь чёрным, с зелёной искрой в замке. Руки были скованы перед собой настоящими кандалами. Кольцо энергии не просто молчало — оно было будто чужим куском металла на пальце. Откуда-то издалека доносились крики. Не бой. Обычная работа тюрьмы.

Эйру вели рядом. На ней был такой же чёрный ошейник, только тоньше. Лицо у неё было разбито, губа кровила. Но глаза оставались ясными.

— Ты жива? — прошептал я.

— Пока.

— Остальные?

Она не ответила сразу.

— Зелёного увели вниз. Одного бурого убили. Второго не видела.

Я закрыл глаза на секунду. Плохой план стал ещё хуже. Мы хотели попасть внутрь как пленники. Попали. Только тюрьма забрала у нас выбор, когда перестать быть ими.

Коридор, по которому нас вели, был узким и круглым, словно мы шли внутри трубы. По обеим сторонам тянулись камеры. В одних сидели живые: люди, эльфы, полурослики, редкие гномы с пустыми глазами. Они смотрели на нас, но почти не говорили. В других камерах кто-то шептал из темноты: “Открой. Я ещё человек. Я ещё помню имя”. В третьих не было видно никого, только тяжёлые цепи уходили в стены, а за решётками медленно поднимался и опускался пар.

Мы прошли мимо двери, на которой висели три замка: железный, медный и чёрный. Из-за неё доносилось глухое биение, будто там стучало огромное сердце.

— Королевская варка? — спросил я едва слышно.

Эйра кивнула.

Гном, который тащил меня слева, услышал и хохотнул.

— Нет. Это ещё не варка. Это те, кто пережил пробу.

Он сказал это с гордостью.

В конце коридора нас втолкнули в клетку. Не в одиночную. В длинную, низкую камеру с влажным полом, где уже сидели пленники. Несколько эльфов подняли головы. Один старик без волос и с медными шрамами на руках посмотрел на Эйру и побледнел.

Дверь камеры закрылась. Три замка щёлкнули один за другим. Где-то далеко наверху, за слоями камня, труб и решёток, наверное, Гнарл всё ещё ждал условного сигнала.

Сигнала не было.

Я прислонился к холодной стене и впервые за долгое время позволил себе не двигаться. Тюрьма гудела вокруг, как огромная бочка, внутри которой держали не пиво, а живых.

И только тогда я понял: наш план сработал слишком хорошо.

Мы вошли в тюрьму как пленники.

И тюрьма поверила нам до конца.

Шестьдесят четвёртая глава

«Вербовка преступников»

Когда за нами закрылась решётка общей камеры, я впервые за долгое время не стал сразу искать, чем её выбить.

Не потому, что сдался.

Просто теперь я знал: эта тюрьма была построена именно для тех, кто первым делом ищет, чем выбить решётку.

Камера оказалась длинной и низкой, будто её вырубили не для людей, а для мешков с мокрой рудой. Потолок давил на голову. По стенам текла вода. В углах стоял пар, пахнущий железом, кислым пивом и чем-то живым, что слишком долго держали под землёй. На полу не было соломы. Только влажные каменные плиты, в которые были вделаны кольца для цепей.

Эйру втолкнули рядом со мной. Она ударилась плечом о стену, но не издала ни звука. Чёрный ошейник на её шее вспыхнул зелёной искрой, словно был доволен новым хозяином. Мой ошейник ответил таким же коротким огнём. Кольцо энергии на руке стало тяжёлым и мёртвым. Оно лежало под грязной тряпкой, как чужой зуб, который уже не принадлежал моему телу.

В камере уже сидели пленные.

Эльфы.

Не те из песен, не те из старых легенд о чистых рощах, прозрачных мечах и бессмертных глазах. Эти были худые, серые от подземной пыли, с пальцами, изломанными кирками, с медными ожогами от ошейников и золотистыми пятнами на коже там, где пивная пена прожигала плоть. У некоторых волосы были сбриты. У некоторых уши были надломлены. У некоторых взгляд был настолько пустым, что я сперва решил: они уже мертвы, просто тюрьма ещё не внесла это в книгу.

Старик без волос, с медными шрамами на предплечьях, смотрел не на меня. На Эйру.

— Ты вернулась, — сказал он.

Эйра застыла.

Одно слово сделало с ней больше, чем все удары надзирателей. До этого она держалась сухо, почти зло, как человек, которому некогда бояться. А теперь лицо у неё на мгновение стало совсем молодым. Не слабым. Нет. Просто в нём открылось что-то, что она успела спрятать ещё на пивном холме.

— Саэр? — тихо спросила она.

Старик кивнул.

— Я думал, тебя вывели к верхней подаче.

— Вывели, — сказала Эйра. — Я ушла.

— И вернулась?

— Да.

Старик долго смотрел на неё, потом отвёл глаза.

— Значит, верхний воздух оказался хуже нижнего.

— Нет, — ответила Эйра. — Просто внизу остались мои.

Несколько пленников подняли головы. Это движение было почти незаметным, но камера сразу стала другой. До этой секунды мы были новыми телами, которые бросили к старым телам. Теперь Эйру узнали. А вместе с ней, хочешь не хочешь, заметили и меня.

— Кто он? — спросил кто-то из тёмного угла.

— Чужак, — ответила Эйра.

— Чужаков здесь быстро делают местными, — сказал старик Саэр.

— Он не такой.

— Все первые сутки говорят так.

Я сел у стены, насколько позволяли кандалы, и улыбнулся краем разбитого рта.

— А потом?

Саэр перевёл на меня взгляд.

— Потом перестают говорить.

Он сказал это без угрозы. Просто сообщил тюремное правило, такое же привычное, как расписание кормёжки.

— Тогда мне нужно успеть до этого момента, — сказал я. — Я Николаус.

В камере кто-то тихо фыркнул.

— Здесь имена глохнут быстрее, чем крики.

— А номер? — спросила Эйра, не глядя на меня.

Я понял, о чём она.

— Двести шестьдесят один, — сказал я.

Старик чуть нахмурился. Не потому, что понял. Скорее потому, что почувствовал: это не обычное имя.

— Плохой номер, — пробормотал он.

— У меня много плохого.

Саэр посмотрел на чёрный ошейник на моей шее.

— Тогда начнём с худшего. Ты теперь не волен. Чёрный ошейник глушит не только магию. Он глушит зов, клятву, кровь, кольца, башенные нити, даже те мысли, которые слишком сильно хотят выйти наружу. Если у тебя есть кто-то снаружи, он не услышит тебя.

Я не ответил.

Гнарл был где-то наверху, возле мёртвого бара, с моим огненным мечом, Zero и остатками отряда. Он ждал сигнала. А сигнал не придёт. Не сейчас. Возможно, вообще никогда, если я не найду способ заставить тюрьму говорить вместо меня.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда рассказывай, как здесь всё устроено.

Старик усмехнулся.

— Хорошо? Нет, чужак. Хорошо было там, где тебя ещё не били за дыхание.

Эйра опустилась рядом с ним. Цепи тихо заскребли по мокрому полу.

— Саэр, — сказала она. — Эллари жива?

Вопрос повис между нами.

Даже те, кто не знал этого имени, перестали шевелиться.

Старик закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что он не ответит. Не потому, что не знает, а потому, что иногда правда выглядит как ещё один надзиратель: она приходит не для спасения, а чтобы ударить правильно.

— Жива, — наконец сказал он.

Эйра резко выдохнула.

— Где?

— В другом отделении. Не здесь. В западном крыле, где держат ритмовых. Её водят во двор на общую сортировку через день. Она ещё может ходить сама.

«Ещё» прозвучало хуже любой угрозы.

Эйра сжала пальцы так, что костяшки побелели.

— А мама? Отец?

Саэр опустил взгляд.

— Их нет в тюрьме.

Эйра побледнела, и я на секунду решил, что старик сейчас скажет: мертвы.

Но он сказал другое:

— Их увели в золотую шахту.

Эйра не сразу поняла. Потом медленно подняла голову.

— В шахту Голдо?

— Да.

— Почему?

— Потому что твой отец знает нижние песни камня. Потому что твоя мать умеет слышать жилу до обвала. Потому что Голдо не только пьёт золото. Он его слушает. А когда гном хочет слушать землю, он не сам прикладывает ухо. Он берёт эльфа и заставляет его приложить сердце.

Эйра закрыла глаза.

В этом жесте не было слёз. Слёзы в тюрьме, похоже, тоже были роскошью. Но я увидел, как её плечи едва заметно дрогнули. Старшая сестра — в другом отделении. Родители — в золотой шахте. Значит, тюрьма была не концом пути. Это была развилка чужих страданий.

— Сколько времени? — спросила она.

Старик понял вопрос сразу.

— Мало.

— Сколько?

— До следующей большой перегонки — два дня. Может, меньше, если наверху действительно был бой и им нужно срочно заменить ритм. После перегонки ритмовых эльфиек могут отправить к крепости. Шахтных — глубже. А тех, кого держат до королевской варки… — он замолчал и посмотрел на стену, будто там была дверь, за которой шевелилось чужое сердце. — Тех уже не возвращают к именам.

Я тихо спросил:

— Значит, времени сбежать нет.

Саэр взглянул на меня.

— Из этой тюрьмы вообще нет времени сбежать. Здесь всё построено так, чтобы ты постоянно опаздывал. Опоздал на смену — тебя бьют. Опоздал на еду — тебя не кормят. Опоздал лечь под цепи — цепи сами тебя находят. Опоздал открыть правильную клетку — открывается неправильная. Опоздал с побегом на один день — тех, кого хотел спасти, уже увели вниз.

— Тогда нужно не сбегать, — сказал я.

Эйра повернула голову.

— А что?

— Вербовать.

В камере снова стало тихо.

Из тёмного угла послышался сухой смешок.

— Вербовать? Здесь?

— Да.

— Кого? Преступников?

Я посмотрел на эльфов. На шрамы. На сломанные руки. На медные ошейники. На тех, кто сидел слишком ровно, потому что позвоночник уже не позволял иначе.

— Если Голдо записал вас преступниками, — сказал я, — значит, начнём с преступников.

Саэр долго смотрел на меня.

— Чужак, ты плохо понимаешь слово «тюрьма».

— Я часто плохо понимаю слова до того, как они пытаются меня убить.

— Тюрьма не держит нас только решётками. Тюрьма держит нас расписанием.

— Рассказывай.

Саэр провёл пальцем по мокрому полу и начал чертить.

Не карту. Ритм.

— Утром первая цепь. Камеры открываются не все. Сначала живые. Потом должники. Потом ритмовые. Камеры выпивших не открывают, если только нужен страх. Нас выводят на камни. Работаем до первого гудка. Камни не простые: горький пласт из шахты. Его дробят здесь, потом по трубам пускают в варочные цехи. Если ударяешь слишком быстро, мосты слышат неправильный вес. Если слишком медленно — надзиратель слышит усталость. Усталость здесь считается сопротивлением.

Он начертил три линии.

— Потом баланда. Не есть золотые комки. Они не еда. Они метят желудок. После еды — вторая смена или двор, если нужна сортировка. Вечером всех пристёгивают. Не просто закрывают. Пристёгивают к кольцам пола. Руки отдельно. Ноги отдельно. Шею цепляют короткой дугой, чтобы не удавился, но и не сел резко. Ночью стены слушают. Кто говорит во сне — того уводят.

— Куда? — спросил я.

— В комнаты вопросов.

— Комнаты?

Саэр кивнул.

— У этой тюрьмы нет коридоров в обычном смысле. Есть комнаты работы, комнаты еды, комнаты сна, комнаты вопросов, комнаты перегонки, комнаты весов и комнаты молчания. Ты не идёшь туда, куда хочешь. Тебя везут туда, где ты нужен механизму.

— Кто главный?

— Здесь? Начальник нижнего режима — Кворн Железнорукий. Тот, кто бил тебя у входа. Над ним — мастер тюремной варки Баргут. Над Баргутом уже крепость. Над крепостью — Голдо. Но внизу часто не нужен живой приказ. Механизм сам знает, кого закрыть.

— А ключи?

Старик криво усмехнулся.

— Ключи здесь не висят на поясе у одного дурака. Железные камеры открываются рычагами. Медные — ритмом труб. Чёрные — печатями писаря и кровью надзирателя. А ошейники… — он посмотрел на моё горло. — Чёрный ошейник снимается только в трёх местах: у стола писаря, в комнате вопросов или перед королевской варкой.

— Прекрасный выбор, — сказал я.

— Нет, чужак. Выбора у тебя нет.

— Пока нет.

Саэр хотел ответить, но в коридоре ударил колокол.

Не громко. Глухо. Как сердце в железном сундуке.

Все в камере сразу изменились. Кто сидел — встал. Кто лежал — поднялся. Кто не мог подняться — повернулся лицом к решётке. Это было не послушание. Это была выработанная телом память о боли.

Из стены выдвинулись цепи.

— Вечерняя пристёжка, — прошептала Эйра.

Я не успел спросить, что делать. Дверь камеры открылась, и внутрь вошли двое гномов в коротких латах. За ними — низкая тележка с железными дугами.

— По кольцам, грязь, — сказал один.

Нас не били, пока мы двигались достаточно быстро. Это было почти вежливо.

Пленники легли на пол вдоль стен. Один за другим. Гномы цепляли руки, ноги и шеи к кольцам. Не слишком туго, чтобы убить. Достаточно туго, чтобы каждый вдох напоминал: ты лежишь здесь потому, что тебе разрешили.

Когда очередь дошла до меня, чёрный ошейник щёлкнул сам, соединяясь с короткой цепью у пола. Мир сразу стал ближе к камню. Я попытался повернуть голову к Эйре, но цепь не дала.

Гном заметил движение и усмехнулся.

— Не дёргайся. Умный ошейник любит глупые шеи.

Он ушёл. Решётка закрылась.

Через несколько мгновений свет в коридоре стал тусклым. В камере остались только дыхание, капли воды и далёкое пение труб.

Эйра лежала через два тела от меня. Я видел только край её лица и серебро грязных волос.

— Эйра, — прошептал я.

Цепь на моём ошейнике сразу дрогнула.

Саэр тихо сказал:

— Стены слушают.

Я замолчал.

Тогда Эйра начала едва заметно постукивать пальцем по камню.

Два коротких. Один длинный. Пауза. Один короткий.

Нижний ритм.

Я не понял смысла. Но понял главное: она всё ещё думала. А если она думала, значит, и я имел право не спать.

Тем временем в пустыне ночь была белой.

Не светлой. Именно белой — как кость, вываренная солнцем и забытая под холодной луной.

Песок лежал волнами вокруг разрушенного алтаря. Камни, торчавшие из земли, были чёрными от старого огня. Между ними стоял Клык.

Он не выглядел так, как на арене проекта «Короли», где его видели люди, привыкшие к электрическому свету, мониторам и страху смерти. Здесь он был старше. Выше. Тень от него падала против луны, а на песке шевелилась так, будто в ней было больше костей, чем в теле.

Перед алтарём лежал человек.

Нет — то, что ещё только вспоминало, как быть человеком.

Сначала из песка поднялись пальцы. Потом плечи. Потом голова без кожи, но с тьмой под черепом. Песок облеплял его, превращался в сухожилия, в старые доспехи, в плащ, который когда-то мог быть царским, а теперь напоминал вырванную из могилы ночь.

Старый повелитель Башни открыл глаза.

В них не было жизни.

Но там была память о власти.

— Я умер, — сказал он.

Голос прозвучал так, будто его произнесли сразу из могилы и из колодца.

Клык улыбнулся.

— Ты всегда начинаешь с очевидного.

— Где мой камень?

— Не у тебя.

Старый повелитель поднялся на одно колено. Песок осыпался с его плеч.

— Ты обещал мне возвращение.

— Я дал тебе больше шансов, чем ты заслужил.

— Мой камень…

— Твой? — Клык наклонил голову. — Ты всё ещё говоришь «мой», как будто хоть что-то когда-либо принадлежало тебе по-настоящему. Камень Воскрешения был крючком. Ты проглотил его. Одноглазый спрятал. Мэлвин носил на себе как украшение, не понимая. Крагг вырвал его из чужого тайника. Теперь Голдо прячет его в железе и золоте. Заметь, старый друг: все уверены, что владеют им. И никто не спрашивает, почему он всё ещё идёт туда, куда мне нужно.

Старый повелитель медленно сжал пальцы.

— Зачем ты вернул меня без камня?

— Чтобы ты вспомнил приказ.

Пустыня стала тише.

Даже песок перестал шевелиться.

Клык подошёл ближе.

— Роза.

Старый повелитель дёрнул головой, будто имя ударило его по внутренней ране.

— Двести шестьдесят один, — продолжил Клык.

Глаза повелителя загорелись тусклым красным светом.

— Они пришли?

— Они уже давно здесь. Один ломает мои замки, называя это спасением. Вторая бегает по чужим городам и думает, что может открыть путь домой.

— Ты хочешь, чтобы я убил их.

— Я хотел этого с самого начала. Ты просто умер раньше, чем сделал полезное.

Старый повелитель поднялся. Тело из песка и тьмы дрогнуло, но удержалось.

— Отряд «Молния» ещё не пал полностью.

— А ты всё ещё слушаешь старые условия, — сказал Клык. — Забавно. Я возвращаю тебя не как награду. Я возвращаю тебя как напоминание. Пока последние из «Молнии» дышат, ты не получишь полного тела. Пока Роза и двести шестьдесят первый живы, ты не получишь башню. Пока ключи выходят из бездн, дверь становится тоньше. Твоя задача проста: найди их раньше, чем они поймут, что собирают.

— А если я найду сначала Голдо?

Клык посмотрел на пустыню.

— Голдо думает, что золото — это власть. Пусть пока думает. Алчные полезны тем, что несут тяжёлые вещи туда, где их удобно отнимать.

Старый повелитель усмехнулся. Песок посыпался из трещин на его лице.

— Ты боишься Розы.

Улыбка Клыка исчезла.

На миг пустыня стала похожа не на место, а на открытую пасть.

— Я боюсь только дверей, которые открываются не изнутри, — сказал он. — Роза — рука. Двести шестьдесят первый — кровь. Вместе они могут сделать то, что не должно произойти.

— Вернуть себя домой?

— Хуже.

Старый повелитель ждал.

Клык отвернулся.

— Они могут выбрать, какую дверь открыть.

После этих слов он провёл рукой над алтарём. Из-под песка поднялся чёрный обломок короны — не настоящий венец, а знак прежней власти. Старый повелитель взял его, и тень вокруг него стала плотнее.

— Иди, — сказал Клык. — Пока ты не полон, ты будешь жить в песке, костях и чужих страхах. Но для начала хватит.

— Где искать?

— Пустыня помнит Кана и Юлию. Юг помнит Розу. Золото помнит Голдо. А башня… — Клык улыбнулся снова. — Башня всё ещё думает, что у неё новый хозяин.

Старый повелитель надел обломок короны.

Песок вокруг него начал чернеть.

— Я найду Розу, — сказал он. — Я найду двести шестьдесят первого.

Клык смотрел, как древняя тень уходит в белую ночь.

— Конечно, — прошептал он. — Все мои мертвецы так говорят.

Утро в тюрьме началось с боли.

Не с колокола. Колокол был позже. Сначала цепь у шеи резко натянулась, заставляя меня дёрнуться, вдохнуть сырой воздух и удариться затылком о камень.

— Живой, — сказал гном за решёткой.

— Рад, что вы проверили, — прохрипел я.

Он открыл маленькое окошко в двери и плеснул в камеру ведро ледяной воды.

Пленники приняли это молча. Я — нет. Вода ударила по лицу, попала в разбитую губу, и я выругался.

Гном остановился.

— Ещё говорит.

— Это пройдёт? — спросил я.

— Обычно да.

Дверь открылась. Вошли четверо. Один нёс короткий топор, второй — связку цепей, третий — деревянную палку с медным наконечником, четвёртый — книгу на ремне.

Не писарь из приёмного зала. Младший учётчик. Даже здесь у ада была канцелярия.

— Подъём, каменная грязь, — сказал гном с топором. — Сегодня работа.

— Вчера была не прогулка, — пробормотал я.

Медный наконечник палки ударил меня в рёбра.

Боль вспыхнула так резко, что мир на мгновение стал красным. Чёрный ошейник тут же сжал горло, будто напоминая: если я даже подумаю использовать кольцо, он сожмёт сильнее.

— Он мне нравится, — сказал гном с книгой. — Весёлый.

— Весёлых хватает на два дня, — ответил топорный.

С нас сняли ночные цепи и построили вдоль стены. Эйра держалась ровно. Под глазом у неё темнел новый синяк, губа снова открылась. Саэр стоял рядом с ней, чуть согнувшись, но глаза у него были ясные.

Я понял, что старик опасен.

Не телом. Телом его можно было сломать одним ударом.

Опасен памятью.

Нас повели по круглому коридору, внутри которого стены были исписаны не буквами, а насечками. Толстые, тонкие, двойные, косые. Я сначала принял их за счёт дней. Потом заметил: эльфы, проходя мимо, почти незаметно меняют шаг.

— Ритм? — прошептал я Эйре.

Она не повернула головы.

— Молчи.

— Я люблю короткие ответы.

— Тогда коротко: да.

Перед нами открылась решётка, и нас вывели в рабочий двор.

Это был не двор в привычном смысле. Скорее огромная каменная яма, обнесённая ярусами решёток. Сверху, далеко над головой, виднелся круг тусклого света. Не небо — только шахтный фонарь, усиленный линзами. По краям стояли кучи тёмного камня. Между ними ходили пленники с кирками. Некоторые били по камню. Некоторые таскали обломки к медным желобам. Желоба дрожали и уносили дроблёный пласт куда-то в стену.

Гномы наблюдали с мостков.

Их было меньше, чем пленников.

Но здесь число не имело значения. Над каждым рядом висели крюки. Под каждым участком пола были весы. У каждого выхода стояла медная труба, готовая плюнуть пеной, паром или цепью.

Надзиратель с железной рукой стоял у главных ворот двора.

Кворн.

Я узнал его по тому, как он смотрел. Не на лица. На суставы, дыхание, шаг, слабые места. На меня он взглянул с лёгким интересом, как мясник на тушу, которая вчера ещё брыкалась.

— Новых к третьему ряду, — сказал он. — Эльфийскую беглую — к ритмовым. Чужака — на горький пласт.

Эйру начали уводить.

Я сделал шаг.

Цепь на моём ошейнике вспыхнула, и медный наконечник тут же ударил меня между лопаток.

— Не твой ряд, — сказал гном.

Эйра успела только бросить на меня взгляд.

Не геройский. Не красивый. В нём было одно: не испорти всё раньше времени.

Я взял кирку.

Работа над камнями оказалась хуже боя.

В бою боль честная. Она приходит сразу, с именем того, кто её принёс. Здесь боль была медленная, тупая, безличная. Камень не ненавидел меня. Он просто не хотел ломаться. Каждый удар отдавался в ошейник, в запястья, в рёбра, в старые ушибы после тюремной пены. Через час ладони горели. Через два я начал понимать, почему эльфы в камере говорили короткими фразами: длинные мысли здесь стоили сил.

Рядом со мной работал молодой эльф с обритой головой и медным шрамом через губу.

— Не бей в середину, — прошептал он, не поднимая головы. — Пласт глухой. Бей по жёлтой жилке. Если даст звон — ещё два удара и в желоб.

— Спасибо.

— Не благодари. Здесь за благодарность тоже бьют. Думают, что заговор.

Я ударил по жёлтой жилке. Камень действительно дал тонкий звук и раскололся после третьего удара.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Тирен.

— Ты знаешь западное отделение?

Он едва заметно напрягся.

— Кто спрашивает?

— Тот, кто хочет открыть двери.

Тирен чуть не промахнулся по камню.

— Не говори так.

— Тогда слушай так.

Он молчал.

— Там Эллари? — спросил я.

Тирен на мгновение перестал дышать.

— Ты пришёл с Эйрой.

— Да.

— Эллари жива. Но западное отделение выводят редко. Если сегодня двор общий, она может быть там.

— Как узнать?

— Услышишь.

— Что?

Он ударил киркой.

— Она не ломается.

Роза не любила темницы.

У неё было достаточно причин не любить клетки вообще, но темница Небесной Обители занимала особое место. Здесь стены были белые. Чистые. Сухие. На них висели изображения солнца, крыльев и святых чаш. Из-за этого грязь в углах казалась не просто грязью, а обвинением.

Паладины Вильяма умели делать так, чтобы пленник чувствовал себя виноватым даже за то, что его поймали.

Роза сидела на каменном полу, прислонившись к стене, и смотрела на решётку. За решёткой стояли двое стражей в белых плащах. Один кашлял в кулак, стараясь делать это тихо. Второй всё время трогал край шлема, будто боялся, что под ним что-то шевелится.

Чума уже была здесь.

Не наверху, где люди ещё покупали свечи и молились в чистых дворах.

Внизу.

В дыхании.

В мокрых тряпках, которыми протирали пол.

В катакомбах, куда паладины сбрасывали тех, кто начинал кашлять слишком громко.

Роза закрыла глаза и прислушалась.

Где-то далеко царапали камень. Не крысы. Крысы двигаются мелко, жадно. Это было медленнее. Настойчивее. Так скребут пальцами те, кто уже не помнит, зачем нужны ногти, но ещё помнит, что за стеной есть тепло.

Она опустила руку под грязный плащ и коснулась Чаши Возврата.

Паладины приняли её за миску. Глупую, старую, треснутую. Один даже смеялся, когда бросал её в угол вместе с вещами пленницы.

«Пусть ест из своего мусора», — сказал он.

Роза тогда улыбнулась.

Очень тихо.

Теперь эта миска была единственной вещью в темнице, ради которой стоило не убивать всех сразу.

Ей нужна была кровь.

Её кровь и кровь Николауса.

Двести шестьдесят первого.

Где он был сейчас — она не знала. Башня? Лес? Гномьи холмы? Мёртвый? Нет. Мёртвым она не позволяла ему быть. Не из нежности. Из упрямства.

Если он умер, значит, весь этот путь был ошибкой.

А Роза не любила ошибаться.

Страж, который кашлял, вдруг согнулся сильнее. Второй шагнул к нему.

— Опять?

— Ничего, — прохрипел первый. — Пыль.

— Здесь нет пыли.

— Тогда святость.

Он попытался рассмеяться, но вместо смеха из горла вышел мокрый хрип.

Роза подняла голову.

— Вам надо позвать лекаря.

Стражи посмотрели на неё.

— Молчать.

— Он умрёт через час.

Кашляющий паладин побледнел.

— Заткнись, ведьма.

— Через два он встанет снова. Если повезёт, уже без меча. Если нет — с мечом и голодом.

Второй страж выругался и подошёл к решётке.

— Я сказал: молчать.

— А я сказала: позови лекаря. Или открой дверь, и я посмотрю.

Он ударил кулаком по прутьям.

— Думаешь, я дурак?

Роза улыбнулась.

— Нет. Я думаю, ты боишься умереть раньше него.

Это сработало.

Страх почти всегда работает быстрее разума.

Паладин открыл наружный замок, оставив цепь на двери, и просунул внутрь длинный крюк, чтобы отодвинуть миску от Розы. Она не двинулась. Он потянулся чуть дальше.

Роза бросила в него чашу.

Не сильно. Не чтобы убить. Чтобы разбить край о прутья и заставить его моргнуть.

Кровь у него пошла из брови. Он рванулся назад. Роза уже была у решётки. Цепь на двери натянулась. Она схватила крюк, ударила им по руке, вывернула, притянула стража лицом к прутьям и ударила лбом.

Второй паладин выхватил меч.

Кашляющий согнулся ещё сильнее, и из его рта хлынула чёрная кровь.

Меч задержался на одно мгновение.

Розе хватило.

Она просунула руку через решётку, выдернула ключи с пояса первого, открыла цепь, распахнула дверь и ударила второго коленом в живот. Потом крюком — по шее. Не смертельно. Почти.

Она не хотела поднимать лишний шум.

Кашляющий паладин упал на колени.

— Помоги…

Роза забрала Чашу Возврата, спрятала под плащ и посмотрела на него.

— Я уже помогла. Ты теперь знаешь, что не пыль.

Она побежала.

Коридор темницы вывел её не вверх, как она рассчитывала, а вниз. Белые стены быстро закончились. Начались сырые камни, потом старые кирпичи, потом катакомбы.

И там Небесная Обитель перестала притворяться небесной.

Под городом лежал другой город.

Город нежити.

Улицы из костей. Арки из старых гробов. Канавы с мутной водой, в которой отражались не лица, а черепа. На стенах горели зелёные лампы. Не свечи — гнилые огни в чашах из челюстей. По улицам ходили мёртвые в остатках паладинских плащей, купеческих кафтанов, детских рубашек. Некоторые просто бродили. Некоторые таскали камни. Некоторые стояли у стен, словно ждали приказа.

А в глубине, под самым основанием святого города, гудел трон.

Не музыка. Не механизм.

Присутствие.

Роза спряталась за колонной, пока мимо прошла группа мертвецов. Один повернул голову. У него не было глаз, но он будто почувствовал живое тепло.

Она медленно вынула нож у паладина из пояса.

— Мне нужен двести шестьдесят первый, — прошептала она, сама не зная, кому говорит. — Николаус. Чужак. Номер двести шестьдесят один.

Мертвец остановился.

Его челюсть медленно открылась.

— Две… двери… — прохрипел он.

Роза замерла.

— Что?

— Две… крови… две… двери…

За ним повернулись другие.

Роза поняла, что произнесла имя слишком громко.

Из переулка вышел белый скелет в старом плаще. Он был далеко, но его появление сразу изменило весь подземный город. Мертвецы выпрямились. Те, кто бродил без цели, стали смотреть в одну сторону.

Скелет поднял голову.

Роза отступила в тень.

— Вот и хорошо, — прошептала она. — Значит, здесь тоже кто-то знает.

Она побежала глубже в город нежити, не вверх к свету, а туда, где мёртвые шептали о двух кровях и двух дверях.

Она всё ещё искала меня.

К обеду руки у меня дрожали так, будто я всё утро дрался с каменной горой и проиграл по очкам.

Нас повели в столовую.

Столовая тюрьмы была длинной комнатой с низкими сводами и тремя рядами каменных жёлобов вместо столов. Баланду наливали сверху через трубы. Она падала в миски серой массой, с редкими золотистыми пузырями. Эльфы ели молча, быстро, не глядя в еду. Те, кто глядел, обычно переставали есть.

Я сел рядом с Саэром и Тиреном. Эйру посадили через ряд, ближе к ритмовым. Между нами ходил гном с медной палкой.

— Говорить нельзя? — спросил я одними губами.

Саэр не посмотрел на меня.

— Можно. Если умеешь жевать словами.

— План.

— Ты всё ещё держишься за это слово.

— Оно легче, чем кирка.

Саэр размешал баланду пальцем и, не поднимая головы, сказал:

— Слушаю.

— Сегодня я должен увидеть Эллари.

— Не ты. Эйра.

— Я тоже.

— Зачем?

— Потому что мне нужно знать, кто сможет поднять западное отделение.

Саэр впервые посмотрел прямо на меня.

— Ты действительно хочешь поднять тюрьму изнутри.

— Нет. Я хочу открыть правильные двери в правильную минуту.

— А неправильные?

Я вспомнил раздутого гнома с золотой кожей, которого выпустили в приёмном зале. Вспомнил, как он раздавил охранника, даже не понимая, кого убивает.

— Неправильные останутся закрыты.

— Так говорят все, у кого нет ключей.

— Значит, сначала ключи.

Саэр едва заметно кивнул в сторону потолка.

— Ключи не наверху. Ключи в движении. Двор сортировки. Там сходятся отделения. Там меняют цепи, сверяют номера, переводят тех, кого ведут в шахту, варку или ритм. Если хочешь говорить с Эллари — это единственное место. Но двор открывают не для побега. Там мосты, стрелки, подъемники и смотрители.

— Кто смотрит?

— Кворн. Иногда Баргут. Иногда люди крепости, если забирают материал.

— Материал, — повторил я.

Саэр пожал плечами.

— Так они говорят.

— Когда следующий двор?

— Сегодня после второй смены. Если верхняя тревога правда нарушила подачу, им нужно пересчитать ритмовых и шахтных.

Я посмотрел на Эйру. Она сидела неподвижно, но я видел: она слушает.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, сегодня мы не сбегаем.

Тирен чуть не поперхнулся.

— Великолепный план.

— Сегодня мы смотрим, кто где. Кто жив. Кто может идти. Кто умеет драться. Кто умеет открывать. Кто умеет молчать. А главное — кто достаточно зол, чтобы не сорваться раньше времени.

Саэр медленно размешал баланду ещё раз.

— Ты хочешь не заключённых. Ты хочешь отряд.

— Нет, — сказал я. — Я хочу тюрьму, которая сама откроет себе горло.

Саэр ничего не ответил.

Но через несколько мгновений он коснулся миски два раза. Потом один раз. Потом ещё два.

За соседним жёлобом кто-то повторил.

Не все. Несколько.

Этого хватило.

Слух начал идти.

Не словами. Ударом пальца по камню. Движением ложки. Коротким кашлем. Переставленной миской. В тюрьме, где стены слушали голоса, пленные научились говорить тем, что гномы принимали за усталость.

«Ждать».

«Смотреть».

«Не открывать выпивших».

«Найти западных».

«Эйра вернулась».

«Чужак не сломался».

Я ел баланду и понимал: вербовка уже началась.

Голдо принимал новости в зале, где золото не блестело.

Оно давило.

Стены были выложены пластинами вечного сплава и золотой жилой. Потолок уходил так высоко, что терялся в дыму. В полу были круги подъёмников. По ним непрерывно поднимались ящики, бочки, слитки, трубы, детали машин и тела тех, кому уже не требовалась зарплата.

Голдо сидел на низком троне из чёрного железа.

Он не был толстым, как Мэлвин. Не был похож на дикого рыцаря, как Одноглазый. Не был красивым, как Оберон когда-то в памяти леса. Голдо был широким, тяжёлым, плотным. Казалось, его не родили, а отлили в форме для осадного колокола.

Перед ним стояли трое докладчиков.

Первый — в обгоревшей броне лесного фронта.

Второй — с медной трубой Гномелии, сломанной пополам.

Третий — на коленях, потому что обе ноги у него ниже колен были перебиты обвалом.

— Лес не взят, — сказал первый.

Голдо не моргнул.

— Гимбул?

— Мёртв.

— Тело?

— Осталось у выхода. Забрать не смогли.

— Значит, мёртв не только он, но и порядок, который он должен был держать.

Первый докладчик побледнел.

Второй поспешно шагнул вперёд.

— Гномелия пала, мой король. Колокол разбит, сигнальная труба повреждена, склад бомб частично сгорел. Деревня не удержана. Есть следы чужого огня, демонов, зелёных тварей и…

— И?

— И рыцаря.

В зале стало тише.

Голдо медленно положил ладонь на подлокотник.

— Рыцарь с башней.

— Вероятно.

— Вероятно, — повторил Голдо. — Ты принёс мне вероятности вместо голов?

Второй докладчик опустил взгляд.

— Мы нашли только мёртвых.

— Мёртвые говорят хуже живых, но честнее. Продолжай.

— Барный холм молчит. Подача нарушена. Тюрьма прислала нижний сигнал о ложной доставке и захвате двух особых пленников. Но потом сигнал оборвался на внутреннем режиме.

Голдо чуть наклонился.

— Особые пленники?

— Один чужак с признаками огня. Одна эльфийская беглая.

На лице Голдо впервые появилось выражение, похожее на удовлетворение.

— Значит, тюрьма иногда делает то, для чего построена.

В этот момент боковая дверь открылась.

В зал вошёл Крагг.

Он был ниже Голдо, но двигался так, будто каждый шаг имеет право занимать больше места, чем чужая жизнь. Броня личной охраны была из серого вечного сплава, без лишних украшений. На груди — знак закрытой кружки, вписанной в корону. За ним шли двое молчаливых гномов с чёрным ларцом.

Крагг остановился перед троном и опустился на одно колено.

— Мой король.

— Камень?

Крагг поднял ларец.

— Доставлен.

Ларец открыли.

Внутри лежал Камень Воскрешения.

Он не сиял. Не горел. Не пел.

Просто лежал — и все в зале невольно смотрели на него так, будто камень уже знал дату их смерти.

Голдо встал.

Подошёл.

Не коснулся сразу.

— Столько лет, — сказал он тихо. — Столько рук. Столько лжи. И всё равно ты пришёл ко мне.

Крагг не поднял головы.

— В хранилище?

— В глубинное.

— Уровень?

— Ниже золота. Выше Матери.

Крагг поднял глаза.

— Это опасно.

— Всё ценное опасно, если держать его в руках слишком долго.

Голдо закрыл ларец и передал его двум гномам в масках.

— Печать девятая. Замок чёрный. Кровь моя, ключ твой. Никто не входит без нас обоих.

Крагг кивнул.

Ларец унесли.

И никто из докладчиков не заметил тень на верхнем ярусе, где между трубами и цепями стоял Одноглазый.

Он был худее, чем раньше. Плащ скрывал обрубок руки. Лицо стало серым от боли и чужих снадобий. Без огненного меча он казался не меньше опасным, а тише. Как нож, который уже не показывает пламя, потому что собирается ударить в темноте.

Он видел ларец.

Видел маршрут.

Видел маски хранилища.

Но не видел входа.

Пока.

Внизу Голдо снова сел.

— Позовите Гумбола.

Через несколько минут в зал вошёл ещё один гном.

Моложе Крагга. Шире в плечах. На лице — ярость того, кто всю жизнь слышал: «ты младший», и всю жизнь пытался доказать, что это слово не значит «слабый». За его спиной стояли гномы в тяжёлой броне Непобедимых. Не те, которых я видел в Гномелии. Те были передним зубом. Эти — вся челюсть.

Гумбол ударил кулаком в грудь.

— Король.

Голдо посмотрел на него.

— Гномелия пала.

Лицо Гумбола потемнело.

— Кто?

— Рыцарь. Демоны. Возможно, зелёные. Возможно, остатки эльфов. Мне нужны не «возможно». Мне нужна правда.

— Деревня будет отомщена.

— Мне не нужна месть вместо отчёта. Отправишься к Гномелии. Полный отряд Непобедимых. Не учебная ячейка. Не дозор. Всех.

Гумбол оскалился.

— Наконец-то.

Крагг медленно повернул голову.

— Не путай приказ с праздником.

Гумбол посмотрел на старшего брата.

— Слушай внимательно, — сказал он уже тише, но так, чтобы слышали все рядом. — Нас было три брата, которых называли самыми сильными в стране. Самый старший, Крагг, стал главой личной охраны Голдо. Средний брат стал главой группы «Бомба», и зовут его Нитбул. А я стал младшим братом, Гумболом, с отрядом «Непобедимые». Всю жизнь мне оставляли следы после чужих побед. Если теперь мне дают идти туда, где кто-то сломал Гномелию, я не принесу назад “возможно”. Я принесу его зубы.

Крагг долго смотрел на него.

— Принеси сначала глаза. Чтобы мы знали, куда он смотрел.

Голдо поднял руку.

— Достаточно. Гумбол, найдёшь, что произошло. Если рыцарь был там — узнаешь, куда он пошёл. Если деревня пала из-за слабости — сожжёшь слабость. Если из-за предательства — привезёшь предателей живыми. Если увидишь эльфов — не трать. Тюрьма запросит замену.

Гумбол ударил кулаком в грудь ещё раз.

— Будет сделано.

Когда он вышел, Одноглазый наверху медленно отступил в тень.

Камень Воскрешения ушёл в глубинное хранилище.

Голдо не собирался использовать его сразу.

Значит, оставалось время.

Очень мало.

Одноглазый сжал зубы.

Без меча он не мог вскрыть старые огненные швы. Без руки — не мог драться так, как раньше. Но он знал башни. Знал предательство. Знал, что любой замок имеет не только ключ, но и того, кто уверен, что ключа достаточно.

Он исчез между трубами.

Ему нужен был путь в хранилище.

И если Голдо спрятал камень ниже золота и выше Матери, значит, внизу было что-то, чего даже алчность боялась коснуться слишком глубоко.

После второй смены нас вывезли во двор сортировки.

Не повели. Именно вывезли.

Кандалы на руках сцепили короткой цепью, цепь пропустили через медную скобу на общей балке, а саму балку положили на тележку. Когда гном толкал тележку, мы шли рядом, но любое резкое движение дёргало всех сразу. Если один падал, трое спотыкались. Если один пытался вырваться, цепь душила соседей.

Хорошая тюремная мысль: сделать так, чтобы побег одного сразу становился наказанием для остальных.

Двор сортировки находился глубже рабочего двора и шире. Над ним не было даже имитации неба. Только огромный круглый потолок с рельсами, по которым ходили подвесные клетки. В центре стояла медная башня с часами без стрелок. Вместо стрелок внутри стекла двигались капли пива: золотая, чёрная, белая и серая.

По краям двора открывались решётки разных отделений.

Из одной вывели людей.

Из другой — гномьих должников.

Из третьей — эльфов с медными ошейниками и длинными цепями на руках.

Эйра рядом со мной перестала идти.

Тележка дёрнула цепь. Гном поднял палку.

— Двигайся.

Но она не слышала.

Из западной решётки вышла женщина.

Высокая. Худее Эйры, но похожая на неё линией лица, светлыми волосами, упрямым подбородком. На ней были следы побоев, медные шрамы на руках и ошейник ритмовой пленницы. Но шла она так, будто каждый шаг она отдаёт врагам не потому, что обязана, а потому, что временно разрешает им думать, будто они её ведут.

— Эллари, — прошептала Эйра.

Женщина подняла голову.

И увидела её.

Всё вокруг продолжало двигаться: гномы кричали, цепи звенели, тележки скрипели, часы капали внутри стекла. Но между двумя сёстрами на мгновение возникла тишина, которую тюрьма не успела измерить.

— Эйра? — голос Эллари сорвался. — Нет…

— Я жива.

— Ты должна была уйти.

— Я вернулась.

Эллари рванулась к ней, но цепь на её руках вспыхнула медным огнём. Гном ударил её палкой по спине.

Эйра дёрнулась.

Я успел наклониться и прошептать:

— Не сейчас.

Она замерла.

Это стоило ей больше, чем если бы её ударили.

Эллари поднялась после удара сама.

— Дурная, — сказала она Эйре. — Всегда была дурная.

— Ты тоже рада меня видеть.

— Я рада была бы видеть тебя снаружи.

— Родители?

Эллари быстро оглянулась. Гномы рядом спорили с учётчиком, сверяя номера.

— В шахте. Отец в нижней жиле. Мама у слухачей. Их пока держат живыми.

— Пока, — повторила Эйра.

— Да. Голдо ищет что-то под золотом. Не просто руду. Старую жилу. Тех, кто слышит землю, гонят ниже всех.

Я запомнил это.

Старая жила.

Матерь.

Голдо.

Всё снова сходилось внизу.

Эллари заметила мой взгляд.

— Это он? — спросила она.

— Да, — сказала Эйра.

— Чужак?

— Да.

— Тот, из-за которого тюрьма сегодня считала охранников дважды?

Я слегка поклонился, насколько позволяла цепь.

— Обычно меня представляют приятнее.

Эллари посмотрела на Эйру.

— Он безумен?

— Частично.

— Этого мало для побега.

— Он не хочет бежать, — сказала Эйра.

Эллари снова посмотрела на меня.

— Тогда что он хочет?

Я сказал тихо:

— День Х.

Её глаза сузились.

— Здесь за такие слова режут язык.

— Тогда слушай глазами. Сегодня вечером. Баланда. Саэр передаст ритм. Нам нужны западные, живые, те, кто может идти. Не трогать выпивших. Не трогать чёрные камеры. Найти, где держат ключи ошейников и куда увели маленького зелёного.

Эллари молчала.

— Ты знаешь двор, — продолжил я. — Эйра знает нижний ритм. Саэр знает расписание. Я знаю, что снаружи есть те, кто ещё не понял, что мы провалились. Если заставим тюрьму дать им знак вместо нас, у нас будет шанс.

— Шанс на что?

— Не умереть по расписанию.

Эллари вдруг улыбнулась.

Очень устало.

— Это уже звучит как план.

Гномы закончили сверку.

— Ритмовых обратно! Горький пласт — к правому кругу! Живых слабых — в кормёжку!

Цепи дёрнулись.

Эллари успела сказать только одно:

— Я передам.

Эйра крикнула ей вслед беззвучно, одними губами:

«Живи».

Эллари ответила так же:

«Не мешай мне».

Их развели.

Но теперь западное отделение знало.

Вечерняя баланда пахла хуже утренней.

Возможно, потому что я уже знал, из каких труб она может приходить.

Нас снова посадили рядами. После двора сортировки тюрьма стала напряжённее. Гномы ходили чаще. У одного на поясе висел новый чёрный свисток. У другого — связка медных печатей. Кворн Железнорукий стоял у входа в столовую и не ел, не пил, не разговаривал. Просто смотрел.

Это был плохой знак.

Когда надзиратели молчат, значит, они уже дали приказ механизмам.

Я сел так, чтобы видеть Эйру, Саэра и хотя бы часть западного ряда. Эллари там не было — ритмовых кормили отдельно. Но в третьем ряду сидел молодой эльф с порезом на щеке. Он дважды коснулся края миски, потом провёл пальцем по столу.

Эйра заметила.

— От Эллари, — прошептала она.

— Что?

— Западные слышали. Она согласна.

— Быстро.

— Она всегда была быстрее меня.

Саэр наклонился над миской.

— Не все согласны.

— Кто против?

— Те, кто слишком долго живёт, чтобы верить. Те, кто боится выпивших. Те, кто думает, что если сидеть тихо, их не тронут до следующего месяца.

— А их тронут?

— Конечно.

Я посмотрел на серую баланду.

— Тогда надо объяснить.

— Здесь не любят речи.

— Я тоже.

Я поднял миску.

Гном у стены сразу повернул голову.

Я не встал. Не крикнул. Просто перевернул миску на каменный жёлоб.

Баланда растеклась серой лужей.

Тишина стала острой.

Кворн Железнорукий посмотрел на меня.

— Не нравится еда?

— Нравится, — сказал я. — Просто хочу посмотреть, сколько в ней золота.

Он подошёл.

Каждый шаг его железной руки звучал так, будто пол заранее просил прощения.

— Ты плохо учишься.

— У меня плохие учителя.

Он схватил меня за волосы и наклонил лицом к жёлобу.

— Ешь.

Я упёрся руками в камень. Кольцо энергии не отзывалось. Чёрный ошейник давил. Силой сейчас было не победить. Но мне и не нужно было побеждать.

Мне нужно было, чтобы все смотрели.

— Ешь, — повторил Кворн.

Я тихо сказал:

— В камерах для живых сидят те, кого можно вывести.

Он нахмурился.

— Что?

Я уже говорил не ему.

— Камеры выпивших не открывать. Чёрные — не трогать. Королевскую варку — только если знаем, кто внутри. Ритмовые идут через запад. Шахтных выводят через двор. Ключи ошейников — не на поясе. Они в движении.

Кворн ударил меня лицом о жёлоб.

Мир вспыхнул.

Но я успел услышать.

Два коротких удара миской.

Один длинный.

Три коротких.

Ответ пошёл по столовой.

Не громко. Не как бунт.

Как дождь по камню.

Кворн поднял мою голову.

— Что ты сделал?

Я выплюнул кровь и серую баланду.

— Поужинал.

Он ударил снова.

Эйра дёрнулась, но Саэр удержал её за рукав.

Молодой эльф из западного ряда опустил ложку. Потом поднял. Потом снова опустил. Ритм подхватили дальше. Женщина с медным ожогом на шее. Старый полурослик, который всё время делал вид, что спит. Двое эльфов из шахтных. Человек с пустым глазом. Даже один гномий должник, чья борода была обрезана в знак позора.

Я понял, почему глава называется так.

Я не вербовал армию.

Я вербовал тех, кого Голдо списал как преступников, материал, должников, ритм, камень и мясо для варки.

Кворн этого ещё не понял.

Он видел только миски.

Тюрьма видела вес, шаг, пульс, дыхание.

Но она не умела видеть согласие.

После еды нас пристегнули жёстче.

Видимо, Кворн решил, что разговоры лечатся короткой цепью.

На этот раз руки мне сковали перед собой, потом притянули к кольцу у груди. Ноги развели и закрепили отдельно. Шейная дуга стала короче, так что я мог смотреть только в потолок и край решётки.

— Это из-за тебя, — пробормотал кто-то справа.

— Возможно.

— Нас всех завтра будут бить.

— Да.

— Хороший план.

— Он ещё не начался.

Эйра лежала напротив. Её тоже пристегнули жёстче. Саэр — рядом с ней. Старик дышал тяжело, но я видел: он не спит.

— Сколько согласилось? — прошептал я.

Цепь на ошейнике дрогнула.

Я замолчал.

Ответ пришёл стуком.

Саэр отбил пальцем по камню.

Три. Пауза. Два. Пауза. Один. Пауза. Много мелких.

Я не понял.

Эйра перевела едва слышно, почти не шевеля губами:

— Три ряда живых. Два западных. Один шахтный. Остальные ждут знака.

— Эллари?

— Согласна.

— Твои родители?

Она закрыла глаза.

— До них ещё надо дойти.

— Дойдём.

— Не обещай.

Я посмотрел в потолок.

— Хорошо. Попытаемся так, чтобы гномам было больно нас останавливать.

Она почти улыбнулась.

— Это честнее.

Саэр тихо постучал снова.

Эйра слушала.

— Что он говорит?

— День Х нужно ставить не на утро. На двор. Когда западных, живых и шахтных снова сведут вместе.

— Когда?

— Через день. Если тюрьма не изменит ритм.

— А если изменит?

Саэр ответил сам, еле слышно:

— Тогда день Х наступит раньше, чем мы готовы.

Я закрыл глаза.

Чёрный ошейник давил на горло. Рёбра болели. Лицо распухло. Снаружи Гнарл всё ещё ждал сигнала, которого не было. Где-то внизу держали зелёного слугу. Где-то в другом отделении Эллари уже передавала ритм. Где-то в золотой шахте родители Эйры слушали землю для Голдо. Где-то в крепости Голдо прятал Камень Воскрешения. Где-то рядом с тем же хранилищем Одноглазый искал щель. Где-то далеко Роза бежала по городу нежити и искала меня.

А я лежал пристёгнутый к мокрому полу гномьей тюрьмы и ждал, когда преступники решатся стать армией.

Ночь тянулась долго.

Стены слушали.

Мы молчали.

И это молчание уже было заговором.

На этом наш первый день в настоящем плену закончился.

До дня Х оставалось совсем немного.

Шестьдесят пятая глава

«Разгром тюрьмы гномов»

Ночь перед днём Х не была ночью.

Она была длинной цепью, которой нас привязали к полу.

Гномы после вечерней баланды пристегнули нас жёстче, чем обычно. Видимо, Кворн Железнорукий всё-таки услышал в столовой больше, чем должен был услышать. Или не услышал, но понял: если пленник говорит слишком спокойно, значит, он уже разговаривает не только ртом.

Руки мне стянули к грудному кольцу, ноги развели и закрепили отдельно, шейную дугу укоротили так, что я мог смотреть только в потолок и на край ближайшей решётки. Камень под спиной был холодный, грязный, влажный. В щели между плитами застревали волосы, обломки ногтей, засохшая баланда и золотая пыль. Здесь даже пол казался не полом, а старым языком тюрьмы: он помнил каждого, кто на нём дёргался.

Чёрный ошейник молчал.

Это было хуже, чем если бы он давил. Когда ошейник молчал, я начинал забывать о нём. Когда забывал — думал о кольце энергии. Когда думал о кольце, чёрный металл на шее едва заметно теплел, будто не запрещал, а улыбался.

— Не пробуй, — прошептала Эйра напротив.

Она лежала на боку, насколько позволяли цепи. На её лице после столовой осталась серая полоса баланды, под глазом темнел старый синяк, на губе засохла кровь. Но взгляд был живой. Упрямый. Тот самый взгляд, из-за которого гномы били сильнее: потому что его нельзя было списать в ведомость.

— Я и не пробую, — сказал я.

— Ты уже пробуешь внутри головы.

— Там пока бесплатно.

Саэр, лежавший, между нами, чуть дальше, тихо стукнул костяшкой пальца по камню.

Три. Пауза. Два. Пауза. Один. Мелкая россыпь.

Эйра прислушалась.

— Три ряда живых, — перевела она едва слышно. — Два западных. Один шахтный. Остальные ждут знака.

— Эллари?

— Передала.

Слово было коротким, но в нём на секунду дрогнула вся камера. Эйра старалась говорить о сестре спокойно. Не получалось. Я слышал, как её дыхание меняется каждый раз, когда звучало это имя. Эллари была не просто родственницей. Она была доказательством, что тюрьма не съела всё прошлое Эйры. А значит, у Эйры оставалась причина не только выжить, но и вернуться.

— День Х нужно ставить на двор сортировки, — прошептал Саэр.

— Ты говорил это ночью.

— Ночью я был старше. Сейчас я почти уверен.

— Почти?

— В тюрьме только мёртвые уверены полностью.

Он замолчал и снова отбил ритм.

Тихий. Сухой. Почти случайный.

Из соседних камер отвечали так же. Камень переносил звук лучше, чем воздух. Гномы научились слушать голоса, шаги, кашель, молитвы, плач. Но за годы тюрьмы эльфы научились говорить тем, что гномы считали шумом: миской по краю, пальцем по плите, пяткой по цепи, вздохом в нужный момент.

И всё равно этого было мало.

У нас был план, но не было ключей. У нас были люди, но не было оружия. У нас была злость, но на шее у каждого висел ошейник. А у меня, кроме ошейника, была ещё одна проблема: Гнарл не знал, когда именно начинать.

Или я думал, что не знал.

Позже я узнал, что в ту же ночь, пока мы лежали лицом в камень и спорили со страхом, один маленький зелёный полз по трубе, где даже крысы умирали с закрытыми глазами.

Тот самый зелёный, которого увели вниз в предыдущих главах.

Гномы решили, что зелёный нужен им не как пленник, а как образец. Они хотели понять, почему мелкие слуги Башни так хорошо лазают по трубам, где у гномов ломаются крючья и застревают разведочные жуки. Его бросили в нижнюю клетку под зверинцем, рядом с грязным желобом, куда стекали кровь, пена и остатки того, что не доедали тюремные звери.

Они забыли только одно.

Зелёные не всегда сбегают туда, где чисто.

Иногда они сбегают туда, где хуже всего, потому что никто не верит, что живое существо полезет именно туда.

Он перегрыз кожаную скобу, вывернул плечо из железного кольца, пролез под решёткой, где осталась половина кожи со спины, и ушёл в трубу. Труба вела не наружу. Сначала она вела в отстойник, потом в дробильный сток, потом к вентиляционной кишке, откуда горячий пар выжигал глаза. Он полз вслепую. Когда позже Гнарл показывал мне его, зелёный уже не видел левым глазом и дышал так, будто лёгкие у него стали мешком с иглами.

Но он дополз.

За внешней стеной тюрьмы, где чёрная скала выходила к старому дренажному оврагу, зелёного нашли бурые разведчики Гнарла. Он не сказал им длинной речи. У него не было сил.

Он сказал три слова:

— Хозяин внутри. Ошейники. Ждать нельзя.

Гнарлу этого хватило.

Поэтому утро в тюрьме началось не с нашего плана.

Оно началось с лжи гномов.

Сначала был обычный подъём: вода в лицо, палки по рёбрам, короткие команды. Потом работа. Потом горький пласт, который не хотел ломаться. Потом двор сортировки — но не полный, не тот, которого ждал Саэр. Нас вывели меньшими группами, как будто гномы решили заранее спутать ритм. Кворн ходил по мосткам и смотрел вниз.

Он не кричал.

Он вообще редко кричал.

Гномы, которые кричат, пугают только тех, кто ещё не видел гномов вроде Кворна. Железнорукий говорил тихо, и от этого его слышали лучше. Правая рука у него была настоящей машиной: чёрный металл, медные жилы, три замка у локтя, пальцы с плоскими зубьями. Когда он сжимал перила мостка, камень под перилами трещал первым.

— После второй смены всех живых в столовую, — сказал он. — Ритмовых отдельно. Западных через малый мост. Шахтных не смешивать.

Саэр, стоявший рядом со мной на цепи, не поднял головы.

— Он меняет порядок, — прошептал он.

— Знаю.

— Значит, он чувствует.

— Или боится.

— Кворн не боится. Он считает.

В этот момент сверху ударила труба.

Не колокол. Не обычный звон смены. Резкий, глухой, металлический вой, от которого все пленники одновременно подняли головы. Гномы на мостках переглянулись. Один побежал к боковой двери. Второй схватился за чёрный свисток. Третий вместо команды просто выругался.

Потом голос из медных труб произнёс:

— Учебная тревога. Внешний контур. Учебная тревога. Вся свободная охрана — к наружным воротам. Внутренним постам сохранять порядок. Повторяю: учебная тревога.

Учебная.

Я почти улыбнулся.

Гномы могли лгать пленникам. Могли лгать самим себе. Могли записать в книгу, что нож — это ложка, если от этого ведомость сходилась. Но тревога, которую объявляют слишком ровным голосом, всегда пахнет настоящим страхом.

Кворн повернулся к ближайшему гному.

— Кто дал слово «учебная»?

— Башня связи, начальник.

— Дураки, — сказал Кворн. — Пленники слышат не хуже нас.

Он посмотрел вниз.

На меня.

Я поднял миску.

В ней была вечерняя баланда, хотя сейчас был не вечер. Серую массу налили заранее, чтобы загнать нас после смены без обычной задержки. На поверхности плавали золотые пузырьки, лопались и оставляли жирные круги. Я перевернул миску на каменный жёлоб.

Баланда растеклась.

Не громко.

Но все увидели.

Кворн медленно начал спускаться с мостка.

— Не нравится еда? — спросил он.

Я не ответил ему.

Я взял ложку.

Обычную тюремную ложку: кривую, медную, тупую, рассчитанную не на еду, а на то, чтобы пленник не смог перерезать себе горло быстрее, чем гном успеет записать причину смерти.

Я ударил ложкой по жёлобу.

Два коротких.

Пауза.

Один длинный.

Три коротких.

Ответ пришёл не сразу.

Сначала кто-то уронил миску в дальнем ряду. Потом в западной стороне один пленник кашлянул в ритм. Потом в отделении ритмовых, где сидела Эйра, по камню прошёл глухой стук ног. Потом где-то за стеной — там, где должна была быть Эллари, — металлическая цепь трижды ударила о решётку.

И тюрьма впервые за долгое время заговорила не голосом гномов.

— На колени! — рявкнул один из охранников.

Никто не встал.

— На колени, материал!

Первый эльф поднялся не полностью. Он просто выпрямился настолько, насколько позволяла цепь, и воткнул ложку в щель между плитами. Второй сделал то же самое. Третий. Пятый. Десятый.

Гномы поняли слишком поздно.

Ложки не были оружием.

Они были клиньями.

Каменные жёлобы в столовой стояли на медных штырях. Штыри уходили в пол и держали не только столы, но и часть цепного короба под ногами. Когда десятки ложек одновременно вошли в щели, а пленники всем весом навалились на них, пол не развалился. Он дрогнул. Этого хватило.

Цепной короб под первым рядом перекосило.

Одна скоба лопнула.

Потом вторая.

Гном с палкой шагнул вперёд, и старый Саэр, которого любой из них мог бы убить одним ударом, плюнул ему прямо в глаза баландой.

Гном на миг ослеп.

Я ударил его миской в горло.

Не сильно. Силы после смены и ночных цепей было мало. Но удар пришёлся точно в мягкое место под бородой. Гном захрипел, отступил, а Тирен — тот самый молодой эльф с медным шрамом через губу — поддел ногой его колено. Гном упал лицом в жёлоб.

Я схватил его палку.

Чёрный ошейник тут же сжал горло.

Не смертельно.

Предупреждающе.

— Не сейчас, — прошипел я себе.

И ударил палкой не силой кольца, не магией, а как человек, которому очень долго били рёбра и который наконец получил право вернуть долг.

Гном перестал дёргаться.

Столовая взорвалась.

Не огнём. Людьми.

Пленники бросались не как солдаты. Солдаты держат строй, ждут команду, знают, где у них фланг. Эти люди бросались как вода через трещину: кто с миской, кто с ложкой, кто с обломком цепи, кто с голыми руками. Одного гнома схватили за бороду и потянули вниз. Второй успел ткнуть палкой в ошейник пленника, и тот упал, захлёбываясь воздухом. Третий поднял топор, но Эйра перескочила через жёлоб и ударила его обеими скованными руками по запястью.

Топор выпал.

Я поймал его.

Ошейник снова нагрелся.

В этот раз сильнее.

— Брось, — сказал Кворн.

Он стоял уже внизу, у главного прохода. Вокруг него гномы пытались построить линию, но пленники лезли со всех сторон. Кворн не торопился. Железной рукой он поднял одного эльфа за горло и ударил о стену так, что тот затих ещё до падения.

— Я сказал: брось.

— Хорошо, — сказал я.

И бросил топор.

Не в него.

В трубу над его головой.

Топор ударил в медь. Труба треснула, из неё хлынула горячая баланда. Не кипяток, нет. Но достаточно горячая, густая, жирная, чтобы гномы у прохода на миг закрылись руками. Пленники рванули туда.

— Живые — к левому выходу! — крикнул Саэр. — Выпивших не трогать! Чёрные камеры не открывать!

Это было наше главное правило.

Не все клетки были спасением.

В камерах выпивших держали тех, кому гномы заливали пиво усиления или варочную дрянь. Они могли вырваться и убить своих же. Чёрные камеры были хуже. Саэр говорил: там сидят не пленники, а то, что уже нельзя вывести человеком.

Несколько молодых эльфов всё равно бросились к ближайшей решётке.

— Не открывать! — крикнул я.

Они замерли.

И это спасло нас от первой ошибки.

Вторая пришла сама.

С потолка опустились крюки.

Десятки.

Тонкие, медные, с короткими зубьями на концах. Они висели над каждым рядом, но до сих пор казались частью тюремной мебели. Теперь крюки ожили. Одни схватили пленников за плечи и подняли вверх. Другие ударили вниз, как когти. Третьи не хватали людей — они цепляли жёлобы и тянули их назад, разрывая наш импровизированный строй.

Кворн поднял левую руку.

— Первый порядок. Вернуть материал в ряды.

— Материал не согласен! — крикнул Тирен.

Он бросился на Кворна с ложкой.

Я успел только повернуться.

Кворн шагнул в сторону, поймал его железной рукой за локоть и ударил коленом в грудь. Звук был такой, будто сломали сухую доску.

Тирен упал.

Не умер. Но уже не мог встать.

— Я предупреждал, — сказал Кворн. — Весёлые держатся два дня.

Он шёл через бунт, как через дождь. Кто бросался на него — падал. Кто пытался ударить сбоку — оказывался в стене. Кто тянулся к его поясу — оставался без пальцев. Он не был самым сильным гномом, которого я видел. «Непобедимые» били тяжелее. Бомберы убивали шире. Но Кворн был страшнее.

Потому что он знал тюрьму.

Он бил туда, где цепь уже тянула. Толкал туда, где пол был мокрый. Отступал на шаг, если за спиной у пленника был крюк. Он не просто дрался. Он заставлял тюрьму драться вместе с ним.

Я бросился к нему.

Ошейник сжал горло так, что перед глазами потемнело. Кольцо на пальце дрогнуло, но не проснулось. Я был без меча, без Zero, без доспехов, с чужой палкой в руке и тупой ложкой за поясом.

Кворн встретил меня улыбкой.

— Вот теперь правильно.

Он ударил железной рукой.

Я нырнул под удар, ткнул палкой ему в бок, где броня соединялась с ремнём. Палка скользнула. Кворн даже не качнулся. Его колено врезалось мне в живот. Воздух ушёл. Я согнулся, и он схватил меня за волосы, как в столовой прошлым вечером.

— Ешь порядок, — сказал он.

И потащил лицом к жёлобу.

В этот момент по всей столовой снова прошёл ритм.

Не наш.

Другой.

Женский.

Сначала я не понял. Потом увидел: Эйра стоит на жёлобе через два ряда от меня, держится за цепь обеими руками и отбивает ногой дробный, жёсткий ритм. Отвечали ей не здесь. Отвечали из западного отделения.

Эллари.

Стена справа содрогнулась.

Гном у боковой двери обернулся.

Дверь выгнулась наружу.

Потом её выбило.

Из западного прохода хлынули ритмовые.

Это были в основном эльфийки — худые, избитые, с медными ошейниками, с длинными цепями на руках. Но двигались они не как толпа. Они двигались как один сбитый, неровный, яростный удар. Впереди шла Эллари.

Высокая. Бледная. Вся в крови, часть не её. В одной руке у неё была цепь, в другой — длинный крюк от тюремного подъёмника. По лицу она действительно была похожа на Эйру, только старше, суше, жёстче. Если Эйра была огнём, который ещё мог греть, Эллари была углём, который слишком долго держали под камнем.

Она ударила крюком гнома в горло, развернулась и цепью сбила второго с ног.

— Западные идут! — крикнула она.

Эйра улыбнулась впервые за весь день.

Кворн не улыбнулся.

Он швырнул меня в стену и сказал:

— Второй порядок.

Гном у двери побледнел.

— Начальник, звери...

— Второй порядок, — повторил Кворн.

В глубине тюрьмы открылись тёмные клетки.

Сначала я услышал их запах.

Мокрая шерсть. Гнилая листва. Старая кровь. Лес после пожара. Корни, которые слишком долго грызли мясо.

Потом пришёл звук: не рёв, не вой, а множество разных голосов, собранных в одном коридоре.

Из нижнего зверинца выскочила первая тварь.

Она когда-то была волком. Наверное. У неё сохранилась длинная морда и четыре лапы, но спина проросла костяными шипами, из глаз текла жёлтая слизь, а между рёбрами шевелились тонкие корни. На шее висел обломок эльфийского ошейника.

За ней выкатились ещё две. Потом кабан с половиной черепа вместо морды. Потом длинная рыжая тварь с лапами, как у ящерицы, и зубами, как у пилы. Потом птицы без перьев, с медными кольцами на клювах.

Лесные звери.

Те самые, которых гномы ловили после падения Оберона. Кворн держал их в тёмных клетках как последний довод против пленных.

— Назад! — крикнул я. — К жёлобам! На высоту!

Поздно.

Волк прыгнул на ближайшего пленника и вцепился ему в лицо. Тот ударил его ложкой в глаз. Ложка вошла неглубоко, но волк взвыл, и трое эльфов навалились на него мисками, цепями, руками. Кабан снёс целый ряд, подбросил гнома и пленника одновременно, а потом, не разбирая, кого топчет, пошёл к центру.

Гномы тоже отступили.

Не потому, что испугались.

Потому что Кворн так рассчитал: звери должны были перемолоть и пленников, и бунт, и слабую охрану. Сильные гномы стояли за решётками, ждали, пока первая мясорубка сделает своё дело.

Мы дрались ложками.

Я понял это только через минуту.

Обычные ложки. Миски. Обломки цепей. Тюремные палки, которых было слишком мало. Против гномов в броне, крюков, зверей, ошейников и самой тюрьмы.

И всё равно тюрьма начала проигрывать.

Потому что у гномов было расписание, а у нас — отчаяние.

Саэр, хромая, вёл стариков к левому проходу. Не к выходу — к камерам живых, которые можно было открыть без риска выпустить чудовищ. Эллари держала западный проход и рубила цепью по лапам зверей. Эйра с двумя ритмовыми добралась до медной стойки, где висели ключевые печати смены. Не главные ключи ошейников, нет. Но печати открывали короткие цепи, которыми нас держали в рядах.

Каждая снятая цепь была новым бойцом.

Каждая новая пара рук — новым шансом.

— Жёлтая жила! — крикнул молодой эльф с обритой головой, тот самый, что учил меня бить горький пласт. — Бейте им в жёлтые швы!

Сначала я решил, что он сошёл с ума. Потом увидел: у зверей, где корни срастались с мясом, шли тонкие жёлтые прожилки. Не золотые. Гнилые. Если ударить туда, тварь на миг теряла связь с телом.

Мы начали бить по швам.

Ложками.

Да, ложками.

Кто-то смеялся, когда наносил удар. Кто-то плакал. Кто-то молчал. Один старик держал миску перед собой как щит, пока звериная птица клевала её так, что медь трещала. Другой эльф вцепился кабану в ухо и не отпускал, даже когда тот протащил его по камню. Женщина из западных с рваной щекой воткнула ложку волку под челюсть и повернула, как ключ.

Зверь упал.

Кворн смотрел.

И я вдруг понял: он не разозлился.

Он этого ждал.

— Хорошо, — сказал он. — Первая атака отбита.

Он поднял железную руку.

— Лесные — во второй круг. Крюки — на живых. Пена — по западным.

Из труб ударила белая тюремная пена.

Она не горела, не резала, не ядовитая была, кажется. Она просто прилипала. К полу, к ногам, к волосам, к цепям, к ранам. Западные, которые шли за Эллари, стали вязнуть. Гномы на мостках пустили вниз короткие цепные гарпуны. Один ударил Эллари в плечо и протянул её к стене.

— Эллари! — крикнула Эйра.

Она бросилась туда.

Кворн шагнул ей наперерез.

Я ударил его плечом.

Мы оба упали.

Не красиво. Не как герои в легендах. Я просто врезался в него, потому что по-другому не успевал. Железная рука ударила меня по спине. Перед глазами вспыхнуло белым. Ошейник сжал горло. Я всё равно вцепился Кворну в пояс.

— Ты не туда смотришь, — прохрипел я.

Он ударил меня в висок.

— Я смотрю везде.

И правда смотрел.

Пока я держал его, гномы почти вытащили Эллари к стене. Пена уже поднялась ей до колен. Она рубила цепь своим крюком, но вторая цепь обвилась вокруг её шеи.

Эйра не успевала.

Я тоже.

Тогда вмешался Саэр.

Старик не побежал. Он не мог. Он просто поднял с пола миску, отбил ею по камню три удара и крикнул:

— Ритмовые!

Эллари услышала.

Она перестала рубить цепь.

Вместо этого она начала бить крюком по самой цепи в определённом ритме. Остальные западные, даже завязшие в пене, подхватили. Цепь не порвалась. Она запела.

Медная труба на стене вздрогнула.

Гарпунный механизм, который тянул Эллари, на мгновение сбился.

Этого мгновения хватило.

Эйра прыгнула, скользнула по пене, вонзила обломок ложки в шестерню натяжителя и вывернула её всем телом. Механизм щёлкнул. Эллари рухнула на пол, кашляя, но живая.

Я увидел лицо Эйры.

На нём было не облегчение.

Бешенство.

Она поднялась и посмотрела на Кворна так, будто уже решила, куда именно в нём воткнуть всю тюрьму.

Кворн тоже это увидел.

— Семейные связи, — сказал он. — Всегда плохо для дисциплины.

— Сейчас проверим, — ответила Эйра.

Дальше всё смешалось.

Столовая стала двором, двор стал клеткой, клетка стала бойней. Мы прорвались из длинной комнаты к сортировочному узлу, потому что там сходились отделения, мосты, цепные балки и ключевые барабаны ошейников. Кворн отступал туда не потому, что проигрывал, а потому что хотел вернуть бой в место, где у него было больше рычагов.

Двор сортировки встретил нас грохотом.

Подвесные клетки ходили под потолком. Медная башня с часами без стрелок капала внутри стекла золотой, чёрной, белой и серой каплями пива. На полу крутились рельсовые круги. Из стен торчали трубы. Каждая решётка отделения была отдельной пастью.

Гномы пытались закрыть отделения вручную.

Эллари не дала.

Она вывела западных через боковой мост, и они ударили по гномам не в лоб, а по ритму. Оказалось, ритмовые годами таскали цепи, крутили механизмы и били камень не просто ради добычи. Они знали, где у тюрьмы слабые звуки. Какая балка дрожит перед тем, как упасть. Какой мост звенит, если перегрузить правую сторону. Где труба пены запаздывает на два удара.

Женское отделение не бежало.

Оно ломало тюрьму изнутри.

Я увидел, как Эллари ударом цепи сбила гнома с мостка, потом повернулась и крикнула:

— Запад! Белую каплю вниз!

Три эльфийки бросились к башне часов. Одна погибла сразу — гномский болт пробил ей грудь. Вторая добралась до рычага, но её схватил крюк. Третья, совсем молодая, почти ребёнок по лицу, вцепилась зубами в ремень рычага и повисла всем телом.

Белая капля внутри стекла сорвалась вниз.

В сортировочном дворе что-то щёлкнуло.

Часть медных ошейников на пленниках открылась.

Не чёрных.

Обычных.

Но этого хватило, чтобы воздух изменился.

Пленные впервые вдохнули полной грудью.

И закричали.

Не от боли.

От свободы.

Кворн понял, что момент уходит.

Он перестал командовать.

И пошёл убивать сам.

Теперь я увидел, почему его уважали даже гномы. Он двигался не как Непобедимый, не как Бомбер, не как шахтёр. Он двигался как человек, который много лет учился не побеждать, а прекращать восстания. Железная рука пробила грудь одному пленнику. Короткий топор во второй руке раскроил плечо другому. Медный наконечник в его локте ударил в ошейник третьему, и тот упал, судорожно хватая воздух.

Я поднял чужую цепь и пошёл ему навстречу.

— Ты всё ещё думаешь, что это побег? — спросил Кворн.

— Нет.

— Тогда что?

— Снос.

Он кивнул, будто ответ ему понравился.

Мы столкнулись у основания башни часов.

Он ударил первым. Я принял удар цепью, но сила железной руки прошла через звенья в кости. Пальцы онемели. Кворн резко потянул цепь на себя, хотел вывести меня на колено, но я сам пошёл вперёд и ударил лбом ему в лицо.

Глупо.

Больно.

Неожиданно.

Он отступил на полшага.

Я ударил его ложкой.

Даже не знаю, почему она всё ещё была у меня. Наверное, застряла за поясом в первой драке. Я воткнул её ему под шейную пластину. Ложка согнулась, но прошла достаточно глубоко, чтобы Кворн впервые за день зашипел от боли.

— Ложкой, — сказал он с неожиданным уважением. — Хорошо.

Он ударил меня коленом в грудь.

Я упал.

Он поднял топор.

И тут Саэр бросился на него.

Старик, который едва ходил.

Он не пытался убить Кворна. Он схватился за его железную руку и повис на ней, как сухая ветка на чёрной машине.

— Старые держат два дня? — прохрипел Саэр. — А я держусь уже девять лет.

Кворн отбросил его в сторону, но на мгновение железная рука ушла не туда.

Я ударил по её локтевому замку.

Не оружием. Камнем.

Маленьким обломком горького пласта, который Тирен сунул мне в ладонь, когда мы проходили мимо. Камень дал тот самый тонкий звук, о котором он говорил на рабочем дворе.

Звон.

Ещё два удара.

Замок железной руки треснул.

Кворн отшатнулся.

Эйра подскочила сбоку и ударила его цепью по колену. Эллари ударила с другой стороны крюком по кисти с топором. Топор выпал.

На секунду Кворн остался один.

Вокруг него уже не было строя гномов. Обычные ошейники у многих пленников открылись. Западные держали мост. Шахтные прорвались к решёткам живых. Гномы отступали к внутренним коридорам. Тёмные клетки мы не открыли. Камеры выпивших тоже.

План, которого не должно было хватить даже на пять минут, всё ещё жил.

Кворн посмотрел вокруг.

И рассмеялся.

Не громко.

Сухо. Почти радостно.

— Вот теперь тюрьма проснётся, — сказал он.

— Она уже проснулась.

— Нет, чужак. Это были надзиратели. Это были звери. Это были цепи. Тюрьма — глубже.

Он поднял сломанную железную руку к груди. Между пластинами запястья открылся маленький медный штифт. Я шагнул вперёд, но он успел.

Кворн вогнал штифт себе под подбородок.

Железная рука щёлкнула.

Его тело выгнулось. Изо рта пошла чёрная кровь. На лице не было страха. Только всё та же сухая усмешка.

— Начальник пал, — прошептал он. — Главный надзор... принять смену.

Он рухнул.

Сирена ударила сразу.

Не такая, как «учебная тревога».

Эта сирена не предупреждала. Она приказывала миру бояться.

Пол двора сортировки раскрылся.

Сначала я решил, что снизу поднимается новая клетка. Потом увидел камень.

Огромный.

Чёрный.

С медными жилами, с вросшими цепями, с грубыми рунами на плечах и лицом, которое не высекали для красоты. Его делали, чтобы пленник понял: у тюрьмы есть тело. Широкая каменная грудь. Руки, похожие на воротные башни. Ноги, вросшие в рельсовые круги. Внутри груди — красное окно, где горело что-то похожее на сердце печи.

Главный надзиратель.

Большой каменный гигант.

Гномы называли его просто:

— Главный надзор.

Он поднялся из пола и расправил плечи.

С потолка посыпалась пыль. Крюки качнулись. Пленники, которые ещё минуту назад кричали от свободы, замолчали.

Каменный гигант повернул голову.

Вместо глаз у него были две медные линзы. Они не смотрели на лица. Они считывали ошейники.

— Нарушение порядка, — прогремело из его груди. — Материал вне камер. Начальник нижнего режима мёртв. Восстановить тишину.

Он шагнул.

Пол под ним не треснул.

Пол подчинился.

Рельсы сами повернулись под его ногой, подстраиваясь под вес. Весы под участками пола загорелись красным. С потолка одновременно опустились десятки цепей.

— Все назад! — крикнул я.

Цепи ударили.

Одна схватила пленника за пояс и швырнула в стену. Другая подцепила гнома, который пытался убежать, и потащила его под ногу гиганту. Главный надзор не различал больше своих и чужих. Тюрьма считала всех, кто не в ряду, нарушением.

Эллари попыталась вывести западных к боковому мосту. Гигант повернулся и ударил туда каменной рукой. Мост выгнулся. Три пленника полетели вниз. Эллари удержалась за цепь, но рука гиганта снова поднялась.

Я побежал.

Не успевал.

Ошейник всё ещё был на мне, хотя часть его замков ослабла после белой капли. Кольцо энергии дрожало, как зверь за решёткой. Я потянулся к нему, и ошейник врезался в шею так, что кровь пошла под металл.

Но я всё равно потянул.

Не сильно.

Чуть-чуть.

Рельс под ногами дёрнулся.

Хватило, чтобы я ускорился.

Я прыгнул на сломанный мост, схватил Эллари за цепь и рванул к себе. Каменная рука гиганта ударила туда, где она висела мгновение назад. Мост разлетелся.

Мы оба упали на нижний ярус.

Эллари ударилась плечом, но жива.

— Ты зачем? — прохрипела она.

— Эйра меня убьёт, если ты умрёшь.

— Она и так может.

— Тогда не будем давать ей повод.

Я попытался встать, но чёрный ошейник вдруг захрипел, затрещал и сжал горло сильнее.

Главный надзор поднял руку.

— Чёрный ошейник. Особый материал. Подчинить.

Цепь выстрелила из его груди прямо в меня.

Эллари отпихнула меня в сторону. Цепь задела её по спине, обвилась вокруг талии и потащила к гиганту.

— Эллари! — крикнула Эйра.

Она была слишком далеко.

На этот раз я не думал.

Я схватил цепь обеими руками и позволил ей тащить нас обоих.

Гигант хотел притянуть Эллари к себе, как живой груз, и раздавить об грудную плиту. Я подтянулся по цепи, вцепился в её звенья зубами, ногами, локтями, всеми оставшимися силами. Ошейник давил. Мир темнел. Но я добрался до замка у её пояса и ударил по нему обломком Кворновой ложки.

Раз.

Два.

Третий удар не понадобился.

Сверху что-то зелёное прыгнуло на цепь.

Маленький зелёный.

Тот самый.

Он был весь в перевязках, один глаз закрыт грязной тряпкой, но живой. Он вцепился зубами в медный провод замка и перегрыз его.

Цепь отпустила Эллари.

Мы втроём рухнули на пол.

— Ты... — выдохнул я.

— Гнарл идёт, — просипел зелёный. — Снаружи шумно.

И действительно.

Через внешний двор прокатился удар.

Потом второй.

Потом стена тюрьмы в дальнем проходе вздрогнула так, что из щелей посыпались камни.

Гнарл.

Он пришёл не тихо.

Тихо уже было поздно.

Сначала в пролом ворвался дым. Потом бурые щиты. Потом красные, низко бегущие по стенам, как живые ножи. Потом сам Гнарл — хромой, злой, с трещиной на жезле, с огненным мечом Одноглазого и Zero, завернутыми в тёмную ткань за спиной.

— Хозяин! — крикнул он. — Вы как всегда выбрали самый тихий способ побега!

— Ты опоздал!

— Я пришёл как раз к главной части!

Главный надзор повернулся к новому пролому.

— Внешний контур нарушен. Башенные сущности внутри. Полное подавление.

Гнарл поднял жезл.

— Это он каменный?

— Почти.

— Отлично. Камень хотя бы честнее гномов.

Он ударил жезлом в пол.

Камень под ногами гиганта поднялся волной, но Главный надзор не упал. Его ступни ушли глубже в рельсы. Медные жилы в ногах вспыхнули. Он был не просто каменным телом. Он был частью тюрьмы.

— Он привязан к весам! — крикнул Саэр издалека. — Пока пол считает его своим, он не падает!

— Тогда пусть пол ошибётся! — ответил Гнарл.

Я подполз к телу Кворна.

Его железная рука всё ещё была сжата на груди. Внутри запястья что-то светилось белым. Эйра уже была там. Она пыталась разжать пальцы, но мёртвый механизм держал крепче живого.

— Это главный ключ? — спросил я.

— Не ключ, — сказала она. — Зуб.

— Что?

— Зуб от чёрных ошейников. Саэр говорил: ключи не на поясах, они в движении. Кворн носил не ключ, а запирающий зуб. Без него чёрный ошейник можно открыть.

— Так открывай.

— Он сжал руку.

Я посмотрел на мёртвого Кворна.

— Даже умер неудобно.

Эйра схватила камень.

Я схватил второй.

Мы били по железным пальцам Кворна, пока один из них не треснул. Потом второй. Потом рука раскрылась. Внутри действительно лежал маленький белый зубец, похожий на обломок часов.

Эйра вставила его в замок моего ошейника.

Чёрный металл завизжал.

Я упал на колени.

— Быстрее.

— Молчи.

— Я мотивирую.

— Я сейчас тебя сама задушу.

Щелчок.

Ошейник открылся.

Воздух ударил в горло так резко, что я закашлялся, как впервые родился.

Кольцо энергии проснулось.

Не сразу полностью. Оно было злым, тяжёлым, будто его тоже держали в тюрьме и теперь оно хотело ломать всё подряд. Я поднял руку, и ближайшая цепь с потолка дёрнулась ко мне, как послушная змея.

Гнарл бросил мне свёрток.

— Хозяин!

Я поймал его кольцом энергии.

Ткань слетела.

Огненный меч Одноглазого вспыхнул в правой руке. Zero лёг в левую, как старый долг.

Главный надзор снова ударил.

Теперь мы встретили его не ложками.

Но и этого оказалось мало.

Огненный меч рассёк каменную ладонь, оставив красную борозду, но камень тут же затянулся медной пылью. Zero пробил боковую плиту, но под ней не было плоти — только новые слои камня, медные трубы и цепи. Кольцо энергии подняло рельс и ударило гиганта в колено. Он качнулся, но весы под ним вспыхнули, приняли удар и вернули равновесие.

— Его надо снять с пола! — крикнул Саэр.

— Он весит как вся тюрьма!

— Тогда сломай тюрьму!

Прекрасный совет.

Очень в духе моего дня.

Гнарл понял быстрее меня. Он ударил жезлом по левой стене, не по гиганту. Стена треснула, и из неё вырвалась старая водяная труба. Вода ударила на пол, смешалась с баландой, кровью, пеной и золотой пылью. Рельсы стали скользкими.

— Западные! — крикнула Эллари, снова вставшая на ноги. — Ритм весов!

Ритмовые подхватили.

Они начали бить цепями по мостам, жёлобам, решёткам. Не хаотично. Точно. Где-то падала капля белая. Где-то чёрная. Где-то золотая. Башня часов дрожала. Весы двора пытались пересчитать всех сразу: бегущих пленников, падающих гномов, звериные трупы, воду, камни, Гнарлову поднятую стену, Главный надзор.

Пол начал ошибаться.

Гигант сделал шаг и впервые провалился на полступни.

— Ещё! — крикнул я.

Эллари повела ритм быстрее.

Эйра вместе с ней.

И в этот момент Главный надзор выбрал цель.

Не меня.

Эллари.

Каменный гигант поднял руку, из ладони вылетела связка цепей и схватила её за плечи, талию, шею. Он потянул её к себе. Эйра бросилась следом, но цепи ударили её в грудь и отбросили назад.

— Нет! — крикнула она.

Я рванулся вперёд.

Гигант поднял Эллари к красному окну в груди.

Там открылась печь.

Не для огня.

Для «переработки».

Я понял, что он хочет сделать: втянуть её внутрь и использовать живой ритмовой мозг как новый управляющий узел. Тюрьма не просто убивала ценных пленников. Она иногда встраивала их в себя.

— Гнарл! Пол!

— Уже!

Гнарл ударил жезлом обеими руками. Камень под гигантом поднялся с одной стороны и просел с другой. Главный надзор накренился. Но Эллари всё ещё висела у его груди.

Я прыгнул.

Кольцо энергии подняло меня на цепи, как на крюке. Ошейника больше не было, и сила впервые за всё время ударила свободно. Я влетел в грудь гиганта, вонзил огненный меч в красное окно и Zero — в медный замок цепей.

Огонь взревел.

Zero заскрежетал, как будто резал не металл, а закон.

Эллари сорвалась вниз.

Эйра поймала её не руками — всем телом. Они обе упали, прокатились по мокрому камню и врезались в жёлоб.

Живы.

Но я остался на груди Главного надзора.

И он схватил меня.

Каменная ладонь сомкнулась вокруг рёбер. Мир стал узким. Я почувствовал, как броня, которой на мне почти не было, не спасает. Кости загудели. В глазах потемнело.

— Особый материал, — прогремел гигант. — Встроить.

— Сам встроишься.

Я вонзил огненный меч глубже в красное окно.

Пламя пошло внутрь.

Не наружу, как обычно. Внутрь. По трубам. По медным жилам. По старым каналам, где тюрьма передавала приказы, боль и ток ошейников. Огонь Одноглазого не любил чужие замки. Он искал швы.

И нашёл.

В груди гиганта что-то лопнуло.

Главный надзор взревел.

Гнарл поднял обе руки.

— Сейчас!

Красные метнулись к ногам гиганта и полезли в рельсовые щели, выдирая медные крепления. Бурые ударили щитами по опорам моста. Ритмовые сбили весы до безумия. Саэр, едва стоя, отбивал последний ритм по камню ладонью, пока пальцы не стали кровавыми.

Я потянул кольцом энергии всю цепную сеть над нами.

Не одну цепь.

Все, до которых смог дотянуться.

Цепи натянулись.

Потолок застонал.

Гигант хотел шагнуть, но пол уже не знал, чей он. Весы показывали слишком много веса в слишком многих местах. Рельсы под ногами сместились. Опоры под сортировочным кругом лопнули.

Главный надзор провалился по пояс.

Я выпал из его ладони, ударился о каменный выступ, чуть не потерял меч. Гнарл поднял подо мной каменную волну и сбил меня в сторону, чтобы гигант не раздавил падением.

— В сердце! — крикнул он.

Я поднялся.

Главный надзор пытался выбраться. Из его груди всё ещё горело красное окно. Внутри дергались цепи, трубы, весы, чужие ошейники. Он был тюрьмой, которая внезапно поняла, что тоже может умереть.

Я побежал по наклонённому мосту.

Огненный меч в правой руке.

Zero в левой.

Кольцо энергии подняло меня на последнем рывке.

Я ударил обоими клинками в красное окно.

На этот раз не резал камень.

Я резал приказ.

Zero вошёл первым. Огненный меч — следом. Внутри что-то закричало. Не голосом. Металлом. Тюрьма попыталась втянуть мои руки, ошейники попытались вспомнить мою шею, цепи попытались снова стать законом.

Я нажал сильнее.

— День Х, — сказал я.

Сердце Главного надзора раскололось.

Взрыв был не огненным.

Звук просто исчез.

На секунду весь двор стал немым. Каменный гигант застыл, медные линзы погасли, цепи повисли, крюки остановились в воздухе. Потом гигант начал разваливаться. Сначала плечи. Потом грудь. Потом голова. Огромные плиты падали в провал, где когда-то был сортировочный круг.

Последним упал его каменный подбородок.

Он ударился о пол и раскололся на две части.

Тишина вернулась не сразу.

Сначала был кашель. Потом крики раненых. Потом плач. Потом кто-то засмеялся — коротко, неверяще, почти безумно.

Тюрьма гномов ещё стояла.

Но её сердце было мёртво.

Я стоял посреди двора, весь в крови, пыли, пене и золотой грязи. В руках дрожали оба клинка. Рядом Гнарл опирался на жезл, хромая сильнее обычного. Его новый отряд был меньше, чем когда вошёл в пролом. Бурые держали мосты. Красные вырезали последних гномов, которые пытались добраться до аварийных рычагов. Зелёные открывали живые камеры и не трогали чёрные.

Саэр сидел у стены.

Живой.

Пальцы у него были разбиты до мяса.

Эйра и Эллари стояли вместе. Эллари держалась за плечо сестры, но не позволяла никому вести себя так, будто она слабая. Эйра плакала. Молча. Так, чтобы никто, кроме сестры, не видел.

— Хозяин, — сказал Гнарл. — Я правильно понимаю, что вы устроили бунт раньше штурма?

— Нет. Ты устроил штурм раньше бунта.

— Значит, мы оба виноваты.

— Хорошая новость: Кворн мёртв.

Гнарл посмотрел на тело Железнорукого.

— Плохая новость?

Я обвёл взглядом двор.

— Тюрьма была только дверью к шахте.

После победы началась работа.

И она была тяжелее боя.

Бой хотя бы честно говорит, кого надо ударить. После боя начинается всё мерзкое: кого можно спасти, кого уже нельзя, кого нельзя выпускать, даже если он плачет твоим голосом.

Мы открывали камеры живых.

Не все.

Саэр сидел у стены и командовал, потому что знал тюрьму лучше любого из нас. Он указывал пальцем:

— Эта. Эта. Эта — нет. Там выпившие. Та — только после воды. Эту не трогать, чёрная. Если слышите детский плач из чёрной — не верьте.

Один бурый не поверил.

Он подошёл к чёрной двери, за которой действительно плакал ребёнок.

Саэр крикнул, но поздно.

Из щели вылетела тонкая рука, схватила бурого за лицо и попыталась втянуть его через отверстие, слишком маленькое даже для головы. Красный перерубил руку, дверь забили обратно обломком рельса.

После этого Саэра слушали.

Мы не открыли камеры выпивших. Не открыли чёрные. Не открыли королевскую варку, пока Эллари не нашла записи и не убедилась, что внутри не живые, а уже перегнанные тела, приготовленные для тюремной химии.

Это была победа.

Но не красивая.

В живых камерах находили эльфов, людей, гномьих должников, тех, кого Голдо называл материалом. Некоторые выходили сами. Некоторых приходилось выносить. Некоторые не верили, что дверь открыта, и продолжали сидеть, пока их не брали за руку.

В западном отделении Эллари показывала, кого выводить первым.

Она двигалась уже не как пленница. Как командир. На неё смотрели не потому, что она была сестрой Эйры, а потому, что люди там привыкли выживать по её голосу. В какой-то момент она оттолкнула бурого, который пытался помочь ей идти.

— Я сама.

— Ты едва стоишь, — сказал он.

— Я сказала: сама.

Бурый посмотрел на меня.

Я пожал плечами.

— Ты слышал.

Эллари усмехнулась краем губ.

Эйра рядом впервые за всё время улыбнулась по-настоящему.

Позже, когда последние гномы были добиты или заперты в собственных караульных, мы нашли помещение ключей.

Не комнату.

Ключевой круг.

Саэр был прав: ключи не висели на стене. Они ходили в движении. В центре комнаты стояли медные барабаны, каждый с зубьями, каплями и цепями. Ошейники тюрьмы были не замками на шеях. Они были частью огромных часов. Человек шёл — тюрьма знала. Человек падал — тюрьма записывала. Человек пытался пользоваться магией — зуб в барабане кусал его за горло.

Мы остановили барабаны.

Не все осторожно.

Гнарл хотел разобрать систему и изучить. Я хотел разбить. Саэр сказал, что часть ошейников может сжать горло пленникам, если просто крушить всё подряд. Поэтому мы делали это медленно: Эллари называла ритм отделения, Эйра держала зубья, Гнарл поднимал каменные клинья, а я резал огненным мечом швы, которые не ломались обычным железом.

Чёрные ошейники открывались последними.

Когда с шеи Эйры упал металл, она не сказала ничего. Просто провела пальцами по коже, где осталась чёрная полоса.

Я понял её.

Иногда свобода сначала болит, потому что тело уже привыкло к цепи.

Маленький зелёный, который выбрался к Гнарлу, сидел у стены и пытался не показывать, что засыпает.

Я подошёл к нему.

— Ты жив?

— Проверяю, хозяин.

— И как?

— Хуже, чем у вас.

— Наглый.

— Учился.

Я положил ему руку на плечо. Он вздрогнул от боли, но не отстранился.

— Ты спас нас.

— Я просто полз.

— Иногда этого достаточно.

Гнарл кашлянул.

— Хозяин, трогательные сцены очень полезны, но у нас три проблемы.

— Только три? День улучшается.

— Первая: внешний контур тюрьмы разбит, но не уничтожен. Если сюда придёт Гумбол со своими Непобедимыми, удерживать это место будет сложно.

— Вторая?

— Часть гномов ушла по шахтным ходам. Они донесут, что тюрьма пала.

— Третья?

Гнарл посмотрел на Эллари и Эйру.

— Золотая шахта рядом. И если Голдо узнает, что тюрьма потеряна, он может начать убивать тех, кто ему больше не нужен.

Эйра уже услышала.

— Мои родители, — сказала она.

Эллари выпрямилась.

— Не только они. Там все нижние. Шахтные, промывочные, песенные. Если Голдо пустит газ или закроет воду, они не выберутся.

Я посмотрел на карту, которую гномы держали на стене ключевого круга.

Тюрьма была показана как нижняя челюсть. Над ней — крепость. Слева — шахтные пути. Справа — дорога к старым плавильням. Между всем этим шли медные линии приказов. Я уже видел такую логику в Гномелии: ворота — зуб, шахта — желудок, крепость — голова.

Теперь мы выбили один нижний зуб.

Голова скоро укусит сильнее.

— Раненых вывести к безопасному тоннелю, — сказал я. — Тех, кто может идти, вооружить. Чёрные камеры не открывать. Выпивших не трогать. Ключевой круг забрать или сломать так, чтобы Голдо не смог заново закрыть ошейники на расстоянии.

— Забрать весь круг невозможно, — сказал Гнарл.

— Тогда сердце.

Он оскалился.

— Вот теперь говорите как нормальный хозяин.

Мы сняли центральный зуб ошейников, белую каплю часов и медную пластину с печатью Кворна. Всё остальное Гнарл завалил камнем, чтобы гномам пришлось не чинить, а откапывать.

Потом мы вышли во внешний двор тюрьмы.

Там было видно, как Гнарл пробивался внутрь.

Ворота лежали на боку. Одна башня была треснута сверху донизу. На мосту валялись тела гномов, бурых, красных. Снаружи у тюрьмы действительно было больше охраны, чем внутри. Если бы зелёный не добрался до Гнарла, если бы Гнарл не ударил в момент «учебной тревоги», если бы мы не подняли бунт изнутри, тюрьма перемолола бы нас по одному и записала бы это как дисциплинарное событие.

Солнца не было видно.

Над Золотыми холмами висел дым.

Из дальних труб крепости Голдо поднимались новые чёрные линии. Где-то там, выше и глубже, лежал Камень Воскрешения. Где-то там Одноглазый искал путь в хранилище. Где-то туда уже шёл Гумбол со своими полными Непобедимыми. А слева, под горой, стучала Золотая шахта.

Стук был слабее, чем раньше.

И от этого страшнее.

Эйра подошла ко мне, когда мы стояли у разбитых ворот.

— Ты спас Эллари.

— Она сама почти всех спасла.

— Ты всё равно спас её.

— Я не успел бы, если бы она не держалась.

Эйра посмотрела на меня так, будто пыталась решить, спорить или нет. Потом шагнула ближе и быстро поцеловала меня в щёку.

Очень коротко.

Почти сердито.

Будто это тоже был удар, только другой.

— Это за сестру, — сказала она.

— Понял.

Она покраснела, разозлилась на собственное лицо и добавила:

— И не думай умирать до шахты.

— После шахты можно?

— После шахты тоже нет.

Эллари, стоявшая рядом, тихо фыркнула.

— Он всегда такой?

Гнарл ответил раньше меня:

— К сожалению, да.

Я посмотрел на них: на Эйру, на Эллари, на Саэра, которого два эльфа почти несли, на маленького зелёного, на Гнарла, на тех, кто вышел из тюрьмы не свободным, а ещё не до конца сломанным.

Победа была грязной.

Мы не уничтожили владения Голдо. Не взяли крепость. Не забрали Камень Воскрешения. Не спасли шахту. Мы просто доказали, что даже самая точная тюрьма может ошибиться, если в её расписание вставить достаточно злости.

Но иногда этого хватало, чтобы сделать следующий шаг.

— Куда теперь? — спросил Саэр.

Я посмотрел на шахтную дорогу.

Оттуда пахло золотой пылью, мокрым камнем и страхом.

— К Золотой шахте.

Эйра сжала руку Эллари.

Гнарл поднял жезл и кивнул бурым.

— Тогда быстро, хозяин. Пока Голдо решает, какую часть своей машины чинить первой.

Я поднял огненный меч Одноглазого.

Пламя было слабее, чем обычно. Или мне так казалось после тюрьмы. На щеке ещё оставался след поцелуя Эйры, на шее — кровавая полоса от чёрного ошейника, в груди — боль от руки Кворна, в голове — сирена Главного надзора.

Но перед нами была дорога.

И где-то внизу, под золотом, цепями и камнем, ещё били кирками те, кто не знал, что тюрьма уже пала.

Я пошёл к шахте.

Не как спаситель.

Как человек, который слишком поздно понял: иногда, чтобы открыть одну дверь, приходится сначала разрушить всю тюрьму вокруг неё.

Шестьдесят шестая глава

«Братья»

Дорога к Золотой шахте начиналась сразу за разбитым мостом тюрьмы.

Она была широкой, ровной и слишком чистой для места, где несколько часов назад шла бойня. По обеим сторонам лежали отвалы серого камня. Между ними тянулись рельсы, уходившие под гору, а над рельсами дрожали медные провода. Где-то в глубине продолжали работать механизмы. Они стучали медленнее, чем раньше, словно сама гора ещё не поняла, что тюрьма Голдо пала.

Мы шли тяжело.

Впереди двигались бурые со щитами. За ними — красные, зелёные и те освобождённые пленники, которые ещё могли держать оружие. Раненых несли на снятых с тюремных ворот решётках. Саэр шагал рядом с ними и всё время оглядывался на шахту, будто боялся, что она исчезнет, если хотя бы на миг отвернуться.

Справа от меня шла Эйра.

Слева — Эллари.

Теперь они действительно были вместе. Не в разных отделениях, не по разные стороны тюремных решёток и не в чужих рассказах. Обе были грязные, раненые и смертельно уставшие, но шли сами. Эйра держала короткое гномье копьё, которое сняла с мёртвого надзирателя. Эллари несла цепь с тяжёлым крюком и время от времени отбивала им по камню негромкий ритм.

Три удара.

Пауза.

Два удара.

— Это шахтный зов? — спросил я.

— Семейный, — ответила Эйра.

Эллари не посмотрела на нас.

— Мать так звала нас домой, когда мы уходили слишком далеко в лес.

— А отец отвечал четырьмя ударами, — добавила Эйра. — Если услышишь четыре, значит, они ещё живы.

Я хотел сказать, что мы обязательно услышим. Не сказал.

После всего, что уже случилось, обещания стали слишком похожи на долги, которые мир любил взыскивать кровью.

Гнарл шёл чуть впереди, опираясь на жезл. На его плаще засохла тюремная пена, один рог был надломлен, а по боку тянулась свежая перевязь. Он то и дело поглядывал на крепость Голдо, поднимавшуюся впереди над холмами.

Крепость была далеко, но её было видно даже сквозь дым. Золотые башни торчали из горы, как зубья огромной короны. Между ними вращались колёса, медленно поднимались грузовые платформы и вспыхивали печи.

Слева, ниже дороги, чернел вход в Золотую шахту.

До него оставалось меньше часа.

Мы почти дошли до первого поворота, когда в землю перед моими сапогами врезался болт.

Он вошёл в камень по самое оперение.

Я остановился.

Весь отряд остановился вместе со мной.

Никто не успел крикнуть тревогу. В этом не было необходимости.

Они уже стояли впереди.

Гномы не прятались за отвалами. Не лежали в засаде. Не пытались ударить со спины. Они заняли всю дорогу и выстроились так, чтобы мы увидели каждого.

В первом ряду стояли шестеро тяжёлых воинов с широкими щитами и короткими молотами. Их броня была тёмно-золотой, гладкой, без обычных ремней и открытых суставов. За ними расположились четыре стрелка с длинными дальнострелами и стеклянными линзами на прицелах. По краям замерли два огнемётчика. На их спинах висели не обычные бочки, а двойные золотые баллоны, соединённые с нагрудниками толстыми трубами.

Позади всех возвышался каменный гигант.

Вэлк.

Я узнал имя ещё до того, как его произнесли.

Гигант был высотой с трёхэтажный дом. Каменные плиты его тела стягивали золотые обручи, а в груди вращалось зелёное колесо. Каждый его шаг оставлял в дороге глубокую вмятину.

Перед строем стоял один гном.

Он был ниже Крагга, которого я видел лишь издали, и заметно моложе. Короткая чёрная борода была заплетена в три косы. На лице не было ни страха, ни ярости. Только усталое любопытство человека, который наконец встретил причину всех последних неприятностей.

Он поднял руку.

Стрелки опустили оружие.

Огнемётчики развели трубы в стороны.

Гном сделал несколько шагов навстречу и остановился так, чтобы между нами оставалось около тридцати метров.

— Значит, это ты, — сказал он.

— Смотря кого ты искал.

— Чужака с двумя мечами. Хозяина демонов. Разрушителя Гномелии. Убийцу Гимбула. Пленника, который за один день превратил лучшую тюрьму Голдо в груду камней.

— Тогда я.

Гном перевёл взгляд на Эйру, затем на Эллари.

— А это, видимо, две причины, по которым ты ещё не повернул назад.

Эйра крепче сжала копьё.

— Одна из причин стоит в шахте.

— Уже две, — тихо поправила Эллари. — Отец и мать.

Гном кивнул так, будто отметил это в невидимом списке.

— Меня зовут Гумбол. Я младший из трёх братьев и командир полного отряда «Непобедимые».

Слово «полного» он произнёс особенно отчётливо.

Я вспомнил Гномелию. Тяжёлых гномов в вечном сплаве, которых мы ломали бомбами, огнём и ударами по суставам. Тогда я решил, что название отряда было обычным хвастовством.

Гумбол, кажется, прочитал это по моему лицу.

— Ты видел передовую ячейку, — сказал он. — Старые доспехи. Упрощённый контур. Солдат, которым дали наше имя, чтобы враг боялся раньше времени. Перед тобой настоящие Непобедимые.

Он медленно развёл руки.

Золотые линии вспыхнули на нагрудниках всего отряда одновременно. Свет пробежал от одного гнома к другому, поднялся по ногам Вэлка и сошёлся в груди Гумбола.

— Голдо украл древнюю плавильню задолго до того, как ты пришёл в этот мир, — продолжил он. — В ней он научился не просто плавить вечный сплав. Он научил металл понимать вред. Эта броня не выдерживает удар. Она не допускает, чтобы удар причинил вред. Огонь, сталь, яд, падение, давление, магия — всё, что способно ранить носителя, принимается общим контуром и уходит туда, где не может нас убить.

— Значит, убивать придётся долго, — сказал я.

Гумбол улыбнулся.

— Значит, не придётся вообще.

Он посмотрел за наши спины, на освобождённых пленников.

— Я не пришёл за ними. Они могут вернуться в тюрьму, разбежаться по лесу или умереть позже. Мне нужен ты. У тебя тридцать секунд. Первый выбор: ты отдаёшь оружие, сестёр и идёшь со мной к Голдо. Второй: все, кто стоит за тобой, умирают здесь.

— Ты забыл третий.

— Нет. Я просто слышал его слишком много раз.

Гумбол начал считать.

Громко.

Спокойно.

— Один.

Саэр подошёл ближе.

— Уводи раненых, — сказал я ему.

— А ты?

— Закончу разговор.

— Два.

— Все, кто не может бежать или драться, назад к тюрьме! — крикнул Саэр освобождённым пленникам. — Остальные держат строй!

— Три.

Эйра шагнула ко мне.

— Даже не проси нас уйти.

— Не собирался.

Эллари перекинула цепь через плечо.

— Хорошо. Я уже приготовила ответ.

— Четыре.

Гнарл посмотрел на сияющие линии брони.

— Хозяин, я не люблю металл, который думает.

— Я тоже.

— Пять.

— Но мне очень нравится смотреть, как он ошибается.

Гумбол досчитал до тридцати.

Никто из нас не двинулся.

— Время вышло, — сказал он. — Твой ответ?

Я поднял огненный меч Одноглазого и Zero.

— Я выбираю третий путь. Тот, где мы проходим через вас, освобождаем шахту, забираем Камень Воскрешения и идём к Голдо.

— Я надеялся, что ты скажешь именно это.

Гумбол сделал шаг назад.

— Вэлк. Покажи им, почему слово «непобедимые» пишется без кавычек.

Каменный гигант открыл глаза.

Зелёный свет хлынул на дорогу.

Первый его шаг качнул землю.

Второй сбил с ног двух освобождённых эльфов.

На третьем Вэлк побежал.

— В стороны! — крикнул я.

Отряд рассыпался.

Гигант опустил каменный кулак туда, где мы стояли мгновение назад. Дорога взорвалась осколками. Меня отбросило воздушной волной, но я успел перекатиться и увидел, как один из бурых оказался под ногой Вэлка.

Я рванул кольцом энергии.

Каменная ступня дрогнула, приподнялась всего на ладонь, но этого хватило. Бурый выкатился из-под неё, а Вэлк повернул голову ко мне.

В его груди зелёное колесо ускорилось.

Я ударил огненным шаром.

Пламя накрыло гиганта от пояса до головы. Камень покраснел. Золотые обручи вспыхнули.

И тут свет с тела Вэлка потёк по дороге обратно к строю Непобедимых.

На их броне загорелись те же линии.

Пламя исчезло.

Камень остыл.

Вэлк продолжил идти.

— Он отвёл жар, — сказал Гнарл.

— В броню?

— Во всех сразу.

Гумбол даже не приказал стрелять. Он смотрел, как гигант давит нас, и ждал.

Я бросился к боку Вэлка. Огненный меч вошёл в щель между каменными плитами, Zero ударил сверху. Щель раскрылась, и на миг я увидел внутри зелёный стержень.

Затем золотой свет вспыхнул так ярко, что мне пришлось зажмуриться.

Оба оружия выбросило наружу.

Вэлк развернулся и ударил тыльной стороной ладони.

Я успел закрыться Zero.

Удар всё равно подбросил меня над дорогой.

Я упал на спину, воздух вышибло из лёгких. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

Эйра крикнула моё имя.

Эллари ударила цепью по колену гиганта. Крючок зацепился за золотой обруч, несколько эльфов потянули вместе с ней. Вэлк качнулся, но не упал.

Гнарл поднял жезл.

Красные полезли по ногам гиганта и начали рвать каменные швы. Зелёные бросились под него, забивая в трещины гномьи клинья.

Вэлк ударил ногой.

Камни, красные и зелёные разлетелись в разные стороны.

Тогда один из бурых поднял с дороги ежовую бомбу, оставшуюся после разгрома внешнего контура тюрьмы.

— Хозяин!

Я увидел мигающий счётчик.

Пять.

Четыре.

— В лицо! — крикнул я.

Бурый и двое эльфов раскрутили бомбу на цепи и бросили.

Она прилипла к золотому обручу под глазом Вэлка.

Взрыв прогремел так близко, что заложило уши.

Голова гиганта разлетелась. Верхняя часть тела осыпалась каменным дождём. Вэлк сделал ещё один шаг, потерял равновесие и рухнул поперёк дороги.

Несколько мгновений никто не двигался.

Я поднялся на колено.

Гумбол по-прежнему улыбался.

— И это всё? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Это только вдох.

Золотые линии на доспехах Непобедимых вспыхнули.

Камни вокруг Вэлка задрожали.

Они поползли обратно.

Сначала собралась грудь. Затем плечи. Потом новая голова поднялась из дорожного щебня и встала на место. Зелёное колесо в груди гиганта провернулось один раз.

Вэлк поднялся.

На его лице не осталось даже следа от взрыва.

Гумбол опустил руку.

— Огнемётчики. Теперь покажите им, как долго горит надежда.

Золотые трубы повернулись в нашу сторону.

Огонь хлынул сразу с двух краёв дороги.

Он не шёл одной струёй. Огнемётчики разрезали пространство крест-накрест, отсекая нас от отступления, от шахты и друг от друга. Пламя лизало камни, превращая пыль в стекло.

Мы отступали между огненными стенами.

Эйра тащила раненого эльфа за ворот. Эллари обмотала цепь вокруг столба и с её помощью перепрыгнула через поток, увлекая за собой двух пленниц. Гнарл опустил часть дороги, подняв земляной вал, но пламя быстро обогнуло его с обеих сторон.

Я бросил огненный шар навстречу.

Два огня столкнулись.

Мой удар должен был взорвать баллоны.

Вместо этого золотые линии на броне огнемётчиков приняли пламя и распределили его по всему строю. Щитовики засветились изнутри, стрелки на мгновение стали похожи на золотые статуи, а затем жар ушёл в землю через ноги Вэлка.

Я увидел это отчётливо.

Зелёное колесо в его груди приняло красный свет и снова стало ровно-зелёным.

— Гигант не просто оружие, — сказал я.

Гнарл понял одновременно со мной.

— Он отвод.

— Пока он стоит на земле, броня сбрасывает в него всё, что считает вредом.

— А он сбрасывает в гору, — добавила Эллари.

Её голос едва пробивался через рев огня.

Эйра посмотрела на камни под ногами Вэлка.

— Не в гору. В рельсы.

Золотые обручи на его лодыжках касались металлических полос, проложенных внутри дороги. Рельсы уходили к шахте и крепости.

Вся земля Голдо была частью их защиты.

Огнемётчики прекратили подачу.

Я ожидал, что они будут перезаряжаться.

Непобедимые не дали нам времени.

Стрелки выстрелили.

Четыре болта пошли не туда, где мы стояли, а туда, куда мы собирались отступить. Один пробил плечо бурого. Второй рассёк цепь Эллари. Третий ударил в землю перед Эйрой и заставил её шагнуть вправо — прямо под молот щитовика.

Я толкнул её кольцом энергии.

Эйра упала на бок. Молот прошёл над ней и расколол камень.

Щитовик оказался рядом слишком быстро.

Я ударил его огненным мечом по шее.

Лезвие встретило гладкий золотой воротник. Искры брызнули в лицо, а удар ушёл по светящимся линиям к остальным.

Гном даже не качнулся.

Он ударил щитом.

Я пролетел несколько метров и упал рядом с Эйрой.

— Я начинаю понимать, почему они не прятались, — сказала она, поднимаясь.

— Рад, что мы понимаем это вместе.

Щитовик пошёл на нас.

Эйра ударила копьём в глазную щель. Наконечник скользнул, но заставил гнома повернуть голову. Я рубанул Zero по колену.

В Гномелии такой удар сломал бы замок.

Здесь металл просто стал мягким на одно мгновение, прогнулся и тут же восстановил форму.

Гумбол говорил правду.

Эта броня не терпела вреда.

Она исправляла сам факт его появления.

В это же время Одноглазый лежал на холодной медной балке под внешней стеной крепости Голдо.

Левая рука у него отсутствовала от плеча. Огненного меча тоже не было. Под плащом оставались короткий нож, крюк на верёвке и такая ненависть, которой хватило бы на целую армию.

Три часа он следил за дверью глубинного хранилища.

Дверь не открывалась обычным ключом. В стене вокруг неё находилось семь замков: каменный, медный, пивной, огненный, кровный, весовой и последний — без названия. Одноглазый уже понял, что один гном не носит все ключи. Их собирали только при открытии.

Но существовал ключник.

Низкий, толстый гном по имени Брум, который каждый вечер выходил из крепости один. Он любил гулять вдоль вентиляционных шахт, пить из плоской фляги и петь песни, в которых половина слов была про золото, а вторая половина — про то, как золото лучше всего пропивать.

Одноглазый ждал именно его.

Брум появился после смены колокола.

Он шёл, пошатываясь, держал флягу в одной руке, а на его поясе висело три связки ключей. Медные зубья звенели при каждом шаге.

— Наконец-то, — прошептал Одноглазый.

Он дождался, пока ключник свернёт в узкий проход между трубами.

Пьяный гном казался идеальной добычей.

Одноглазый спрыгнул с балки, зацепил крюком пояс Брума и дёрнул его на себя.

Ключник упал на спину.

Одноглазый прижал нож к его горлу.

— Не кричи.

Брум моргнул.

От него пахло пивом так сильно, что запах перебивал дым плавилен.

— Ты кто?

— Тот, кому нужны ключи.

— А-а.

Брум сделал ещё один глоток из фляги.

Одноглазый нахмурился.

— Я сказал не двигаться.

— Ты сказал не кричать.

Гном улыбнулся.

А потом ударил.

Одноглазый не увидел кулака.

Он только почувствовал, как лицо взорвалось болью, а тело врезалось в трубу. Нож выпал. Крюк лопнул. Брум поднялся одним движением, хотя секунду назад едва держался на ногах.

Кожа на его руках натянулась. Вены засветились золотым.

Одноглазый понял ошибку слишком поздно.

Это был не обычный пьяница.

Это был гном, выпивший варку Голдо.

Брум схватил его за горло и поднял одной рукой.

— Ключи хочешь?

Одноглазый ударил ногой в колено.

Гном даже не заметил.

— Надо было попросить.

Он швырнул Одноглазого в стену, догнал и ударил снова. Потом ещё. Камень треснул под спиной бывшего рыцаря. Изо рта хлынула кровь.

Одноглазый попытался дотянуться до ножа.

Брум наступил ему на пальцы.

— Однорукий, без меча, худой, злой. Ты, наверное, тот самый неудачник, которого Голдо приказал искать.

Он занёс кулак.

Одноглазый дёрнул аварийный рычаг на трубе.

В проход вырвался столб горячего пара.

Брум отступил на полшага. Этого хватило.

Одноглазый бросился в боковой сток, проломил тонкую решётку плечом и провалился в узкий канал для рудной воды. Поток потащил его вниз, ударяя о камни.

Последнее, что он услышал, был смех ключника.

— В следующий раз приходи с кружкой!

Брум вернулся к дороге, допил флягу и сел под стеной.

Через несколько минут он уже храпел, привалившись спиной к медной трубе.

Три связки ключей по-прежнему висели на его поясе.

Ни один гном не обратил на спящего внимания. Здесь все знали Брума и его прогулки.

А ниже, в рудном стоке, Одноглазый зажал разбитый нос, выплюнул кровь и увидел сквозь решётку блеск ключей.

Пиво ещё действовало.

Но не вечно.

Теперь у него был второй шанс.

К тому времени на дороге к шахте мы уже потеряли почти половину первого строя.

Не все погибли. Некоторые лежали с переломанными руками и ногами, оглушённые ударами щитов. Непобедимые могли бы добить их, но не отвлекались. Они методично теснили нас к краю дороги, где начинался крутой обрыв.

Гумбол управлял боем почти без слов.

Один жест — щитовики сходились.

Два пальца — стрелки меняли цели.

Сжатый кулак — огнемётчики перекрывали отход.

Вэлк наступал точно в нужный момент, не давая нам собраться.

Мы били по швам, замкам, трубам, глазам, оружию и земле. Броня каждый раз загоралась золотыми линиями, принимала удар и возвращала себе прежнюю форму.

Я попробовал кольцо энергии.

Схватил одного щитовика за нагрудник и потянул вверх.

Он оторвался от земли на полметра.

На мгновение золотые линии его брони погасли.

Затем вспыхнули на Вэлке.

Гигант протянул руку, и щитовика будто притянуло обратно. Он врезался в дорогу на ноги, не получив вреда.

— Когда отрываешь одного, Вэлк возвращает его в контур! — крикнул Гнарл.

— Значит, надо оторвать всех!

— Прекрасный план. Осталось стать богом!

Стрелка просвистела рядом с его головой и сорвала кусок рога.

Гнарл пригнулся.

— Я передумал. Становись богом быстрее!

Эллари стояла на коленях у рельса и прижимала к нему ладонь.

Она не участвовала в драке уже несколько секунд. Просто слушала.

Эйра заметила это первой.

— Что ты слышишь?

— Они не молчат, — ответила Эллари.

— Кто?

— Доспехи.

Она подняла цепь и ударила крюком по рельсу.

Звон ушёл под землю.

Золотые линии на броне Непобедимых дрогнули.

Совсем чуть-чуть.

Но я увидел.

Гумбол тоже.

— Стрелки, — приказал он. — Старшую сестру.

Четыре дальнострела повернулись к Эллари.

Эйра бросилась перед ней.

Я рванул кольцом энергии сразу по всем болтам.

Два ушли в сторону. Третий расколол мой наплечник. Четвёртый пробил Эйре бедро.

Она упала.

— Эйра!

Эллари поймала сестру, потянула за рельсовую опору. Я прикрыл их Zero, отбивая следующий болт. Гнарл послал бурых вперёд, и щитовики сомкнулись вокруг нас.

Эйра выдернула стрелу сама.

Кровь сразу пропитала штанину.

— Не смотри так, — процедила она. — Я ещё могу идти.

— Ты не будешь идти.

— Тогда понесёшь. Но назад я не уйду.

Эллари перевязала рану полосой собственной одежды.

— Я слышу их защиту, — сказала она. — У неё есть ритм. Восемь коротких ударов и один длинный. На длинном всё уходит в Вэлка.

— Можно сбить?

— Одной — нет.

Эйра подняла голову.

— Две сестры — не одна.

Они посмотрели друг на друга.

В их взгляде не было ни сомнения, ни необходимости что-либо объяснять.

Эллари ударила цепью по рельсу.

Эйра ответила древком копья по металлической плите.

Первый ритм был тихим.

Второй — громче.

Три удара.

Пауза.

Два удара.

Семейный зов.

Но теперь между ударами появились лишние доли. Они не повторяли защиту Непобедимых. Они входили в неё боком, как камень в зубья механизма.

Золотые линии на доспехах снова дрогнули.

Один щитовик остановился на полушаге.

Его колено не успело восстановиться после удара бурого.

— Ещё! — крикнул я.

Сёстры продолжили.

Непобедимые пошли быстрее.

Гумбол понял, что происходит.

— Огнемётчики, сжечь рельсы!

Пламя ударило по металлу.

Рельсы раскалились. Эллари отдёрнула руку, кожа на ладони обгорела. Эйра не перестала стучать. Она перенесла ритм на каменные крепления, и Эллари подхватила цепью.

Ритм изменился, но не исчез.

Я рванулся к ближайшему щитовику.

Огненный меч ударил в повреждённое колено.

На этот раз металл не успел вернуть форму сразу.

Zero вошёл следом.

Гном упал на одно колено.

Золотой свет побежал от него к Вэлку, но на длинном ударе сестёр сбился и вернулся обратно.

Щитовик закричал.

Впервые за весь бой один из Непобедимых почувствовал боль.

Гумбол перестал улыбаться.

— Вэлк! Раздавить ритмовых!

Гигант повернулся к сёстрам.

Я встал между ними и каменной ногой.

Понимал, что не удержу.

Вэлк поднял ступню.

Гнарл ударил жезлом в землю.

Красные вырвались из щелей и облепили золотые обручи на лодыжках гиганта. Зелёные бросились к рельсам и начали выдёргивать медные крепления.

— Хозяин! — крикнул Гнарл. — У него четыре отвода! По одному на каждой ноге и два в груди!

— Ноги от рельсов!

Бурые набросили цепи на Вэлка.

Все потянули.

Я вложил в кольцо энергии столько силы, сколько смог.

Каменная ступня зависла над дорогой.

Золотые обручи вспыхнули.

Рельсы под ними заскрежетали.

Эйра и Эллари ускорили ритм.

Восемь коротких.

Один длинный.

И на длинном — чужой удар.

Вэлк дёрнулся.

В его груди зелёное колесо стало золотым.

Огонь, удары, болты, сломанные суставы, всё, что броня отводила в гиганта с начала боя, вернулось в него одновременно.

Каменные плиты начали трескаться изнутри.

Но Гумбол ещё держал контур.

Он поднял обе руки.

Золотые линии потянулись от его нагрудника к Вэлку, пытаясь вернуть равновесие.

— Стрелки! Убейте сестёр!

Стрелки прицелились.

Я не успевал.

Тогда Саэр шагнул на линию огня.

Старый эльф поднял тюремную решётку вместо щита.

Четыре болта ударили в неё. Два застряли. Третий прошёл насквозь и пробил Саэру бок. Четвёртый ударил его в плечо.

Он упал, но решётку не отпустил.

— Ритм! — прохрипел он. — Не ломайте ритм!

Эллари закричала и ударила цепью так сильно, что звено лопнуло.

Эйра ответила копьём.

Я опустил кольцо энергии не на самого Вэлка, а на рельсы под ним.

Металл вырвало из дороги.

Гигант потерял последнюю связь с землёй.

Вэлк взорвался изнутри.

Не так, как от ежовой бомбы.

Теперь камень не разлетелся наружу. Он сначала сжался, будто огромная невидимая рука раздавила его сердце, а затем зелёное колесо вырвалось из груди и зависло над дорогой.

Я притянул его кольцом.

Гумбол потянул обратно.

Несколько секунд мы боролись за раскалённый круг.

Мои пальцы немели. Кольцо жгло кожу. Гумбол стоял неподвижно, но золотые линии на его доспехах дрожали.

— Сейчас! — крикнула Эйра.

Эллари ударила последний длинный удар.

Гумбол на миг потерял контур.

Я подтянул колесо к себе и рубанул по нему Zero.

Огненный меч вошёл в трещину следом.

Зелёный свет стал белым.

Колесо раскололось.

Вэлк рухнул второй раз.

На этот раз камни остались лежать.

Непобедимые замерли.

Их броня не погасла.

Наоборот.

Она стала светить ярче.

Весь вред, который раньше уходил в гиганта и рельсы, теперь остался внутри общего контура.

Мы не победили.

Мы только закрыли клапан у котла, который продолжали нагревать.

Тем временем глубоко под Небесной Обителью Роза шла по катакомбам, прижимая к груди Чашу Возврата.

Она спустилась ниже улиц города нежити, ниже старых каналов и костяных казарм. Здесь стены уже не были сложены людьми. Камень рос сам, как чёрная кость. Между рёбрами сводов висели цепи, а в сточных каналах шевелились мёртвые руки.

Роза двигалась медленно, выбирая места, где не скрипели кости.

Впереди горел зелёный свет.

Она услышала голоса и спряталась за сломанной решёткой.

На другой стороне находился тронный зал Короля Нежити.

Палач сидел на троне из белых костей. Он по-прежнему был белым скелетом, но теперь на его черепе лежала тонкая чёрная корона. Вокруг трона стояли мёртвые мечники, а перед ним — суккуба Вильяма.

Её крылья были сложены, длинный хвост медленно чертил по полу круги.

— Город умирает быстрее, чем обещал Вильям, — сказала она. — Через несколько дней наверху не останется тех, кто способен закрывать ворота.

— Мне не нужны ворота, — ответил Палач. — Мне нужны тела.

— Тела получишь. Но ты слишком часто смотришь на север.

Палач наклонил череп.

— Потому что на севере до сих пор жив рыцарь, который разрушил Бездну Мэлвина.

Роза перестала дышать.

— Тот самый? — спросила суккуба.

— Тот самый. Он сломал живой замок, унёс ключ, обрушил мою первую темницу и почти уничтожил меня вместе с ней. Я вышел оттуда белой костью, а не королём. И всё же он жив.

— Ты боишься его?

— Я король мёртвых. Я боюсь только тех, кто умеет не оставаться мёртвым в чужой памяти.

Суккуба усмехнулась.

— Вильям говорит, что рыцарь теперь в землях Голдо.

— Вильям много говорит. Но если чужак жив, значит, Роза тоже где-то рядом. Клык искал их обоих не ради красивой легенды.

Роза почувствовала, как сердце ударило в рёбра.

Рыцарь. Бездну Мэлвина уничтожил рыцарь. Чужак. Тот, кого Палач едва пережил.

Николаус.

Другого быть не могло.

Она нашла не самого 261, но доказательство, что он до сих пор жив.

В дальнем коридоре загремели цепи.

Двое мёртвых стражей ввели пленника.

Белый рыцарь шёл со скованными руками. Его белый плащ был разорван, лицо испачкано, но походка оставалась слишком ровной для человека, которого действительно сломали.

Роза прижалась к стене.

Палач поднялся с трона.

— Вот и ещё один живой, который решил спуститься туда, где ему не рады.

— Я заблудился, — ответил Белый рыцарь.

— В трёх подземных уровнях, семи запертых воротах и армии нежити?

— Я очень плохо выбираю дорогу.

Суккуба рассмеялась.

Палач подошёл ближе.

— Ты позволил себя взять.

Белый рыцарь не ответил.

— Ты искал девушку, — продолжил Король Нежити. — Маленькую, быструю, слишком живую для этого города. Она обманула паладинов, прошла через чумной квартал и исчезла под землёй.

Роза медленно потянулась к ножу.

Белый рыцарь поднял голову.

— Где она?

— Значит, угадал.

— Где Роза?

Палач протянул костяную руку к его лицу.

— Сначала расскажи, зачем она нужна тебе. Потом я решу, кому из вас позволить умереть первым.

В этот момент из старой трубы над Розой посыпалась пыль.

Она попала в нос.

Роза зажала рот ладонью.

Катакомбы пахли канализацией, гнилью и сухими костями.

Она выдержала одну секунду.

Вторую.

А потом тихо пискнула и чихнула.

Белый рыцарь повернул голову мгновенно.

Он не увидел Розу целиком. Только край плаща за решёткой.

Но этого хватило.

— Нашёл, — сказал он.

Цепи на его руках упали.

Они всё это время были замкнуты не до конца.

Белый рыцарь ударил пяткой по камню. Из-под сапога вылетела маленькая серебряная бомба.

Дым накрыл зал.

Это был обычный алхимический дым — едкий, густой и быстрый, не связанный со старым туманом нор. Но нежити хватило и этого. Мёртвые мечники потеряли строй. Суккуба взмахнула крыльями. Палач отступил к трону.

Белый меч вышел из ножен.

Один удар разрубил цепь ворот.

Второй снёс голову стражу.

Третий открыл решётку, за которой пряталась Роза.

Она уже бежала.

— Роза! — крикнул Белый рыцарь.

— Не подходи!

— Я пришёл за тобой!

— Вот поэтому и не подходи!

Она свернула в канал, перепрыгнула через поток нечистот и понеслась вверх, к городу.

Белый рыцарь бросился следом.

За ними из дыма раздался смех Палача.

— Бегите! — крикнул Король Нежити. — Живые всегда приводят меня туда, где будет больше мёртвых!

После падения Вэлка бой стал ещё хуже.

Теперь Непобедимые больше не могли без конца сбрасывать вред в гиганта. Но и отступать они не собирались.

Каждый наш удар оставался внутри их общего контура. Золотые линии на броне становились всё ярче, металл нагревался, но продолжал защищать носителей.

Щитовик с повреждённым коленом поднялся.

Его нога дрожала, из щели шёл пар, однако броня снова держала его на ногах.

Гумбол перестроил отряд в круг.

Стрелки оказались внутри. Огнемётчики по краям. Щитовики закрыли всех, а сам Гумбол встал в центре и положил ладони на нагрудник.

— Полный контур, — сказал он.

Золотые линии сошлись на нём.

Непобедимые пошли вперёд единым телом.

Мы атаковали со всех сторон.

Красные лезли под щиты. Зелёные пытались добраться до труб. Бурые били молотами по раскалённым пластинам. Освобождённые эльфы стреляли трофейными болтами и бросали камни.

Ничего не проходило.

Контур принимал всё.

Первый щитовик ударил бурого и переломил ему щит вместе с рукой.

Второй сбил двух эльфов в обрыв.

Огнемётчики дали короткий залп внутрь круга, и золотой жар прошёл по броне Непобедимых, не причинив им вреда. Затем тот же жар вышел наружу через щели щитов и обжёг красных, которые пытались пробраться внутрь.

Они научились использовать собственную защиту как печь.

— Долго они так не выдержат! — крикнул Гнарл.

— Мы тоже!

Солнце уже прошло половину неба.

Бой длился часами.

Мы отходили, возвращались, снова отходили. Дорога покрылась телами, обломками щитов, расплавленным стеклом и кровью. Воздух стал тяжёлым от дыма. Каждый вдох резал горло.

Саэра унесли к раненым, но даже лёжа он продолжал отбивать пальцами по решётке ритм сестёр.

Эйра не могла нормально наступать на раненую ногу.

Эллари почти не чувствовала обожжённой ладони.

Гнарл потерял жезл. Один из болтов расколол его пополам, и теперь демон командовал голосом, камнями и остатками магии.

Я держал оба оружия, но руки уже не слушались.

Каждый удар Zero отдавался в плечо. Огненный меч стал тяжёлым, словно вобрал весь жар дороги.

Непобедимые продолжали наступать.

— Они перегреваются, — сказала Эллари.

Её голос был хриплым.

— Вижу.

На золотой броне появились красные пятна. Из спинных клапанов выходил пар.

— Но броня не даёт жару ранить их, — сказала Эйра. — Она гонит его по кругу.

— Значит, круг надо заставить принять ещё больше.

Гнарл посмотрел на меня.

— Хозяин, ты сейчас предложишь что-то чрезвычайно глупое?

— Да.

— Хорошо. Я волновался, что тебя подменили.

Я указал на огнемётчиков.

— Их баллоны связаны с бронёй. Если взорвать один, контур примет огонь.

— И спасёт их.

— Если взорвать оба, пока стрелки продолжают стрелять, щитовики держат строй, а Гумбол принимает общий контур, ему придётся распределить всё сразу.

Эллари поняла первой.

— А мы собьём длинный удар.

Эйра кивнула.

— Защита не успеет выбрать, куда отправить вред.

— Она всё равно попробует, — сказал Гнарл.

— Вот на это и рассчитываю.

Мы разделились.

Эллари и Эйра остались у рельсов. Ритм стал медленнее, чтобы не выдать момент.

Гнарл собрал оставшихся зелёных и красных.

Я взял бурых и пошёл прямо на щиты.

Гумбол увидел нас.

— Последняя атака? — спросил он.

— Первая удачная.

Стрелки подняли дальнострелы.

Я остановил время.

Мир не замер полностью.

Золотая броня Непобедимых сопротивлялась. Болты продолжали двигаться, медленно, как рыбы в густой воде. Огнём на трубах шевелился. Гумбол повернул голову на несколько градусов.

Но этого хватило.

Я пробежал между болтами, ударил кольцом энергии по левому баллону одного огнемётчика и сорвал крепление.

Гнарл и зелёные одновременно рванули правый баллон второго.

Время вернулось.

Два баллона ударились друг о друга над центром строя.

Эллари и Эйра начали ритм.

Восемь коротких.

Перед длинным ударом — пауза.

Болты стрелков вылетели.

Щитовики подняли щиты.

Гумбол раскрыл полный контур.

— Сейчас! — крикнула Эллари.

Сёстры ударили одновременно.

Длинный импульс защиты сбился.

Я бросил огненный шар в баллоны.

Взрыв поглотил весь круг Непобедимых.

Золотая броня засветилась белым.

Она спасла носителей от огня.

Потом спасла от ударной волны.

Потом от осколков собственных баллонов.

Потом от болтов, которые из-за взрыва изменили траекторию и ударили в щитовиков сзади.

Потом от падения раскалённых труб.

Каждый раз вред уходил в общий контур.

Каждый раз сёстры ломали длинный импульс.

Защита продолжала работать, но уже не успевала очистить себя.

Первым остановился левый стрелок.

Его броня замкнулась на локтях и шее. Он попытался вдохнуть, но нагрудник сжался, спасая его от внутреннего жара, и не позволил грудной клетке расшириться.

Он упал.

Второй стрелок сделал шаг и тоже рухнул.

Щитовики начали кричать.

Броня защищала их от всего, что могло причинить вред.

В том числе от собственных движений, которые в перегретом контуре теперь считала опасными.

Она запирала их внутри себя.

— Не останавливайтесь! — закричал Гумбол.

Он поднял руки и попытался принять весь перегруз на свой нагрудник.

Три щитовика получили свободу движения.

Они бросились на нас.

Мы встретили их у самого края дороги.

Теперь металл восстанавливался медленнее. Zero оставлял вмятины. Огненный меч удерживал швы раскрытыми. Бурые вбивали клинья, красные рвали внутренние трубки, зелёные выдёргивали золотые нити.

Один щитовик упал в обрыв.

Броня спасла его от удара о камни внизу.

Но не смогла вернуть наверх.

Второго мы зажали между двумя рельсовыми опорами. Контур попытался защитить его от давления и заблокировал суставы. Гном остался внутри неподвижной золотой оболочки.

Третий пробил мне бок молотом.

Я почувствовал, как что-то хрустнуло под доспехом. Воздух исчез. Ноги подогнулись.

Эйра метнула копьё.

Оно ударило в открытую трубку за коленом гнома. Эллари дёрнула цепь, зацепив ту же ногу. Я, лежа на земле, притянул щитовика кольцом к раскалённому рельсу.

Броня спасла его от огня.

Сёстры сбили импульс.

Zero вошёл в шов.

Гном перестал двигаться.

Огнемётчики пытались подняться, но их собственные баллоны расплавились и залили спины золотой пеной. Контур удерживал пену от проникновения внутрь, тратя остатки силы.

Стрелки лежали в запертых доспехах.

Оставался Гумбол.

Он стоял среди своих Непобедимых и дышал тяжело.

Золотые линии всего отряда теперь сходились только в его груди.

— Вы сломали Вэлка, — сказал он. — Перегрузили общий круг. Заставили броню защищать нас от неё самой.

Он посмотрел на сестёр.

— Ритмовые пленницы. Надо было убить вас в тюрьме.

— Вы пытались, — ответила Эллари.

— Плохо пытались, — добавила Эйра.

Гумбол засмеялся.

Потом сорвал с пояса маленькую золотую флягу.

Гнарл выругался.

— Королевская варка.

— Ты знаешь секрет пива? — спросил Гумбол.

— К сожалению, да.

Гумбол выпил всё.

Его броня раскрыла нагрудник на одно мгновение и приняла остатки жидкости в тонкие каналы. Золотые линии стали багровыми. Мускулы на шее вздулись. Гном вырос не в высоту, а в ширину, словно внутри него раскрылся тяжёлый механизм.

Запертые доспехи павших Непобедимых погасли.

Весь остаток их контура перешёл к командиру.

Гумбол поднял молот одной рукой.

— Полный отряд не проигрывает, — сказал он. — Пока жив командир, отряд существует.

Он ударил по дороге.

Рельсы вывернуло из камня.

Ударная волна сбила нас с ног.

Гумбол пошёл вперёд.

Далеко от Золотых холмов новый Владыка бежал по пустыне.

Клык собрал его из песка, старых костей и памяти прежнего хозяина. Он назвал его новым, хотя внутри возвращённого тела жили обрывки старой злобы, старых приказов и старой смерти.

Пустыня не признала его.

Песок под ногами сначала дрожал.

Потом начал кипеть.

Владыка остановился и посмотрел вниз.

Из-под поверхности показался чёрный гребень.

Он тянулся десятки метров.

Песок взорвался.

Гигантский червь поднялся над пустыней. Его пасть была шире крепостных ворот, а по кольцам тела шли костяные пластины. Вместо глаз у твари находились два ряда чувствующих усиков, которые повернулись к Владыке.

— Я повелитель, — сказал он.

Червь ударил головой в песок.

Волна сбила Владыку с ног.

Он поднялся и побежал.

Тварь ушла под поверхность и понеслась за ним. Песок вздымался по обе стороны, отрезая путь. Владыка менял направление, но червь каждый раз выходил там, куда он хотел свернуть.

Он понял: чудовище не просто догоняло.

Оно загоняло его.

Впереди показался заброшенный дом.

Два этажа, кривое крыльцо, половина крыши занесена песком. Вокруг не было ни деревьев, ни колодца, ни следов людей.

Владыка попытался обойти дом.

Червь вынырнул справа.

Он бросился влево.

Пасть раскрылась слева.

Оставался только вход.

Владыка влетел внутрь и захлопнул тяжёлую дверь.

Через мгновение дом содрогнулся.

Стены выгнулись. С потолка посыпалась глина. Червь прошёл под фундаментом и закрутился вокруг здания.

Владыка остался в тёмной комнате.

На стенах висели ржавые крюки. В углу стоял механизм старого колодца. Под полом звенели цепи. На столе лежала карта с нарисованным червём, перечёркнутым тремя чёрными линиями.

Дом снова качнулся.

Владыка поднял карту.

— Значит, здесь уже пытались тебя убить.

Снаружи песок зашипел по ставням.

Он сел на сломанный стул и начал думать, как убить тварь, которая сама загнала его в единственное место, способное стать ловушкой.

Гумбол добрался до нас за три шага.

Первым он ударил Гнарла.

Демон попытался закрыться каменной плитой. Молот прошёл сквозь неё, как через мокрую глину, и отбросил Гнарла к отвалу. Тот упал и больше не поднялся сразу.

Вторым ударом Гумбол разорвал строй бурых.

Третьим едва не убил Эллари.

Я успел столкнуть её в сторону кольцом энергии, но молот всё равно задел цепь. Та лопнула и обвилась вокруг руки Гумбола.

Эллари не отпустила.

Её потащило по камням.

Эйра схватила сестру за пояс. Я притянул цепь кольцом к рельсовой опоре.

Гумбол дёрнул.

Опора вылетела из земли.

— Отпускай! — крикнул я.

— Нет!

Эллари обмотала цепь вокруг обломка рельса и продолжила стучать им по камню.

Ритм.

Даже сейчас она держала ритм.

Гумбол ударил второй рукой. Эйра закрыла сестру копьём. Древко разлетелось, удар рассёк ей плечо и швырнул обеих на дорогу.

Я бросился на Гумбола.

Огненный меч ударил в нагрудник.

Багровые линии приняли огонь.

Zero попал в шлем.

Броня отвела удар.

Гумбол схватил меня за горло и поднял.

— Ты думаешь, что понял нашу броню, — сказал он. — Но ты сломал только общий круг. Моя броня — главный круг. Она защищает меня от всего, что может причинить вред.

Я попытался ударить его коленом.

Нога остановилась, будто встретила невидимую стену.

Гумбол сжал пальцы.

Перед глазами потемнело.

— Даже от тебя самого.

Он швырнул меня к телам Непобедимых.

Я ударился о запертый щит и скатился на землю.

Гумбол пошёл следом.

Каждый его шаг оставлял на камне багровый след.

Я попытался подняться. Рёбра резанули болью. Левая рука почти не слушалась. Кольцо энергии мигало, словно вот-вот треснет.

Эйра ползла к обломку копья.

Эллари искала цепь.

Гнарл шевельнулся у отвала.

Остальные либо лежали, либо едва держались на ногах.

Гумбол остановился передо мной.

— Знаешь, почему я считаю до тридцати? — спросил он.

— Любишь числа?

— Старший брат научил. Крагг всегда давал врагу время понять, что тот уже проиграл. Средний брат Нитбул считал до пяти, потому что столько оставалось до взрыва его первой бомбы. А я выбрал тридцать. Хотел иметь что-то своё.

— И всё равно рассказываешь о братьях.

Молот замер.

Я попал туда, куда хотел.

— Крагг стал главой личной охраны Голдо, — сказал Гумбол. — Нитбул возглавил группу «Бомба». Они получили места рядом с королём. А я получил отряд, который отправляют туда, где уже всё пошло плохо.

— Поэтому тебе так нужно доказать, что ты непобедим?

— Мне ничего не нужно доказывать.

— Тогда почему ты всё ещё говоришь?

Гумбол ударил.

Я перекатился. Молот раздробил запертый нагрудник одного из его же бойцов.

Броня павшего вспыхнула.

Багровый свет перешёл к Гумболу.

Он стал ещё ярче.

Но на мгновение его грудной клапан раскрылся, выпуская пар.

Я увидел тонкий чёрный шов под нагрудником.

Тот самый ритм.

Защита не уничтожала вред.

Она носила его внутри и искала, куда отдать.

Сейчас отдавать было некуда.

— Эллари! — крикнул я. — Длинный удар после трёх!

Она поняла.

Даже лежа, Эллари ударила обломком цепи по рельсу.

Раз.

Эйра подхватила камнем по плите.

Два.

Я поднял кольцо энергии.

Три.

Гумбол замахнулся.

Сёстры ударили одновременно.

Длинный импульс прошёл по дороге.

Нагрудник Гумбола раскрылся для сброса жара.

Я не ударил его.

Я притянул к открытому клапану расплавленный обломок баллона огнемётчика.

Броня распознала угрозу и захлопнулась.

Обломок остался внутри.

Гумбол взревел.

Контур попытался защитить его от раскалённого металла. Жар ушёл в плечи, ноги, шлем, молот, затем вернулся обратно, потому что других носителей уже не было.

Броня начала спасать Гумбола от самой себя.

Он всё ещё двигался.

Он бросился на меня, окружённый багровым светом.

Я отступил к краю дороги.

Гумбол ударил справа. Я принял молот на Zero. Рука онемела. Второй удар рассёк мой нагрудник. Третий попал в бок и сбил с ног.

Он поднял молот для последнего удара.

Эйра вонзила обломок копья в рельсовый зазор под его ногой.

Эллари набросила остаток цепи на лодыжку.

Гумбол качнулся.

Гнарл, едва стоя, поднял обе руки. Камень под гномом провалился.

Я рванул кольцом энергии за цепь.

Гумбол упал на одно колено.

Нагрудник снова раскрылся, пытаясь выпустить жар.

На этот раз я ударил.

Огненный меч вошёл в чёрный шов.

Броня остановила лезвие на половине.

Гумбол схватил меня за руку.

— Непобедимые не падают.

— Тогда зачем ты встал на колено?

Я ударил Zero по обуху огненного меча.

Лезвие прошло глубже.

Эйра и Эллари отбили последний ритм.

Гнарл опустил камень вокруг ног Гумбола.

Все оставшиеся бурые, красные, зелёные и освобождённые пленники, кто ещё мог двигаться, навалились на цепи и доспех.

Гумбол попытался подняться.

Броня защитила его от разрыва мышц и заперла ноги.

Попытался вдохнуть глубже.

Броня защитила грудь от давления и сжала её.

Попытался сорвать меч.

Контур принял ожог ладони и отправил его в уже переполненный нагрудник.

Внутри что-то лопнуло.

Золотой свет погас на правой половине его тела.

Я провернул огненный меч.

Zero вошёл в раскрывшийся шов сверху.

Главный круг Непобедимых раскололся.

Багровый свет вырвался из брони столбом и ушёл в небо.

Гумбол замер.

Молот выпал из его руки.

Шлем раскрылся.

Лицо гнома было обожжено изнутри, но он ещё дышал.

— Крагг… — прошептал он. — Крагг возьмёт твою голову.

— Пусть попробует.

— Нитбул… не оставит от твоей башни камня.

— Тогда и с ним поговорим.

Гумбол улыбнулся окровавленными губами.

— Я всё равно… первым нашёл тебя.

— Да.

— Значит… я был не последним.

Я ничего не ответил.

Гумбол посмотрел на тела своего отряда.

— Братья… узнают.

Его голова опустилась.

Командир полного отряда Непобедимых умер на дороге к Золотой шахте.

Золотая броня вокруг него стала серой.

На остальных доспехах погасли последние линии. Они превратились в тяжёлые неподвижные оболочки. Некоторые гномы внутри уже были мертвы. Другие задохнулись, когда броня заперла их, пытаясь защитить. Несколько ещё подавали слабые признаки жизни, но снять доспехи без мастерского ключа было невозможно.

Мы не получили непобедимую броню.

Мы получили гору мёртвого металла, который после смерти общего контура не слушался никого.

Бой закончился ближе к вечеру.

Я сел прямо на дорогу.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Эйра рассмеялась.

Тихо, болезненно и почти безумно.

— Что? — спросил я.

— Ты обещал не умирать до шахты.

— Я не обещал.

— Я приказала.

Эллари села рядом с сестрой и прислонилась к её плечу.

— Он всегда спорит после выполнения приказа?

Гнарл, лежавший на спине неподалёку, поднял палец.

— Всегда.

— Хорошо, — сказала Эллари. — Значит, живой.

Мы собрали раненых.

Саэр пришёл в сознание. Болт остался в боку, но старик отказался умирать и потребовал, чтобы его посадили у входа в шахту.

— Я удержу дорогу, — сказал он. — С ранеными и теми, кто ещё может натянуть лук. Внутрь должны идти те, кто слышит жилу.

Эйра и Эллари одновременно посмотрели на чёрный вход.

Из глубины доносился глухой стук.

Три удара.

Пауза.

Два удара.

Сёстры замерли.

Затем из шахты пришёл ответ.

Четыре удара.

Эйра закрыла рот ладонью.

Эллари впервые за всё время заплакала.

— Отец, — прошептала она.

Через несколько секунд прозвучал другой ритм. Тихий, почти неслышный, словно кто-то стучал не по камню, а по самой жиле.

Эйра опустилась на колени и приложила ладонь к земле.

— Мать тоже там.

Я поднялся.

Каждое движение отзывалось болью в рёбрах. Один меч был покрыт копотью, второй — чужой кровью. Кольцо энергии треснуло по краю, но ещё светилось.

Гнарл встал рядом.

Эйра и Эллари поднялись следом.

Теперь мы шли не только к пленникам.

Мы шли к их семье.

Саэр остался с ранеными у дороги. Освобождённые эльфы заняли позиции среди мёртвых доспехов Непобедимых. Красные ушли в боковые щели. Зелёные полезли по вентиляционным трубам. Бурые подняли щиты.

Я посмотрел на крепость Голдо.

Над ней вспыхнул новый сигнал.

Они уже знали, что Гумбол не вернётся.

Где-то внутри крепости Крагг охранял Камень Воскрешения.

Где-то в мастерских Нитбул готовил бомбы.

А под нами, в Золотой шахте, ждали родители двух сестёр и сотни пленников.

Мы вошли в пещеру.

За нашими спинами гас последний свет дня.

Впереди золотая жила пульсировала, словно сердце огромного зверя.

И с каждым ударом из глубины становилось всё яснее: шахта уже знала, что мы пришли.

Шестьдесят седьмая глава

«Золотая шахта»

Вход в Золотую шахту оказался ниже, чем выглядел с дороги.

Снаружи он напоминал обычную чёрную трещину под склоном, но стоило пройти под первой каменной аркой, как потолок поднялся, стены разошлись и перед нами открылся широкий зал, способный проглотить половину тюрьмы Голдо.

Из глубины тянуло горячим металлом, мокрым камнем и чем-то сладковато-гнилым.

Последний запах не принадлежал шахте.

Я остановился у порога.

Огненный меч Одноглазого дрожал в правой руке. Zero я держал в левой, хотя после боя с Гумболом пальцы почти не слушались. Под нагрудником ныли повреждённые рёбра. Каждый вдох входил в бок тупым гвоздём, а на спине ещё помнился молот Непобедимого.

Справа от меня прихрамывала Эйра. Повязка на её бедре уже снова потемнела от крови.

Слева шла Эллари. Обожжённую ладонь она спрятала под полосами ткани, а вместо лопнувшей цепи несла короткий отрезок с крюком. Даже искалеченная цепь выглядела в её руке опаснее многих мечей.

Гнарл замыкал первый ряд.

Он опирался на жезл сильнее обычного, но делал вид, будто просто изучает потолок.

За нами вошли восемь бурых, пятеро красных, четверо зелёных и двенадцать освобождённых эльфов. Больше взять мы не могли. Остальные остались с Саэром у входа, среди раненых, мёртвых доспехов Непобедимых и тел тех, кто дошёл до шахты, но уже не мог идти дальше.

— Если кто-то сейчас скажет, что выглядит бодро, — произнёс Гнарл, — я лично ударю его жезлом.

— Я выгляжу прекрасно, — сказал маленький зелёный с разорванным ухом.

Гнарл повернул голову.

Зелёный спрятался за бурым.

— Проверял, — донеслось из-за щита. — Работает ли угроза.

— Работает.

Мы двинулись дальше.

На стенах висели предупреждающие таблички. На каждой был изображён толстый слизень с раскрытой пастью, перечёркнутый красным кругом. Некоторые знаки были новыми, покрытыми свежей краской. Другие почернели от времени, и на них красный круг превратился в бурое пятно, похожее на засохшую кровь.

Под первым знаком кто-то нацарапал ножом:

«НЕ КОРМИТЬ».

Под вторым:

«ЗОЛОТО НЕ БРОСАТЬ».

Под третьим оставалось одно слово:

«БЕГИ».

— Это не шахтные правила, — сказала Эллари.

Она провела крюком по стене и прислушалась к звону.

— Гномы любят писать правила так, чтобы даже камень чувствовал себя виноватым. Здесь писали в спешке.

Эйра опустилась на одно колено возле рельса.

— Здесь проходили вагонетки. Недавно.

— С золотом? — спросил я.

— С кем-то тяжёлым.

Она коснулась металлической полосы двумя пальцами.

По рельсу прошла слабая дрожь.

Эллари сразу ударила крюком по соседнему креплению.

Три коротких звона.

Пауза.

Два коротких.

Семейный ритм ушёл в темноту.

Мы ждали.

В ответ пришёл только далёкий удар машины.

Потом ещё один.

Не четыре.

— Глубже, — сказала Эйра.

Она поднялась, стараясь не показывать, как сильно болит нога.

Дорога раздваивалась. Правый тоннель уходил вниз под плавным углом. Левый был шире, и по нему тянулись две пары рельсов. Между ними блестела золотая пыль.

На развилке стояла вагонетка.

Она была доверху набита золотой рудой.

Не монетами и не слитками. Большие серые камни были прорезаны сияющими жилами, а между ними лежали чистые золотые куски величиной с кулак. В другом месте такого груза хватило бы, чтобы купить город.

Здесь вагонетку просто бросили посреди пути.

— Мне это не нравится, — сказал Гнарл.

— Тебе когда-нибудь что-нибудь нравится?

— Да. Двери, которые открываются наружу. Враги, которые заранее пишут слабое место на лбу. И сокровища, возле которых не пахнет гнилью.

Сладкий запах стал сильнее.

Я подошёл к вагонетке.

Золотая пыль на полу дрогнула.

Не от шага.

Она потекла вправо, будто камень под ней наклонился.

— Назад, — сказал я.

Стена рядом с вагонеткой раскрылась.

Сначала мне показалось, что из трещины вылили целое озеро зелёной смолы. Масса выползла на рельсы, поднялась выше вагонетки и собралась в толстое полупрозрачное тело. Внутри него плавали камни, обломки инструментов, золотые слитки и чья-то рука в железной перчатке.

Слизень был почти высотой с Вэлка по колено и вдвое шире шахтного тоннеля.

Передняя часть поднялась.

В зелёной плоти раскрылся рот.

Не обычная пасть с зубами. Круглая воронка, окружённая кольцами тёмных костяных пластин. Каждая пластина двигалась отдельно, перемалывая камень и металл ещё до того, как добыча попадала внутрь.

Слизень накрыл вагонетку.

Дерево треснуло.

Железные колёса исчезли в зелёной массе.

Золото вспыхнуло внутри чудовища и потекло по его телу тонкими сияющими прожилками.

— Оно съело вагонетку, — прошептал один из эльфов.

— Спасибо, — сказал Гнарл. — Без тебя мы бы решили, что она сама ушла.

Слизень повернулся к нам.

Внутри его тела золотые прожилки сошлись вокруг пасти.

Он бросился вперёд.

— В стороны! — крикнул я.

Передняя масса ударила туда, где мы стояли. Каменный пол исчез под зелёным слоем. Один бурый не успел уйти полностью. Слизь обхватила его щит и потянула внутрь.

Я рванул кольцом энергии.

Щит вылетел из рук бурого, но сам он успел откатиться. Золотая масса на мгновение вытянулась за щитом, а затем проглотила его вместе с железной окантовкой.

— Металл его кормит! — крикнула Эйра.

Красные уже полезли по стенам. Один прыгнул слизню на бок и вонзил когти в прозрачную плоть.

Когти вошли легко.

Слишком легко.

Красного затянуло по плечи.

Он заорал.

Другой красный схватил его за ноги. Бурые потянули обоих, но слизь расползлась по полу и начала обвивать сапоги.

Я ударил огненным мечом.

Пламя вошло в зелёную массу и прорезало длинный дымящийся шов.

Слизень отпрянул.

Из раны вырвался пар, пахнущий горелым сахаром и медью.

Золотые прожилки внутри чудовища вспыхнули.

Разрез затянулся.

Тело стало плотнее.

— Огонь тоже кормит? — спросил Гнарл.

— Не кормит. Плавит золото внутри него.

— И делает броню.

Слизень снова поднялся.

Теперь золотые прожилки лежали под его поверхностью как чешуя.

Я выругался.

Чудовище ударило боком.

Меня задело краем и швырнуло на рельсы. В боку вспыхнула боль. Zero выпал из руки и заскользил к пасти.

Я притянул топор кольцом за мгновение до того, как зелёная воронка сомкнулась.

Эллари ударила крюком по рельсу.

Звон прокатился под телом слизня.

Чудовище дёрнулось.

— Ещё раз! — крикнула Эйра.

Эллари повторила.

Три коротких удара.

Пауза.

Два.

Зелёная масса пошла волнами.

Внутри неё золотые куски столкнулись друг с другом, а рука в железной перчатке медленно повернулась.

Она сжалась в кулак.

— Там живые! — крикнула Эйра.

Слизень не просто съедал золото.

Он заглатывал всё, что стояло рядом.

Гнарл ударил жезлом в пол.

Каменная плита поднялась под брюхом чудовища и подбросила его переднюю часть. Бурые вытащили красного. На его груди не осталось кожи, но он дышал.

— Назад к стене! — приказал Гнарл. — Не давать ему окружить нас!

Слизень развернулся к демону.

Пасть раскрылась шире.

Из неё вылетела струя зелёной жидкости.

Гнарл успел поднять каменный щит. Жидкость ударила в него, зашипела и за несколько секунд проела насквозь.

— Кислота, — сказал он.

— Спасибо, — ответил я. — Без тебя мы бы решили, что камень сам устал.

— Наглый хозяин.

— Учился.

Гигантская пасть снова пошла на нас.

Я смотрел не на рот.

На золото внутри.

Каждый раз после звона Эллари внутренние куски сталкивались, и слизень на мгновение терял форму. Он был не единым телом. Золото удерживало его плотнее, но одновременно делало уязвимым к шахтному ритму.

— Сёстры! — крикнул я. — Можете заставить рельсы ударить сильнее?

Эллари посмотрела на крепления.

— Если запустить вагонеточный тормоз.

— Вагонетки нет.

Эйра указала копьём вверх.

Под потолком шли натянутые медные тросы. Один уходил к большой чугунной рукояти на стене.

— Зато есть аварийный сброс.

Слизень бросился снова.

— Гнарл, держи его в середине! Бурые — к тросам! Зелёные, найдите тормозный груз!

— А красные? — крикнул один из них.

— Не лезьте внутрь!

— Несправедливый приказ!

— Живой приказ!

Красные рассыпались по стенам и начали отвлекать чудовище камнями. Оно реагировало на любой блеск. Один красный сорвал золотую пряжку с мёртвого гнома, бросил в сторону, и слизень мгновенно повернул за ней.

Бурые добрались до рукояти.

Она не двигалась.

Двое навалились всем весом.

Ржавчина треснула, но механизм остался заперт.

Зелёные исчезли в узких технических щелях.

Я и Гнарл удерживали чудовище в центре. Он поднимал каменные ребра, я кольцом тянул золотые куски внутри слизня к разным сторонам. Масса растягивалась, дрожала, но не рвалась.

Каждое движение отдавалось в рёбрах.

Один раз я не успел уйти.

Край пасти зацепил наплечник. Металл начал растворяться и одновременно тянуть меня внутрь. Я ударил Zero по костяным пластинам. Топор выбил одну, затем вторую. Из пасти хлынула зелёная слизь.

В ней блеснуло человеческое лицо.

Гном.

Он был жив.

Глаза открылись, увидели меня и тут же исчезли глубже.

— Быстрее! — крикнул я.

Из стены высунулась голова зелёного.

— Нашли груз!

— Сбрасывайте!

— Он большой!

— Тем лучше!

— Он над нами!

Я посмотрел вверх.

Под потолком висел огромный каменный противовес.

— Не над нами. Над ним!

Гнарл поднял жезл.

Камень под слизнем выгнулся, заставляя чудовище скользнуть к центру рельсов. Эйра и Эллари встали по разные стороны и начали отбивать ритм.

Три.

Пауза.

Два.

Слизень задрожал.

Золотая чешуя на его поверхности стала жидкой.

— Сейчас! — крикнула Эллари.

Из технической щели донёсся звон сорванной цепи.

Противовес рухнул.

Он ударил слизня сверху и расплющил его по рельсам.

Зелёная масса разошлась в обе стороны. Внутри показались гномы, обломки вагонеток, кирки, золотые камни и десятки костей.

Но слизень не умер.

Он потёк вокруг противовеса, собираясь заново.

— Он слишком большой! — крикнула Эйра.

— Тогда сделаем меньше.

Я вонзил огненный меч в рельс.

Металл раскалился.

— Не пламя в него, — понял Гнарл. — Пламя в дорогу.

— Эллари!

Она ударила крюком по раскалённой полосе.

Звон стал другим.

Глубже.

Золотые куски внутри слизня задрожали так сильно, что начали вырываться наружу. Чудовище пыталось удержать их, но ритм рельса проходил через металл лучше, чем через плоть.

Эйра подхватила ритм копьём.

Бурые били молотами по второй полосе.

Красные швыряли в слизня камни, заставляя его метаться между звуком и блеском.

Я поднял кольцо энергии.

Сначала потянул один золотой кусок.

Потом второй.

Потом всё, что чувствовал внутри зелёной массы.

Кольцо обожгло палец.

Золото рванулось наружу.

Тело слизня раздулось, как переполненный мешок.

— Освобождайте живых! — крикнул я.

Зелёные и эльфы бросились к открывшимся полостям. Они вытаскивали гномов, одного за другим, скользких, обожжённых кислотой, но живых. Один был без ноги. Другой прижимал к груди связку ключей от вагонеток. Третий всё ещё держал кирку, хотя пальцы давно побелели.

Слизень попытался сомкнуться.

Гнарл поднял вокруг живых каменную чашу.

Я потянул сильнее.

Золото вырвалось.

Зелёная масса потеряла каркас и осела на рельсы.

— Теперь! — крикнула Эллари.

Эйра и Эллари ударили одновременно.

Длинный шахтный звон прошёл через весь зал.

Я рубанул огненным мечом по раскалённому рельсу.

Zero вошёл следом.

Металлическая полоса лопнула.

Искры, жар и ударная волна прошли через распластанную слизь.

На этот раз золото не защищало чудовище.

Его внутри почти не осталось.

Зелёное тело вскипело, почернело и распалось на сотни мелких комков. Красные бросились давить их сапогами. Бурые закрыли щитами выходы. Эльфы сыпали на пол сухой шахтный песок, который впитывал остатки массы.

Последний комок попытался доползти до золотого камня.

Маленький зелёный наступил на него.

— Я победил главного, — объявил он.

Гнарл посмотрел на зал, заваленный кусками чудовища.

— Безусловно.

Мы стояли среди пара, золота и зелёной слизи.

Первая беда Золотой шахты была мертва.

Тогда из каменной чаши поднялся спасённый гном.

У него была рыжая борода, наполовину растворённый нагрудник и кирка, которую он так и не выпустил.

Он посмотрел на меня.

Потом на огненный меч.

Потом на тела Непобедимых, которых здесь не было, но о которых уже наверняка знала вся гора.

— Ты тот самый чужак, — сказал он.

— Сегодня все начинают разговор именно так.

Гном сплюнул зелёную слизь.

— Тогда у нас общая проблема.

— Слизень мёртв.

— Этот — да.

Он посмотрел в левый тоннель.

Оттуда донёсся тяжёлый влажный удар.

Будто в глубине кто-то медленно хлопнул огромной ладонью по мокрому камню.

— А остальные проснулись.

Роза выбралась из катакомб не туда, куда собиралась.

Вместо лестницы к верхнему городу она вышла в старую водосборную галерею под Небесной Обителью. Когда-то здесь хранили чистую дождевую воду. Теперь каменные чаши были пусты, на мозаиках чернела плесень, а из трещин в стенах тянуло чумным дымом.

Она бежала, прижимая к боку Чашу Возврата.

Сзади слышались шаги.

Не скрежет нежити.

Не топот толпы.

Один человек.

Он не торопился.

Белый рыцарь знал, что выход из галереи только один.

Роза свернула за каменную чашу, перепрыгнула через сломанную трубу и увидела впереди железную дверь.

Заперто.

Она ударила плечом.

Дверь не дрогнула.

Шаги остановились за спиной.

— Ты всегда выбираешь тупики, — сказал Белый рыцарь.

Роза медленно повернулась.

Он стоял посреди галереи, белый плащ был серым от дыма, на латах засохла чёрная кровь нежити. Цепей на руках больше не было. В правой руке он держал длинный серебряный меч, а в левой — обломок собственной оковы.

— А ты всегда идёшь туда, куда тебя не звали, — ответила Роза.

— Я шёл за тобой через половину мира.

— Это не делает тебя желанным гостем.

Белый рыцарь оглядел галерею.

— Здесь чума. Наверху паладины Вильяма. Внизу Палач. Между ними ты с чашей, значение которой они пока не поняли.

Роза крепче прижала артефакт.

— Значит, понял ты.

— Я понял, что ты украла его у древних эльфов. Понял, что он нужен для дороги назад. И понял, что ты не умеешь пользоваться им одна.

— Откуда?

— У тех, кто долго охотится, появляются хорошие уши.

— А совесть?

— Она мешает слышать.

Он опустил обломок цепи.

— Пойдёшь со мной.

Роза рассмеялась.

Слишком громко для пустой галереи.

— После всего этого ты всё ещё думаешь, что достаточно приказать?

— Нет.

Белый рыцарь поднял меч.

— Поэтому я прошу один раз.

— А если я откажусь?

— Я убью тебя и заберу чашу.

Роза перестала улыбаться.

— Очень убедительная просьба.

— Ты не понимаешь, что несёшь. Клык ищет тебя. Вильям ищет тебя. Палач уже знает, что ты здесь. И где-то жив 261, из-за которого все эти силы начинают двигаться быстрее.

— Его зовут Николаус.

В глазах Белого рыцаря что-то дрогнуло.

— Значит, ты всё-таки нашла след.

— Достаточный, чтобы не идти с тобой.

— Последний раз, Роза.

Он сделал шаг.

— Пойдёшь добровольно?

Она достала нож.

— Нет.

Белый рыцарь вздохнул.

Не зло.

Почти устало.

— Тогда не заставляй меня делать это медленно.

Он двинулся.

Роза бросила нож не в него, а в цепь старой люстры над галереей.

Клинок перерезал сгнивший ремень.

Тяжёлая медная конструкция рухнула между ними.

Белый рыцарь рассёк её одним ударом.

Роза уже бежала к боковой нише.

Меч свистнул у спины и срезал край плаща.

Она ударила локтем в рычаг старой водяной заслонки. Из стены хлынула грязная вода. Белый рыцарь отступил, но только на мгновение. Его сапоги нашли опору, серебряный клинок описал короткий круг и отбил второй нож.

— Ты не выиграешь, — сказал он.

— Мне не нужно выигрывать.

— Нужно только убежать?

— До сих пор работало.

Он оказался рядом раньше, чем она закончила фразу.

Роза ушла под удар, скользнула по мокрому полу и полоснула его по ремню на бедре. Белый рыцарь поймал её запястье, вывернул руку и прижал к каменной чаше.

Чаша Возврата ударилась о её бок.

Он услышал звон.

— Отдай.

— Убей и возьми.

— Не испытывай моё терпение.

— А ты не называй страх терпением.

Белый рыцарь сжал пальцы сильнее.

Кость в запястье Розы затрещала.

И тогда в дальнем конце галереи раздались аплодисменты.

Медленные.

Ровные.

Совершенно неуместные.

Белый рыцарь отпустил Розу и повернулся.

У входа стоял мужчина в тёмно-бордовом плаще.

Высокий, светловолосый, без шлема. На его лице была спокойная улыбка человека, который пришёл на представление заранее и теперь недоволен только тем, что лучшие места оказались заняты.

На поясе висел тонкий меч с серебряной гардой.

— Продолжайте, — сказал незнакомец. — Я только начал получать удовольствие.

Белый рыцарь направил на него клинок.

— Назови себя.

— Ты знаешь моё имя.

Мужчина снял перчатку.

На его пальце блеснул знак из семи переплетённых линий.

Роза видела такой знак на старых изображениях отряда «Молния».

Белый рыцарь тоже узнал.

— Вильям.

— Вот видишь. А говорил, что плохо выбираешь дорогу.

Вильям посмотрел на Розу.

Его улыбка стала теплее.

— Наконец-то.

— Она моя цель, — сказал Белый рыцарь.

— Нет.

Вильям положил ладонь на рукоять меча.

— Она моя гостья.

— Отойди.

— Ты пришёл в мой город, позволил мертвецам вести себя на цепи, сломал одну из моих галерей и теперь угрожаешь девушке, которую я искал намного дольше тебя.

Он чуть наклонил голову.

— Неужели ты действительно ожидал, что я отойду?

Белый рыцарь толкнул Розу к стене.

— Не двигайся.

— Он мне тоже не нравится, — сказала она. — Но приказов на сегодня достаточно.

Вильям рассмеялся.

— Мне уже нравится твой характер.

Белый рыцарь атаковал без предупреждения.

Серебряный меч прошёл по прямой к горлу Вильяма.

Тот вынул свой клинок только наполовину.

Звон металла был тихим.

Белый рыцарь отступил на шаг.

На его серебряном лезвии появилась тонкая красная царапина.

Вильям полностью обнажил меч.

Клинок был узким, почти невесомым. По стали шли едва видимые линии, похожие на вены под кожей.

— Красивое оружие, — сказал Белый рыцарь.

— Оно умеет ценить красоту противника.

— А убивать?

— Только тех, кто портит композицию.

Они сошлись.

Роза ожидала тяжёлой рыцарской рубки.

Получила танец.

Белый рыцарь бил коротко, точно, без лишних движений. Каждый удар мог расколоть доспех или снести голову. Вильям не принимал удары. Он пропускал их рядом, поворачивался на носке, касался клинком чужого меча и уходил так легко, словно заранее знал, где окажется сталь.

Один раз серебряный клинок рассёк ему рукав.

Вильям посмотрел на кровь.

— Хорошо.

Белый рыцарь ударил снова.

— Я не выступаю для тебя.

— Все выступают для кого-то.

Вильям скользнул под мечом и оставил тонкий порез на нагруднике противника.

— Ты — для своего долга.

Ещё удар.

Порез на плече.

— Она — для надежды.

Ещё один.

Белый рыцарь успел закрыться, но Вильям развернул клинок и рассёк ремень плаща.

— А я — для желания.

Белый рыцарь оттолкнул его щитом предплечья и перешёл в тяжёлую серию. Сталь била по стенам, выбивала искры, рассекала медные трубы. Вильям отступал к пустой чаше, будто наконец оказался под давлением.

Роза увидела, как его каблук коснулся воды.

Белый рыцарь тоже увидел.

Он вложил силу в прямой удар.

Вильям шагнул навстречу.

Не назад.

Его клинок обвил серебряный меч, как тонкая лента, и на мгновение обе гарды соприкоснулись.

Вильям прошептал что-то.

Роза не услышала слов.

Белый рыцарь услышал.

Его взгляд изменился.

Перед ним будто возникло что-то другое. Не галерея. Не враг.

Кто-то, кого он хотел увидеть.

Клинок замедлился.

Вильям повернул запястье.

Серебряный меч вылетел из руки Белого рыцаря.

Тонкая сталь вошла под нагрудник.

Белый рыцарь вздрогнул.

Вильям приблизился так, что их лица оказались рядом.

— Искусство боя, — тихо сказал он, — начинается там, где человек сам показывает тебе, ради чего готов умереть.

Он вытащил клинок.

Белый рыцарь упал на одно колено.

Роза бросилась к его мечу.

Вильям наступил на лезвие.

Белый рыцарь поднял голову.

— Не верь ему, — сказал он Розе.

Вильям посмотрел на него почти с сожалением.

— Поздняя реплика.

Он провёл мечом по горлу Белого рыцаря.

Кровь легла на мокрый камень тонкой красной дугой.

Тело упало.

Белый плащ расправился в воде.

Белый рыцарь умер.

Вильям вытер клинок о его плащ и повернулся к Розе.

Она держала нож обеими руками.

— Подойдёшь — получишь в глаз.

— Ты всегда так встречаешь старых друзей?

— Мы не друзья.

— Пока нет.

Вильям поднял пустую ладонь.

— Но я не хочу причинять тебе вред.

— Ты только что убил человека.

— Который собирался убить тебя.

— А ты собираешься сделать что?

— Вернуть тебя домой.

Роза не ответила.

Вильям провёл пальцами по крови на собственном рукаве.

Красная капля вспыхнула.

Воздух вокруг его лица дрогнул.

Светлые волосы потемнели.

Черты лица изменились.

Бордовое полотно стало чёрным плащом.

Перед Розой стоял Николаус.

Не тот, каким он был на арене восемь лет её памяти назад.

Тот, каким она надеялась увидеть его теперь: старше, израненный, с усталыми глазами и той самой неловкой решимостью, с которой он когда-то поднял камень против Клыка.

— Я нашёл тебя, Роза, — сказал он голосом Николауса. — Не узнаёшь? Это я. Николаус.

Нож в её руках дрогнул.

Разум кричал, что это невозможно.

Сердце уже сделало шаг навстречу.

Спасённых из слизня было семеро.

Трое почти не могли стоять. Один лишился ноги ниже колена. У другого кислота проела половину лица. Остальные держались на злости, страхе и той особой гномьей привычке не признавать тяжесть раны, пока рядом есть кто-то, кто может назвать её тяжёлой первым.

Рыжебородый представился Брандом.

— Старший смены пятого золотого пути, — сказал он. — Был старшим, пока путь не сожрали.

— Что значит «остальные проснулись»? — спросил я.

Бранд посмотрел на зелёные останки слизня.

— В шахте всегда жили малые рудные слизни. Размером с сапог. Они съедали пыль, ржавчину, крошку после промывки. Полезные твари, если держать их голодными и не подпускать к жиле.

— Голдо подпустил?

— Голдо приказал кормить их отходами древней плавильни.

Гнарл медленно повернул голову.

— Какими отходами?

— Золотой пеной. Вечным шлаком. Тем, что остаётся, когда плавильня учит металл не ломаться.

Он кивнул на чёрные комки вокруг рельсов.

— Сначала слизни перестали умирать. Потом начали искать золото. Потом стали жрать вагонетки, крепления, двери и тех, кто стоял рядом. Мы закрыли нижние ходы. Голдо приказал открыть. Сказал, что если твари поедают золото, значит, их надо поймать и выжать золото обратно.

— Получилось? — спросила Эллари.

Бранд рассмеялся.

Смех закончился кашлем и зелёной пеной на губах.

— Посмотри вокруг.

Эйра шагнула ближе.

— В нижних ходах держат эльфов?

Гном посмотрел на неё.

— Держат всех, кто может стоять у кирки.

— Семья из Лиарового леса. Отец — Тарэн. Мать — Мэйра. Две дочери.

Бранд перевёл взгляд с Эйры на Эллари.

Слишком долго.

— Видел, — сказал он.

Эйра схватила его за нагрудник.

— Где?

— Девятый промывочный круг. Или был там вчера. Я не веду списки рабов.

Эллари положила руку сестре на плечо.

— Они живы?

— Когда я видел — да.

Эйра отпустила его.

— Веди.

Бранд покачал головой.

— Напрямую не пройти. Между нами и девятым кругом лежит погрузочный зал. Там главный золотой путь, аварийные ворота и ещё один пожиратель.

— Такой же?

— Больше.

Маленький зелёный выглянул из-за щита.

— Насколько больше?

— Тот, которого вы убили, был молодым.

Зелёный снова спрятался.

Гнарл приблизился к Бранду.

— Почему мы должны тебе верить?

— Не должны.

— Хороший ответ.

— Но если не откроем погрузочный зал, слизни доберутся до главного склада. Если доберутся, шахта потеряет больше золота за один день, чем Голдо добывает за месяц. Тогда он не станет спасать рабочих. Он запечатает нижние круги вместе со всеми внутри.

— А тебе не всё равно на рабочих? — спросил я.

Бранд пожал плечами.

— На гномов — нет.

Он посмотрел на сестёр.

— На ваших — всё равно.

Эйра шагнула к нему, но я удержал её рукой.

— Он хотя бы не врёт, — сказал я.

— Пока, — ответила Эллари.

Бранд указал на левый тоннель.

— У погрузочного зала осталась дежурная группа. Если они живы, у них есть соль, шахтные бомбы и доступ к подъёмному колесу. Нам нужны они. Вам нужен путь вниз. На время это одно и то же.

Гнарл наклонился ко мне.

— Хозяин, в его голосе слишком много удобства.

— Знаю.

— И слишком мало благодарности.

— За благодарность я уже получал стрелы.

— Тогда зачем?

Я посмотрел на Эйру и Эллари.

Обе ждали.

Не решения, пойдём ли мы за их родителями.

Только того, насколько быстро.

— Потому что другого пути мы пока не знаем.

Гнарл вздохнул.

— Ненавижу правильные ответы.

Мы перевязали гномов тем, что осталось от тюремных бинтов. Одноногого положили на щит. Бранд настоял, чтобы его кирку вернули.

— Оружие оставишь, — сказал я.

— Тогда оставь и свои мечи.

— Ты не в том положении.

— А ты в чужой шахте.

Мы смотрели друг на друга.

Потом Бранд бросил кирку на пол.

Остальные гномы сделали то же.

Один из них, совсем молодой, с гладким подбородком и серыми глазами, колебался дольше остальных.

— Крот, — рявкнул Бранд.

Молодой гном положил кирку.

Имя я запомнил.

Мы пошли влево.

Тоннель быстро расширился. По стенам тянулись золотые жилы, закрытые металлическими решётками. Через каждые двадцать шагов стояли тяжёлые двери с круглыми замками. Большинство были распахнуты. Некоторые выгнуло наружу, словно изнутри давило что-то мягкое и невероятно сильное.

На полу лежали следы слизи.

Не одна полоса.

Десятки.

Малые, средние и одна такая широкая, что занимала половину пути.

Эллари всё время отбивала семейный ритм.

Иногда отвечал механизм.

Иногда падал камень.

Иногда из глубины приходил непонятный влажный гул.

Четырёх ударов не было.

Через несколько поворотов мы увидели первый рабочий пост.

Столы перевёрнуты. На стенах следы кирок. Возле двери лежали два гнома без доспехов. Тела были целы, но полностью высушены, будто слизень выпил из них всё, кроме кожи и костей.

Бранд остановился.

— Вчера здесь было двадцать семь человек.

— Где остальные? — спросила Эйра.

— Если повезло — убежали.

— А если нет?

Бранд посмотрел на следы слизи.

— Тогда внутри.

Мы продолжили.

Погрузочный зал услышали раньше, чем увидели.

Грохот цепей.

Треск дерева.

Крики.

И звук, с которым огромное мокрое тело ударяло о железные ворота.

Бранд побежал.

Ранения будто перестали существовать.

— Стой! — крикнул Гнарл.

Гном не послушал.

Мы ворвались следом.

Погрузочный зал был высотой с крепостную башню. В центре вращалось огромное подъёмное колесо, соединённое цепями с платформами и мостами. По трём уровням шли рельсы. Внизу стояли десятки вагонеток с золотом.

А между ними ползал второй слизень.

Этот был не просто больше.

Он был старше.

Тело стало почти чёрным, а золото внутри не плавало отдельными кусками. Оно проросло через плоть толстыми пластинами, образуя подобие рёбер. Пасть раскрывалась вертикально, от пола до середины тела. Внутри между костяными кольцами вращались вагонеточные колёса, цепи и чьи-то кирки.

На верхней платформе держались восемь гномов.

Они бросали вниз мешки белой соли. Соль обжигала слизня, оставляя дымящиеся ямы, но чудовище тут же затягивало их золотой плёнкой.

— Бранд! — закричал один из них.

— Открывайте третий мост!

— Заклинило!

— Тогда ломайте!

Слизень ударил по опоре.

Верхняя платформа накренилась.

Двое гномов сорвались. Один упал на вагонетку. Второй прямо в чёрную массу.

Пасть сомкнулась.

Крик оборвался.

Эйра бросилась вперёд.

— Не к нему! — крикнул я.

Она указала на нижний уровень.

За решётчатой дверью стояли эльфы.

Десятки.

Прикованные друг к другу, с кирками в руках. Гномы заперли их в боковом загоне, чтобы не мешали эвакуации золота.

Слизень уже тянулся к решётке.

Эйра увидела среди лиц кого-то знакомого.

— Мать!

Женщина за решёткой подняла голову.

Даже через расстояние и дым я увидел, как изменилось её лицо.

Она ударила цепью по камню.

Четыре раза.

Эйра ответила копьём.

Эллари ударила крюком.

Четыре.

Четыре.

Четыре.

Семейный ритм прокатился по залу.

Мужчина рядом с женщиной поднялся и тоже ударил цепью.

Отец.

Они были живы.

Слизень повернулся на звук.

— Сначала решётку! — крикнула Эллари.

— Если откроем, они окажутся у него под пастью! — ответил Гнарл.

— Если не откроем, тоже!

Бранд подбежал к большому рычагу.

— Третий мост ведёт к клеткам! Поднимем его — отрежем пожирателя!

— И как поднять?

— Нужна главная цепь.

Он указал вверх.

Цепь проходила через колесо над слизнем.

— Конечно, — сказал Гнарл. — Почему бы важной цепи не висеть прямо над огромной пастью?

Бранд схватил с пола кирку одного из погибших.

Я заметил это.

Он заметил, что я заметил.

— Без неё не добраться.

— Один неверный взмах — и я оторву тебе руку кольцом.

— После слизня можешь оторвать обе.

Мы разделились.

Бурые пошли к решётке. Красные полезли по опорам к главной цепи. Зелёные нырнули под платформы искать аварийные стопоры. Гнарл поднял каменную стену между клетками и слизнем.

Я, Эйра, Эллари и Бранд ударили с другой стороны.

Второй слизень не реагировал на обычный шахтный ритм так же, как первый. Золотые рёбра внутри гасили звон, а чёрная плоть была плотнее.

Я бросил огненный шар не в тело, а в вагонетку рядом.

Золото вспыхнуло.

Слизень мгновенно повернулся и проглотил расплавленный груз.

— Ты его кормишь! — крикнул Бранд.

— Отвлекаю.

Чудовище потянулось за второй вагонеткой.

Я кольцом толкнул её по рельсам. Она набрала скорость, перескочила сломанное крепление и ударила слизня в бок. Пасть раскрылась и поглотила груз.

Тело стало тяжелее.

Нижняя часть провалилась между рельсами.

— Ещё! — крикнул я.

Бранд понял первым.

Он сорвал тормоз с соседней вагонетки.

Эйра толкнула копьём.

Эллари зацепила цепью колёса и дёрнула.

Три вагонетки одновременно покатились к чудовищу.

Слизень жрал всё.

Золото.

Дерево.

Железо.

Чем больше он поглощал, тем глубже проседал в центральную шахту подъёмного колеса.

Гнарл посмотрел вниз.

— Под ним дробильный колодец.

— Работает?

— Если зелёные найдут привод.

Из-под платформы донеслось:

— Мы нашли очень плохую идею!

— Значит, это привод! — крикнул Гнарл.

Слизень ударил по каменной стене.

Первая трещина прошла сверху вниз.

За стеной эльфы начали кричать.

Мэйра и Тарэн не кричали.

Они стояли впереди остальных и отбивали ритм по цепям.

Эйра услышала.

— Они ведут пленников.

Ритм изменился.

Не семейный.

Шахтный.

Восемь коротких ударов, один длинный.

Тот же принцип, который использовали Непобедимые.

Но здесь ритм управлял не бронёй.

Мостами.

Эллари повернулась к большому колесу.

— На длинном ударе ослабляется стопор.

— Красные! — крикнула она. — Цепь на длинном!

Красные уже висели над слизнем. Один добрался до главной цепи и обхватил её руками.

Ритм пошёл снова.

Раз.

Два.

Три.

Восемь.

Пауза.

Длинный удар.

Красный дёрнул цепь.

Стопор выскочил.

Главное колесо повернулось.

Третий мост начал подниматься.

Слизень понял слишком поздно.

Каменная стена Гнарла рухнула, но мост уже встал между чудовищем и клетками, отсекая пасть.

Бурые выбили решётку.

Эйра и Эллари бросились внутрь.

Мэйра обняла обеих сразу.

Тарэн стоял рядом, прижимая руки к их спинам, будто боялся, что дочери исчезнут, если он отпустит.

Встреча длилась несколько секунд.

Потом слизень ударил по мосту.

Весь зал содрогнулся.

— Радоваться будем после! — крикнул Гнарл.

Тарэн отпустил дочерей.

— Что нужно делать?

— Выводить людей наверх, — сказала Эллари.

— Нижние круги заперты, — ответил он. — Там ещё сотни.

— Тогда сначала убьём это.

Мэйра посмотрела на Николауса.

— Ты 261?

— Иногда.

— Тогда не умри, пока мои дочери смотрят.

— Они уже говорили.

— Значит, слушай лучше.

Слизень пробил мост.

Чёрная пасть показалась между камнями.

Бранд крикнул сверху:

— Дробилка готова! Но надо загнать его в центральный колодец полностью!

— Он уже почти там!

— Почти не считается, когда у твари половина тела держится за стену!

Я поднял кольцо.

Попытался потянуть золото внутри чудовища вниз.

Боль прошила руку до плеча.

После Непобедимых кольцо едва слушалось.

Слизень почувствовал тягу и рванулся ко мне.

Я не отступил.

— Хозяин! — крикнул Гнарл.

— Вагонетки!

Бурые и эльфы столкнули остатки золотых грузов по трём рельсам.

Слизень раскрыл пасть.

Поглотил первую.

Вторую.

Третью.

Вес потянул его вниз.

Золотые рёбра заскрежетали о края колодца.

Чудовище начало вырываться.

Эллари набросила крюк на верхнюю пластину.

Эйра вонзила копьё в другую.

Тарэн и Мэйра схватили цепь вместе с дочерьми.

Освобождённые эльфы навалились следом.

— Тяните!

Слизень ударил хвостом.

Людей разбросало.

Эйра упала на раненую ногу и закричала. Эллари удержала цепь обожжённой рукой. Кожа под повязкой снова раскрылась.

Я бросил Zero.

Топор вошёл в золотое ребро.

Кольцом я притянул его вниз.

— Гнарл!

Демон ударил жезлом.

Камень под остатком тела слизня поднялся наклонной плитой.

Чёрная масса соскользнула.

Полностью провалилась в дробильный колодец.

— Запускайте! — крикнул Бранд.

Зелёные дёрнули аварийный привод.

Под нами ожили зубья.

Сначала медленно.

Потом быстрее.

Зал наполнился грохотом, от которого заболели кости.

Слизень попытался вылезти. Его пасть раскрылась над краем колодца. Я увидел внутри десятки лиц — гномов, эльфов, людей. Не все были живы. Несколько рук тянулись наружу.

— Остановить! — крикнула Эйра. — Там люди!

Бранд схватил её за плечо.

— Если остановим, он выйдет!

— Там живые!

— Они уже мёртвые!

Одна рука внутри сжалась.

Не мёртвая.

Я остановил время.

Мир загустел.

Дробильные зубья продолжали двигаться, но медленно. Слизень сопротивлялся магии, золотые рёбра дрожали. Я прыгнул на край колодца, вонзил огненный меч в чёрную плоть и раскрыл разрез.

Zero вернулся в руку.

Я рубил не чудовище.

Путь.

Эйра поняла и полезла следом.

Эллари схватила её за пояс.

Гнарл поднял каменный крюк под открывшейся полостью.

Мы вытянули троих.

Двух гномов и одного эльфа.

Четвёртого схватить не успели.

Время вернулось.

Зубья сомкнулись.

Чёрное тело слизня разорвало изнутри. Золотые рёбра лопались, пасть выворачивалась, кислота хлынула на механизмы. Дробилка заскрежетала, но продолжила работать.

Гнарл закрыл нас камнем от брызг.

Последний удар был похож на обвал.

Потом всё стихло.

Из колодца поднимался зелёно-чёрный пар.

На зубьях блестело размолотое золото.

Второй пожиратель умер.

Погрузочный зал остался за нами.

Роза знала, что перед ней ложь.

Знала так же ясно, как знала собственное имя.

Николаус не мог просто появиться из крови Вильяма. Не мог носить его плащ, держать его меч и улыбаться так спокойно рядом с телом Белого рыцаря.

Но древняя магия не спорила с разумом.

Она обходила его.

Лицо перед Розой менялось вместе с её памятью. Стоило ей вспомнить арену — Николаус становился моложе. Стоило представить, через что он прошёл, — на его лице появлялись шрамы. Когда она пыталась найти ошибку в голосе, он произносил следующую фразу именно той интонацией, которую она ожидала услышать.

Магия Вильяма не создавала образ сама.

Она вытаскивала его из неё.

— На арене нас осталось трое, — сказал лже-Николаус. — Ты, я и Клык.

Роза не опустила нож.

— Это мог узнать любой.

— Ты сказала, что через портал мы убьём босса и выберемся.

— Тоже мог.

— Когда Клык ударил тебя, я бросил в него камень. Потом трубу. Труба была слишком тяжёлой, и я едва не упал раньше, чем успел ударить.

Роза почувствовала, как пальцы ослабли.

Этого никто не слышал.

Кроме них троих.

Вильям сделал ещё один шаг.

— Я очнулся в каменном гробу. Меня назвали новым повелителем. С тех пор я ищу тебя.

Это уже не было её воспоминанием.

Это мог быть ответ.

Правда, которую она ждала восемь лет.

— Где ты был? — спросила она.

— В башне. В землях Мэлвина. В лесу. В безднах.

Перед её внутренним взглядом вспыхнули чужие картины: чёрная башня, толстый король, горящий лес, золотые холмы. Она не знала, откуда они взялись. Возможно, Вильям подбрасывал их. Возможно, магия просто заполняла пустоты тем, что Роза хотела принять.

— Палач говорил, ты уничтожил Бездну Мэлвина.

— Да.

— Где ты сейчас?

Лже-Николаус улыбнулся устало.

— Рядом.

Это был неправильный ответ.

Но после погони, темницы, чумы и катакомб именно его хотелось услышать больше всего.

Вильям протянул руку.

— Подойди ко мне. Давай отправимся домой.

Чаша Возврата под плащом стала тёплой.

Роза вздрогнула.

Артефакт реагировал на слова о возвращении.

Или на присутствие чужой магии.

Она не знала.

— Для чаши нужна кровь двоих не из этого мира, — сказала Роза.

— Наша кровь.

— Ты знаешь правило?

— Я знаю больше, чем могу объяснить здесь.

За стенами галереи прозвучал далёкий колокол.

Потом второй.

Чумная тревога.

Сверху закричали люди.

Вильям посмотрел в сторону звука, и на миг образ Николауса дрогнул. Под знакомым лицом проступили светлые волосы и спокойная улыбка.

Роза снова подняла нож.

— Ты не он.

Магия мгновенно исправила ошибку.

Перед ней опять стоял Николаус.

На этот раз растерянный.

— Роза, у нас нет времени. Вильям уже знает о чаше. Его суккуба чувствует древние артефакты. Если она придёт, мы потеряем единственный путь домой.

— Откуда ты знаешь про суккубу?

— Я шёл через её людей.

Он протянул руку ближе.

— Дай чашу. Я открою переход. Потом верну.

Роза посмотрела на тело Белого рыцаря.

Он предупреждал не верить.

Но он сам собирался убить её.

Его предупреждение не было добротой. Только последней попыткой помешать победителю.

Она посмотрела на знакомое лицо.

На грязь под глазами.

На старые шрамы, которых никогда не видела, но которые казались правильными.

— Скажи мой номер, — потребовала Роза.

Лже-Николаус молчал долю секунды.

Магия искала ответ в её памяти.

— У тебя его не было, — сказал он. — Ты представилась именем.

Роза закрыла глаза.

Правильно.

На арене Клык охотился за 261-м. Её называли Розой.

Она достала Чашу Возврата.

Снаружи артефакт выглядел почти жалко: потемневший металл, трещины на краю, грязь катакомб. Только внутри по дну ходил слабый белый свет.

— Только вместе, — сказала она.

— Конечно.

Она отдала чашу.

Пальцы Вильяма сомкнулись вокруг неё.

В тот же миг сверху разбилось окно.

В галерею ворвался поток холодного воздуха и чёрных перьев.

Суккуба сложила крылья в последний момент, коснулась пола одним копытом и вырвала чашу из рук Вильяма.

Роза отскочила.

— Что ты делаешь?!

Суккуба улыбнулась.

— Забираю то, ради чего мы столько лет кормили надежду.

Она подняла чашу к свету.

— Настоящая.

Лицо Николауса на Вильяме растаяло.

Сначала исчезли шрамы.

Потом тёмные волосы.

Потом знакомый взгляд.

Перед Розой снова стоял светловолосый мужчина в бордовом плаще.

Она ударила ножом.

Вильям поймал её запястье двумя пальцами.

— Почти, — сказал он.

Роза попыталась вырваться.

По его ладони пробежали золотисто-розовые линии.

Древние знаки вспыхнули на полу вокруг неё.

Не цепи из металла.

Цепи из желания.

Каждое звено было сделано из того, чего она хотела: дом, свобода, лицо Николауса, тёплая комната, обычное утро, мир без Клыка.

Чем сильнее Роза пыталась отвернуться, тем плотнее образы обвивали руки и ноги.

Она упала на колени.

— Отдай чашу! — крикнула она суккубе.

Та уже поднималась к разбитому окну.

— Я сохраню её в своих хоромах.

— Где?

— Там, где никто не ищет святыни. Над баром, под музыку и запах дешёвого вина.

Она подмигнула Вильяму.

— Не задерживайся. Сегодня внизу слишком много костей.

Крылья ударили.

Суккуба вылетела из галереи и понесла Чашу Возврата к своим комнатам над баром Вильяма.

Роза рванулась следом.

Цепи желания затянулись.

Вильям присел перед ней.

— Не смотри так.

— Я убью тебя.

— Возможно.

Он осторожно убрал прядь волос с её лица.

— Но не сегодня.

— Зачем я тебе?

— Потому что Клык искал двух чужаков. Потому что чаша требует двоих. Потому что Николаус разрушает всё, к чему прикасается, а ты умеешь находить дорогу туда, куда другим вход закрыт.

Улыбка исчезла.

— И потому что я не люблю, когда редкие вещи принадлежат кому-то ещё.

Роза плюнула ему в лицо.

Вильям вытер щёку.

— Вот теперь я верю, что ты настоящая.

Он поднял её за цепи, словно они имели вес.

— Пойдём. Мой замок безопаснее этой канализации.

— Для кого?

— Для меня.

Он повёл её к выходу из галереи.

Позади в грязной воде лежал Белый рыцарь.

Впереди ждала Небесная Обитель, заражённая чумой, разделённая между паладинами, суккубой и мертвецами.

А Чаша Возврата уже исчезала над крышами.

После смерти второго слизня гномы стали говорить с нами иначе.

Не дружелюбнее.

Тише.

Бранд собрал выживших у подъёмного колеса. Всего их оказалось пятнадцать. Восемь держали платформу, семерых мы вытащили из первого пожирателя. Некоторые были ранены, но каждый нашёл кирку, молот или короткий шахтный топор.

Я заметил это.

Гнарл тоже.

— Они быстро возвращают привычки, — сказал он.

— Гном без инструмента чувствует себя голым.

— А гном с инструментом?

— Опасным.

Эйра и Эллари стояли с родителями у разбитой решётки.

Мэйра держала ладони дочерей и рассматривала их так, будто проверяла, настоящие ли они. Тарэн молчал. Он был худее, чем должен был быть живой человек, а седые волосы слиплись от золотой пыли. На шее оставался чёрный шахтный ошейник.

— Снять можно? — спросил я.

Гнарл осмотрел замок.

— Позже. Здесь защёлка связана с глубинным кругом. Сорвём сейчас — остальные ошейники могут затянуться.

— Сколько эльфов ниже? — спросила Эллари.

Тарэн посмотрел на Бранда.

— Скажи ты.

Гном поморщился.

— В верхних промывочных кругах около двух сотен. В нижних больше.

— Насколько больше?

— Никто не считает тех, кто не доживёт до следующей смены.

Эйра сжала кулаки.

Мэйра удержала её.

— Не сейчас.

Бранд указал на золотые вагонетки.

— Сначала надо очистить зал и вывести груз.

— Сначала людей, — сказала Эллари.

— Если оставить золото, придут другие слизни.

— Пусть едят золото Голдо.

— А потом съедят мосты, насосы и камеры, где сидят ваши люди.

Это было правдой.

От этого хотелось ударить сильнее.

Мы открыли боковые загоны и вывели сорок три эльфа. Остальные проходы оставались закрыты. Главные ворота вниз не двигались без ключа смены и трёх одновременных ритмов. Бранд утверждал, что ключ находится у начальника нижнего круга.

— До него один путь, — сказал он. — Через золотой склад.

— И сколько там слизней?

— Если нам повезёт — ни одного.

Гнарл посмотрел на меня.

— Я уже слышал это сегодня.

Вместе мы начали вытаскивать золото из погрузочного зала.

Не всё.

Только то, что мешало рельсам и могло привлечь новую тварь. Бурые толкали вагонетки. Эльфы собирали рассыпанные куски. Гномы ремонтировали тормоза и связывали повреждённые платформы.

На несколько минут шахта стала похожа на место, где враги действительно могут работать рядом.

Бранд даже показал зелёным, как не касаться золотой пены голыми руками.

Крот принёс Эйре чистую ткань для ноги.

— Не из доброты, — сказал он. — Кровь привлекает малых слизней.

— Конечно, — ответила она.

Он хотел уйти.

Эйра остановила.

— Ты видел моих родителей раньше?

Крот посмотрел на Тарэна и Мэйру.

— Да.

— Они были здесь давно?

— Достаточно.

— Их били?

Крот молчал.

— Поняла, — сказала Эйра.

Он ушёл быстрее.

В дальнем углу склада мы нашли ещё одну вагонетку, накрытую чёрной тканью. Под тканью лежали не куски руды, а готовые слитки. Каждый был отмечен короной Голдо.

Гнарл поднял один.

— Это уже не добыча. Это казна.

Бранд протянул руку.

— Положи.

— Почему?

— Потому что принадлежит Голдо.

Гнарл посмотрел на слиток.

Потом на гнома.

— Именно поэтому я его и держу.

Я подошёл к вагонетке.

Слитков было несколько сотен.

Их хватило бы, чтобы вооружить башню, купить еду для Кутежа, восстановить стены, заплатить мастерам и подготовиться к войне с Голдо.

Но золото пахло слизью, потом и кровью.

На одном слитке остался отпечаток маленькой эльфийской ладони.

— Мы забираем, — сказал я.

Бранд напрягся.

— Мы договорились открыть путь.

— Мы ничего не говорили о золоте.

— Оно Голдо.

— Его добывали пленники Голдо.

— Это шахта гномов.

Тарэн поднял голову.

— Я работал здесь шесть лет.

— Ты раб.

— Поэтому золото твоё?

Бранд сжал рукоять кирки.

Я увидел движение.

Очень маленькое.

Но он ещё не атаковал.

— Выведите вагонетки к входу, — приказал я бурым. — Половина отряда сопровождает груз и освобождённых. Саэр примет их наверху.

— А мы? — спросил Гнарл.

— Идём вниз.

Эйра сразу шагнула к родителям.

— Вы пойдёте наверх.

— Нет, — сказал Тарэн.

— Отец.

— Там остались наши.

Мэйра кивнула.

— Мы знаем ритмы нижних ворот.

Эллари посмотрела на меня.

— Они нужны.

Я не успел ответить.

Бранд опустил кирку.

— Хорошо.

Слишком легко.

— Что хорошо? — спросил Гнарл.

— Забирайте верхний груз. Вы спасли зал. Заслужили.

Один из гномов рядом с ним усмехнулся.

Бранд бросил на него короткий взгляд.

Усмешка исчезла.

— Мы покажем, как закрепить вагонетки, — продолжил Бранд. — И откроем первый спуск. Дальше каждый идёт своей дорогой.

Гнарл приблизился ко мне.

— Хозяин, мне это не нравится.

— Мне тоже.

— Тогда почему мы отдаём им спины?

Я посмотрел на Бранда, на Крота, на гномов, которые несколько минут назад вместе с нами вытаскивали живых из пасти слизня. Они могли бросить нас у дробилки. Могли закрыть мост. Могли позволить пожирателю добраться до клеток. Но не сделали этого.

— Потому что они помогли спасти людей, — сказал я. — И потому что, если мы будем видеть врага в каждом, кого вытащили из пасти, очень скоро станем похожи на Голдо.

Гнарл прищурился.

— Иногда вы произносите хорошие слова в самые неподходящие моменты.

— Следи за ними, но первым не бей.

— Это уже менее хорошее слово.

Мы позволили гномам подойти к вагонеткам.

Они показали бурым тормозные клинья, связали цепи, открыли боковую дверь к верхнему пути. Крот несколько раз оглядывался на Бранда, но я решил, что молодой гном просто ждёт приказа старшего смены.

Эллари тихо отбивала крюком по рельсу обычный рабочий ритм, помогая эльфам одновременно толкать груз. Тарэн и Мэйра подхватили его. На несколько минут зал снова зажил как шахта, а не как поле боя.

Мы поверили гномам.

Не полностью. Не без тревоги. Но достаточно, чтобы опустить оружие и позволить им встать рядом.

Наверное, после двух пожирателей нам слишком хотелось, чтобы хотя бы одна общая победа действительно что-то значила.

Первую вагонетку вытолкнули на подъёмный путь.

Вторую поставили следом.

Бранд подошёл ко мне.

— Нижние ворота открываются из комнаты смены.

Он указал на узкую дверь за моей спиной.

— Там рычаг.

Я повернулся к двери.

Полностью.

Кирка ударила.

Я не ожидал нападения.

Но тело после Гумбола оказалось медленнее ожидания.

Острие вошло между пластинами нагрудника и ударило в уже повреждённый бок.

Боль вспыхнула белым.

Я упал на одно колено.

Одновременно остальные гномы выхватили оружие.

Крот сорвался с места и побежал к нижнему тоннелю.

— Враг пришёл за золотом Голдо! — закричал Бранд. — Крот, предупреди нижние круги!

Гномы ударили не по мне одному.

Двое бросились к Эйре. Один к Эллари. Трое попытались перерезать цепи вагонеток, чтобы груз покатился обратно и раздавил освобождённых.

Но ритм Эллари уже предупредил всех.

Тарэн дёрнул тормоз.

Мэйра ударила цепью по коленям первого гнома.

Эйра ушла от кирки и вонзила обломок копья в плечо второго.

Бурые развернули щиты.

Гнарл поднял каменную стену перед вагонетками.

— Какая неожиданность, — сказал он.

Его жезл ударил Бранда в грудь.

Гном отлетел, но успел перекатиться и снова поднялся.

Я попытался вдохнуть.

Бок не позволил.

В глазах потемнело.

Бранд бросился ко мне с киркой над головой.

— Ты обещал свободу тем, кто сдастся! — крикнул он.

— Я ещё не предлагал.

Zero вылетел из моей руки кольцом энергии.

Топор ударил по древку кирки и переломил его.

Огненный меч вошёл Бранду под нагрудник.

Он замер.

— Мы спасли тебя, — сказал я.

— Вы украли золото.

— Ты ударил первым.

— Потому что оно наше.

Я вытащил меч.

— Теперь нет.

Бранд упал.

Бой закончился быстро.

Не потому, что гномы были слабы.

Потому что предательство работает лучше всего, когда его не ждут.

Мы ждали.

Бурые зажали троих у стены. Красные разорвали двоих. Эльфы повалили остальных цепями и кирками. Один гном попытался сдаться, но до этого успел ударить Мэйру в лицо. Эйра не дала ему закончить слово.

Через минуту на полу лежали все, кроме Крота.

Он успел скрыться в нижнем тоннеле.

Гнарл подошёл ко мне.

— Встать можете?

— Да.

Я попытался.

Не смог.

— Убедительно.

Эйра и Эллари оказались рядом одновременно.

— Не трогайте бок, — сказал я.

— Тогда перестань падать на него, — ответила Эйра.

Они помогли снять нагрудник.

Кирка не пробила тело глубоко, но раскрыла старую травму. Кожа почернела, кровь шла тонкой струёй, а каждый вдох отдавался острой болью.

Гнарл наложил каменную пыль и тугую перевязь.

— Ребро, возможно, снова треснуло.

— Оно уже было треснуто.

— Теперь стало увереннее.

Эллари смотрела на тела гномов.

— Они помогли убить слизня.

— Потому что слизень ел их золото, — сказала Мэйра.

— И всё равно мы спасли их.

Тарэн поднял кирку Бранда.

— Голдо много лет учил их, что золото важнее долга, жизни и памяти. Они не предали договор.

Он посмотрел на мёртвого гнома.

— Они выбрали то, чему их учили.

Я надел нагрудник обратно.

Боль не стала меньше.

Просто спряталась под металлом.

— Груз наверх, — приказал я. — Десять бурых, все тяжелораненые и освобождённые из верхнего круга сопровождают вагонетки. Красных двое — с ними. Остальные остаются.

— Хозяин, — сказал Гнарл. — После этого «остальные» звучит слишком щедро.

Я пересчитал.

Со мной могли идти четыре бурых, три красных, три зелёных, шестеро эльфов, Гнарл, Эйра, Эллари, Тарэн и Мэйра.

Небольшой отряд.

Слишком небольшой для глубины, где ждали сотни пленников, гномья охрана и огромные слизни.

— Этого хватит, — сказала Эйра.

— На что?

— На первый шаг.

Эллари подошла к комнате смены.

Дверь была заперта.

Она ударила крюком по замку.

Мэйра ответила цепью.

Тарэн — киркой.

Три разных ритма сошлись в один.

Внутри щёлкнул механизм.

Дверь открылась.

За ней находилась карта нижних кругов.

Девять промывочных залов.

Три главные жилы.

Два рабских лагеря.

И красные отметки, похожие на распухшие капли.

Слизни.

Много.

Некоторые отметки были размером с ладонь.

Одна занимала целый участок карты.

Над ней гномьей рукой написали:

«МАТКА. НЕ БУДИТЬ ДО ПРИКАЗА ГОЛДО».

Гнарл прочитал и закрыл глаз.

— Конечно, у них есть матка.

На столе лежал журнал смены.

Последняя запись была сделана несколько часов назад:

«После падения тюрьмы перевести эльфов нижнего круга к кормовым воротам. Подготовить большие формы. При сопротивлении открыть загоны пожирателей».

Эйра прочитала дважды.

— Кормовые ворота?

Тарэн побледнел.

— Так называют решётки, через которые слизням бросают отходы.

— Они собираются скормить пленников, — сказала Эллари.

— Не всех, — ответила Мэйра. — Только тех, кого больше нельзя заставить работать.

Тишина стала тяжелее камня.

Из нижнего тоннеля донёсся сигнал.

Один удар.

Потом три.

Гномья тревога.

Крот добрался до следующего поста.

В глубине начали закрываться ворота.

А затем пришёл другой звук.

Четыре удара по металлу.

Слабые.

Далёкие.

Не от родителей — они стояли рядом.

Другие эльфы услышали семейный ритм и отвечали из нижних кругов.

Четыре.

Ещё четыре.

Потом десятки ударов с разных сторон.

Шахта заговорила.

Эллари положила ладонь на рельс.

— Они знают, что мы здесь.

Эйра подняла обломок копья.

— Тогда идём.

Вильям вёл Розу не по улицам.

Небесная Обитель ещё пыталась притворяться живым городом. На верхних площадях звонили колокола, паладины жгли одежду умерших и объявляли, что болезнь отступает. В окнах горели свечи. На балконах висели белые полотнища.

Под мостовыми всё было честнее.

Там пахло трупами.

Вильям выбрал нижний путь к своему замку — старый процессуальный коридор, соединявший катакомбы, паладинские казармы и дворцовый холм. Розу вели цепи желания. Для любого другого они были невидимы. Она шла сама, но каждый раз, когда пыталась остановиться, перед ней возникал образ закрывающейся двери домой.

— Ты мог просто связать меня, — сказала она.

— Верёвки оставляют следы.

— А это не оставляет?

— Оставляет. Но внутри.

Роза попыталась ударить его плечом.

Цепи свели руки за спиной.

Вильям даже не повернулся.

— Береги силы. В замке они тебе понадобятся.

— Чтобы убить тебя?

— Чтобы не сойти с ума от общества.

Впереди погасли факелы.

Один за другим.

Из темноты донёсся шорох множества костей.

Вильям остановился.

Роза почувствовала, как цепи вокруг неё ослабли. Не из жалости. Вильям просто освободил часть силы для другого заклинания.

По коридору вышли мёртвые мечники.

Сначала десять.

Потом двадцать.

Потом столько, что тьма за ними стала белой от костей. На каждом скелете висели остатки чумной одежды. У некоторых на рёбрах оставались паладинские знаки. У других — простые рабочие цепи.

Они расступились.

Король Нежити шёл без трона.

Чёрная корона лежала на белом черепе. В правой руке он держал костяной посох, собранный из пальцев мертвецов. За ним тянулись две тени, похожие на палаческие топоры.

— Вильям, — сказал Палач.

— Король подземной сырости.

— Ты проходишь по моим катакомбам.

— Я проходил по ним, когда ты ещё был заперт в чужой бездне.

Палач посмотрел на Розу.

В пустых глазницах вспыхнул зелёный свет.

— Она слышала наш разговор.

— Теперь это не твоя забота.

— Мне нужны новые тела.

Вильям продолжил идти.

Скелеты сомкнули строй.

Он остановился в нескольких шагах от них.

— Нет.

— Город полон умирающих.

— Именно поэтому живые пока ценнее мёртвых. Паладины удерживают улицы. Рабочие таскают больных. Лекари поддерживают видимость порядка. Ты не получишь новую жатву, пока я не закончу.

— Ты обещал мне тела.

— Я разрешил тебе собирать тех, кто уже умер от чумы.

— Их мало.

Роза посмотрела на бесконечные ряды костей.

— У тебя странное понимание слова «мало», — сказала она.

Палач повернул череп.

— Эта говорит слишком много.

— Согласен, — сказал Вильям. — Но это одна из причин, почему она мне нужна живой.

Король Нежити поднял посох.

— Отдай её мне. Один новый труп вместо тысячи старых. Я сделаю из неё голос, который приведёт к нам 261-го.

Роза замерла.

Вильям медленно повернул голову.

Улыбки больше не было.

— Повтори.

— Отдай Розу.

Костяные пальцы Палача сжались на посохе.

— Она станет моей.

Вильям поднял одну руку.

Ни меча.

Ни знака.

Просто ладонь.

На коже вспыхнули семь переплетённых линий.

Он сжал пальцы.

Первый ряд скелетов рассыпался в пыль.

Не взорвался.

Не загорелся.

Связь, удерживавшая кости вместе, исчезла. Черепа, рёбра, мечи и остатки одежды рухнули серой волной.

Вильям разжал ладонь и сжал снова.

Второй ряд стал пылью.

Потом третий.

Зелёный свет погас в сотнях глазниц.

Коридор наполнился сухим шорохом, будто разом обвалилось кладбище.

Палач ударил посохом в пол.

Оставшиеся мертвецы подняли оружие.

Вильям сделал ещё один жест.

Теперь пыль пошла от стен к центру, сметая скелетов, как ветер сметает сухие листья.

Через несколько секунд между Вильямом и Королём Нежити не осталось армии.

Только серые холмы.

Палач стоял один.

Вильям подошёл вплотную.

Он был ниже трона Палача, но без трона разница исчезла.

— Это моё место, — тихо сказал Вильям. — Мой город. Мои паладины. Моя чума. Моя пленница.

Он коснулся пальцем чёрной короны.

— И не смей мне перечить.

Палач не двигался.

— Ещё раз вякнешь о ней, о телах или о том, кому принадлежит этот город, — продолжил Вильям, — я не стану превращать тебя в пыль.

Он наклонился ближе к черепу.

— Я закопаю тебя живым среди тех костей, которыми ты командовал, и каждый день буду возвращать тебе один палец, чтобы снова ломать.

Зелёный свет в глазницах Палача стал ярче.

Но он отступил.

Один шаг.

Вильям выпрямился.

— Хорошо, что мы поняли друг друга.

Он снова потянул цепи желания.

Роза пошла за ним.

Проходя мимо Палача, она увидела, как его костяные пальцы медленно сжимаются на посохе.

Он ничего не сказал.

Не попытался остановить.

Только смотрел вслед Вильяму.

Король Нежити запомнил каждое слово.

Запомнил пыль своей армии.

Запомнил, как отступил.

И особенно хорошо запомнил Розу — живую причину собственного унижения.

Когда шаги Вильяма стихли, Палач опустился на одно колено и провёл пальцами по серому праху.

— Мой город, — прошептал он.

Пыль вокруг зашевелилась.

Не поднимаясь в скелеты.

Пока нет.

— Посмотрим.

Мы отправили золото наверх.

Вагонетки одна за другой ушли к Саэру, раненым и дороге к башне. Грохот колёс долго слышался за спиной, пока не растворился среди ударов шахтных механизмов.

Мы выбрали нижний путь.

Я шёл первым.

Справа — Эйра.

Слева — Эллари.

За ними Тарэн и Мэйра, Гнарл и остатки маленького отряда.

На первом спуске стены стали золотыми.

Не украшенными золотом.

Полностью золотыми, будто гора внутри была сделана из застывшего света. В жилах двигались тёмные тени. Иногда они останавливались и прижимались к камню с другой стороны.

Слизни чувствовали нас.

Ниже мы увидели первый нижний лагерь.

Сотни эльфов шли по мостам в цепях. Гномы били отстающих и гнали колонну к огромным решёткам. За решётками двигались зелёные тела, каждое размером с дом.

Один слизень поднялся так высоко, что его пасть коснулась верхней платформы.

Второй проглотил целую вагонетку и вместе с ней двух гномов.

Третий лежал вокруг золотой жилы кольцом, как огромный червь вокруг кости.

А далеко внизу, под всеми мостами, шевелилась матка.

Мы видели только часть её спины.

Этого хватило.

Она занимала весь нижний разлом.

По чёрно-зелёной плоти проходили золотые острова, похожие на города. Между ними открывались десятки маленьких пастей.

Гнарл тихо сказал:

— Хозяин.

— Вижу.

— Я хотел предложить разумный план.

— И?

— Увидел это и передумал.

Эйра посмотрела на колонну пленников.

Эллари подняла крюк.

Тарэн и Мэйра встали рядом с дочерьми.

Мы были ранены.

Нас было мало.

Гномы уже знали, что мы пришли.

Между нами и пленниками лежали мосты, охрана и стадо огромных золотых слизней.

Я поднял огненный меч Одноглазого.

Zero лёг в другую руку.

— Сначала люди, — сказал я.

Гнарл оскалился.

— Потом золото?

— Потом Голдо.

Мы пошли вниз.

Шестьдесят восьмая глава

«Захват золота из шахты»

Матка дышала всей шахтой.

Мы ещё не спустились с обзорного уступа, а уже чувствовали, как её вдох проходит по рельсам, мостам и золотым стенам. Металл едва заметно выгибался. Цепи под потолком натягивались, потом расслаблялись. Внизу, за кормовыми решётками, десятки малых пастей открывались одновременно, будто огромная тварь пробовала воздух на вкус.

Она чувствовала золото.

Чувствовала кровь.

И теперь знала о нас.

Нижний лагерь лежал под уступом тремя широкими кругами. Верхний предназначался для промывки руды. Средний был заставлен клетками, бараками и грузовыми площадками. Нижний уходил мостами над разломом, в котором шевелилась матка.

Сотни эльфов тянулись по мостам одной живой цепью.

На их шеях чернели шахтные ошейники. От каждого ошейника шла тонкая медная нить к общей цепи. Стоило одному пленнику замедлиться, как гном у управляющего колеса проворачивал рукоять, и вся колонна одновременно вздрагивала от боли.

У кормовых ворот уже ждали три огромных слизня.

Один прижимался к решётке прозрачным брюхом. Внутри него плавали сломанные вагонетки и золотые пластины.

Второй обвивал опору моста, словно хотел попробовать её на прочность.

Третий лежал неподвижно, но десятки глазоподобных пузырей на его поверхности смотрели в разные стороны.

— Если мы нападём сверху, — тихо сказал Гнарл, — гномы откроют ворота.

— Если не нападём, они всё равно откроют, — ответила Эйра.

Она стояла, перенося вес на здоровую ногу. Повязка на бедре снова промокла. После каждого вдоха её лицо на мгновение становилось белее, но копьё она держала ровно.

Эллари лежала у рельса и слушала.

Обожжённая ладонь была прижата к металлу через ткань. Короткий крюк лежал рядом. Она закрыла глаза и едва заметно двигала пальцами, считая удары глубинных механизмов.

Тарэн и Мэйра стояли позади дочерей.

На их шеях всё ещё висели ошейники. Замки были связаны с глубинным кругом, и сорвать их силой мы не могли. Тарэн держал кирку Бранда. Мэйра намотала на руку освобождённую цепь и смотрела вниз так, будто уже выбирала, какого надзирателя задушит первым.

С нами оставались четыре бурых, три красных, три зелёных и шестеро освобождённых эльфов.

Небольшой отряд.

Слишком небольшой даже для одного моста.

— Ворота управляются тремя ритмами, — сказал Тарэн. — Промывочный круг, грузовой круг и рабский круг. Пока все три не совпадут, нижние замки не откроются.

— А если открыть один? — спросил я.

— Ошейники затянутся.

— Два?

— Затянутся медленнее.

— Три?

— Глубинный круг решит, что закончилась смена. Замки отпустят всех сразу.

Гнарл посмотрел на сотни пленников.

— Прекрасная система. Даже освобождение здесь превращено в рабочую процедуру.

— Голдо не любит вещи, которые нельзя посчитать, — сказала Мэйра.

— Людей тоже?

— Особенно людей.

Внизу ударил тревожный колокол.

Один раз.

Потом три.

Крот добрался до нижнего поста.

На мостах началось движение. Гномы в золотистых кожаных фартуках бросились к рычагам. Стрелки заняли верхние площадки. Из боковых дверей вышли тяжёлые щитовики, не Непобедимые, но в пластинах вечного сплава.

Над колонной пленников поднялся молодой гном с серыми глазами.

Крот.

Он уже успел смыть кровь с лица и получить короткий арбалет. На груди висел медный рупор.

— Чужак в шахте! — закричал он. — Закрыть верхние мосты! Перевести кормовой круг на полный сброс!

По лагерю прокатился звон.

Матка под нами шевельнулась.

— Он хочет открыть все загоны, — сказала Эллари.

— Сколько у нас времени?

Она прислушалась.

— Девять длинных ударов.

— Это сколько?

— Если они не ошибутся — меньше минуты.

Гнарл поднял обломанный жезл.

— Хозяин, разумный план ещё принимается?

— Принимается.

— Уйти.

— Отклоняется.

— Тогда у меня закончились разумные.

Я посмотрел на три круга.

В прямом бою мы не успели бы пройти даже первый.

Значит, биться нужно было не за землю.

За ритм.

— Эллари, можешь поговорить с пленниками через рельсы?

— Они услышали семейный зов. Услышат и другое.

— Тарэн, какой ритм означает обвал?

— Четыре коротких, два длинных, один короткий.

— А пожар?

— Длинный, три коротких, длинный.

— А конец смены?

Мэйра ответила раньше мужа:

— Восемь коротких и один длинный. Но его должны вести три круга.

Я указал на противоположные площадки.

— Мы дадим им три круга.

Гнарл посмотрел туда же.

— Нас семнадцать.

— Тогда каждый будет звучать громче.

Мы разделились.

Эллари, Мэйра и двое эльфов остались у главного рельса. Они должны были вести рабский ритм и передавать команды пленникам.

Эйра, Тарэн, один зелёный и красный уходили вправо к грузовым рычагам.

Гнарл с двумя бурыми и оставшимися красными должен был добраться до промывочных насосов.

Со мной пошли два зелёных, два бурых и четверо эльфов.

Наша задача была проще остальных.

Спуститься по центральному мосту.

Не умереть.

И не дать Кроту открыть кормовые ворота.

— Девять ударов, — повторила Эллари.

По рельсу прошёл первый длинный толчок.

— Уже восемь, — поправила она.

Я прыгнул.

Кольцо энергии ухватило подвесную цепь. Меня качнуло над верхним кругом. Боль в боку сразу вспыхнула, но отпускать было поздно.

Снизу выстрелили.

Первый болт прошёл под ногами.

Второй ударил в цепь.

Третий вошёл в мой повреждённый наплечник и развернул тело.

Я отпустил кольцо и упал на площадку между двумя стрелками.

Они не ожидали, что раненый человек выберет самый короткий путь вниз.

Я тоже не ожидал, что приземление окажется настолько плохой идеей.

Колени ударились о металл. Рёбра будто разошлись внутри. Перед глазами потемнело.

Первый стрелок потянулся к ножу.

Zero вошёл ему в грудь.

Второй успел поднять арбалет.

Огненный меч срезал оружие вместе с пальцами.

Я ударил его рукоятью в лицо и столкнул с площадки.

Бурые спускались по боковой лестнице, закрываясь щитами. Эльфы стреляли из трофейных арбалетов. Зелёные уже исчезли под настилом.

Крот увидел меня.

— Центральный мост! — закричал он. — Убить чужака!

Щитовики развернулись.

Шестеро встали поперёк прохода. За ними двое гномов тащили золотую трубу с широким раструбом.

Гнарл предупреждал о солёном порохе.

Я увидел белый порошок на краях трубы.

— Ложись!

Гномы ударили по запалу.

Из раструба вырвалось облако соли, железной стружки и золотой пыли.

Я закрыл лицо Zero.

Удар сбил меня с ног. Щит бурого за спиной стал похож на решето. Один эльф закричал и упал, прижав ладони к глазам.

А слизни в загонах пришли в бешенство.

Соль обжигала их даже через решётки.

Три огромных тела одновременно ударили в ворота.

— Ещё семь! — донёсся голос Эллари сверху.

Крот повернул первый рычаг.

У дальней клетки поднялась заслонка на ширину ладони.

Зелёная масса просочилась наружу.

Я рванул кольцом энергии за золотую трубу.

Оружие вылетело из рук гномов, ударило щитовиков сзади и повалило двоих.

Бурые пошли вперёд.

Их осталось четверо, но они ударили как один строй. Первый принял молот на щит. Второй врезался плечом в открывшуюся щель. Третий подсёк гнома. Четвёртый добил его сверху.

Я влетел в пролом.

Огненный меч не пробивал вечный сплав сразу. Я не пытался.

Zero бил по замкам.

Меч удерживал швы раскалёнными.

Эльфы стреляли в лица.

Зелёные вылезли из-под настила прямо за спинами щитовиков и перерезали ремни на коленях.

Строй рухнул.

Крот отступил к рычагам.

— Шесть ударов! — крикнула Эллари.

Внизу матка ответила влажным гулом.

Золотые стены дрогнули.

На среднем круге гномы начали сталкивать пленных к кормовым мостам.

Один старый эльф упал.

Надзиратель ударил его обухом кирки.

Эллари отбила по рельсу четыре коротких удара.

Пленники услышали.

Сначала одна цепь натянулась поперёк моста.

Потом вторая.

Сотни эльфов одновременно сели на камень.

Гномы потянули.

Колонна не двинулась.

Надзиратели начали бить первых.

Мэйра изменила ритм.

Три коротких.

Пауза.

Один длинный.

Пленники встали разом и дёрнули общую цепь назад.

Троих гномов сорвало с мостов.

Первый упал в нижний разлом.

Матка поймала его одной из маленьких пастей.

Второй зацепился за ограждение.

Третий повис на цепи рядом с пленниками.

Эльфийская женщина ударила его лбом в лицо.

— Хорошая семья, — сказал один из бурых.

— Это не только семья, — ответил я. — Это начало бунта.

Крот дёрнул второй рычаг.

Заслонка поднялась выше.

Из загона выползла толстая зелёная плеть и обвилась вокруг опоры.

— Ещё пять!

Я бросился к Кроту.

Он выстрелил.

Болт ударил в бок почти в то же место, куда Бранд всадил кирку. Броня задержала наконечник, но удар заставил меня согнуться.

Крот побежал к последнему рычагу.

Маленький зелёный с разорванным ухом вылез из люка перед ним.

— Ты куда?

Крот пнул его в лицо.

Зелёный отлетел, но успел вцепиться в сапог.

Гном упал.

Я притянул рычаг кольцом.

Золотая рукоять выгнулась, но не сломалась.

Крот поднялся на колени и ударил зелёного прикладом.

— Вы все умрёте здесь!

— Уже слышал, — сказал я.

Zero ударил по арбалету.

Крот отпустил оружие и выхватил короткую кирку.

Он был молод.

Быстрее Бранда.

И гораздо сильнее, чем выглядел.

Первый удар прошёл рядом с шеей.

Второй зацепил пластину на груди.

Третий я принял на рукоять огненного меча.

— Бранд дал вам жизнь, — прошипел Крот.

— Бранд дал мне киркой в спину.

— Он защищал своё.

— Ваше «своё» сейчас ест вас снизу.

Крот ударил головой мне в лицо.

Я отступил.

Он бросился к рычагу.

Маленький зелёный снова вцепился в его ногу.

На этот раз Крот поднял кирку для смертельного удара.

Я остановил время.

Мир загустел всего на несколько вдохов.

После Гумбола, двух верхних пожирателей и раны в боку магия отзывалась болью во всём теле. Золотые механизмы продолжали двигаться. Матка в разломе почти не замедлилась.

Но Крот замедлился достаточно.

Я шагнул между ним и зелёным.

Перерубил древко кирки.

Схватил Крота за нагрудник кольцом.

И бросил в сторону открытого загона.

Время вернулось.

Крот ударился спиной о решётку.

Зелёная плеть обвила его по пояс.

— Нет!

Он схватился за прутья.

Пальцы побелели.

Я мог притянуть его обратно.

На мгновение мы встретились глазами.

Он видел кольцо на моей руке.

Я видел рычаг у его локтя.

Крот ударил по нему ладонью.

Кормовые ворота начали подниматься.

Я опустил руку.

Слизень втянул гнома внутрь.

Крик оборвался не сразу.

— Четыре удара! — донеслось сверху.

Я бросился к механизму.

Заслонка уже поднялась на половину.

За ней три огромных слизня давили друг друга, пытаясь выйти первыми.

Зелёные под настилом нашли шестерни.

— Хозяин! Тут три стопора!

— Ломайте все!

— Тогда ворота упадут!

— Именно!

Щитовики снова шли к нам.

Один бурый потерял щит и держал перед собой оторванную дверцу. Другой хромал. Эльфы стреляли последними болтами.

Я вонзил огненный меч в основание рычага.

Золото стало красным.

Zero ударил по оси.

Первый стопор лопнул.

Слизни протиснули пасти в щель.

Костяные пластины заскрежетали о металл.

Второй стопор сорвали зелёные.

Ворота накренились.

Третий заклинило.

— Не выходит! — крикнули снизу.

Один из слизней просунулся наружу по плечи и ударил кислотой.

Бурый закрыл меня дверцей.

Металл зашипел и начал исчезать.

— Три удара!

Я притянул третий стопор кольцом.

Он не двигался.

Слишком много золота.

Слишком много веса.

Щитовики приближались.

Слизень выбирался.

Рычаги продолжали вращаться.

Тогда маленький зелёный с разорванным ухом нырнул под ворота.

— Назад! — крикнул я.

— Я победил главного в прошлый раз!

Он исчез между шестернями.

Секунду ничего не происходило.

Потом изнутри донёсся удар.

Третий стопор вылетел.

Ворота рухнули.

Они перерубили вылезавшего слизня пополам и раздавили две другие пасти за решёткой.

Зелёная масса брызнула через щели.

Маленького зелёного выбросило из механизма. Я поймал его кольцом за пояс и притянул к себе.

Он был весь в слизи, но улыбался.

— Снова главный.

— Снова безусловно.

Эллари ударила по рельсу.

Два длинных.

Первый круг был наш.

На правом краю лагеря Эйра услышала наш удар через всю шахту.

Она не видела, что произошло на центральном мосту.

Только почувствовала, как один из кормовых механизмов внезапно замолчал.

— Николаус успел, — сказала она.

— Или ворота съели его последним, — ответил Тарэн.

— Не успокаивай дочь, — произнесла Мэйра по рельсу с другого конца зала.

— Я пытаюсь быть честным.

— Попробуй после боя.

Эйра с отцом добрались до грузового круга через подвесную площадку.

Под ними стояло не меньше тридцати полных вагонеток. Золото лежало в них горой: слитки, рудные камни, золотая пена в закрытых сосудах и толстые пластины для брони.

Над каждой вагонеткой висела корона Голдо.

Грузовой ритм отбивали четыре огромных молота, соединённых с центральным колесом. Сейчас они молчали. Крот успел приказать отключить круг.

У колеса стояли гномы.

Не шахтёры.

Солдаты.

Тяжёлые кожаные нагрудники были прошиты золотыми нитями. На руках — широкие перчатки. На поясах — короткие топоры и мешки с солью.

Их командир был старше Бранда. Половина бороды у него была седой, а левый глаз закрывала железная пластина с выгравированной короной.

— Дочери Тарэна, — сказал он, узнав сестёр. — Голдо обещал по золотому слитку за каждую живой.

Эйра опустила копьё.

— Подойди и возьми.

— Не обязательно подходить.

Командир поднял руку.

Солдаты бросили мешки в открытые желоба.

Белая соль посыпалась на нижние рельсы.

Из боковых щелей выползли десятки малых слизней.

Они были размером с собаку. Полупрозрачные, быстрые, с маленькими круглыми пастями. Соль обжигала их, заставляя метаться и искать ближайшую добычу.

Ближайшей добычей оказались Эйра и Тарэн.

— Они специально мучают их, — сказал зелёный.

— Чтобы они бросались на всё живое, — ответил Тарэн.

Слизни поднялись по ступеням.

Эйра ударила первого древком.

Острие пробило тело, но не остановило. Тварь обвилась вокруг копья и поползла к её рукам.

Она сорвала золотую пряжку с ремня и бросила в сторону.

Слизень мгновенно отпустил оружие и метнулся за блеском.

— Они всё ещё выбирают золото, — сказала Эйра.

— В этом они похожи на хозяев, — ответил Тарэн.

Гномы пошли в атаку следом за слизнями.

Тарэн встретил первого киркой.

Он шесть лет работал в шахте и не выглядел воином.

Но кирку держал так, как другие держат меч.

Первый удар вошёл под золотую нить нагрудника.

Второй сорвал перчатку.

Третий отправил гнома через ограждение.

Эйра двигалась быстрее отца, хотя раненая нога дрожала. Она не пыталась пробить броню. Подсекала, разворачивала, сбивала солдат с рельсов, а затем заставляла малых слизней видеть на их поясах золото.

Одна тварь вцепилась в бороду гнома.

Другая полезла под нагрудник.

Третья проглотила целый мешок соли и раздулась, пока не лопнула.

Зелёный нырнул под колесо.

— Где стопор грузового ритма? — крикнул он.

— Под вторым барабаном! — ответил Тарэн.

— Тут четыре вторых барабана!

— Тот, на котором нет крови!

— Теперь на всех есть!

Командир с железным глазом бросился к Эйре.

Он был выше других гномов и держал топор двумя руками. Первый удар расколол каменную ступень. Второй срезал половину древка копья.

Эйра отступила.

Раненая нога подвела.

Она упала на колено.

Гном занёс топор.

Тарэн бросил кирку.

Она вошла командиру в спину, но вечный сплав задержал острие.

Гном обернулся.

Эйра вонзила обломок копья в прорезь железной пластины на его глазу.

Командир закричал.

Она толкнула древко глубже.

Тарэн подхватил кирку, ударил по колену и свалил его.

— За шесть лет, — сказал он, — я представлял это лучше.

— Потом переделаешь в памяти, — ответила Эйра.

Они ударили одновременно.

Командир перестал двигаться.

Зелёный высунулся из-под колеса.

— Нашёл!

— Запускай!

— Тут нужен ключ!

Тарэн посмотрел на тело командира.

На поясе висела связка.

Он вытащил ключ и бросил зелёному.

Колесо ожило.

Первый молот поднялся.

Ударил по рельсу.

Глубокий звон прошёл через грузовой круг.

Второй молот подхватил.

Потом третий.

Эйра взяла обломок копья и добавила свой ритм между тяжёлыми ударами.

Грузовой круг заговорил.

Внизу пленники подняли головы.

Второй ритм был наш.

Гнарл ненавидел воду.

Особенно когда вода была золотой, горячей и пахла растворённой кожей.

Промывочный круг занимал левую часть лагеря. По широким каменным желобам текла мутная вода, в которой оседала золотая пыль. Над желобами вращались щётки, крюки и решётки. Внизу работали насосы, способные за несколько минут затопить целый уровень.

Гномы уже перевели их на матку.

Каждый удар поршня гнал вниз новые отходы древней плавильни.

Золотая пена стекала в разлом.

Матка ела.

И росла.

— Прекрасно, — сказал Гнарл. — Мы пришли убить тварь именно тогда, когда её кормят бессмертием.

Два бурых подняли щиты.

Из-за насосов выстрелили гномы.

Болты ударили по железу.

Красные ушли на стены и начали спускаться к трубам.

Гнарл поднял жезл.

Камень пола выгнулся, закрывая проход.

Первая золотая труба лопнула.

Пена хлынула на гномов.

Их броня стала светиться.

— Не трогать пену! — крикнул демон. — Если хотите стать вечными, найдите менее липкий способ!

Один красный уже наступил в золотую лужу.

Нога прилипла.

Броня на коже начала затвердевать.

Второй красный схватил его за рога и выдернул. Половина сапога осталась в пене.

— Я почти стал красивым, — пожаловался первый.

— Для начала стань живым, — ответил Гнарл.

Начальник насосов вышел из-за центрального поршня.

На нём не было тяжёлой брони. Только кожаный фартук, золотые очки и два длинных ключа, похожих на серпы.

— Остановить промывку нельзя, — сказал он. — Матка проглотит нижние жилы и уйдёт к крепости.

— Тогда зачем вы её кормите?

— Чтобы держать здесь.

— Вы держите пожар, подбрасывая в него дом?

— Дом можно построить снова.

Гном посмотрел на бурых и красных.

— Рабочих тоже.

Гнарл оскалился.

— Вот теперь я перестал переживать, что придётся убить тебя без причины.

Начальник насоса свёл ключи.

Из пола вырвались две струи кипящей воды.

Первого бурого отбросило к стене.

Щит стал красным.

Второй закрыл Гнарла, но вода обогнула железо по желобу и ударила снизу.

Демон поднял каменную ступень.

Поток разошёлся.

Красные прыгнули на начальника.

Он ударил серпами по трубам.

Пар взорвался между ними.

Один красный исчез в белом облаке.

Когда пар рассеялся, он лежал на полу, кожа была обожжена почти до чёрного.

Гнарл увидел это.

И перестал шутить.

Каменная рука выросла из стены и схватила начальника насосов за пояс.

Гном перерубил пальцы серпом.

Вторая рука поймала его за ногу.

Третья ударила лицом о поршень.

— Хозяин любит сложные планы, — сказал Гнарл. — Я предпочитаю, когда враг находится между камнем и ещё большим камнем.

Начальник попытался подняться.

Бурый наступил ему на спину.

Красный вырвал первый ключ.

Второй ключ выпал в желоб.

Гнарл поймал его каменной ладонью до того, как воду унесло вниз.

— Куда вставлять?

Из-за насоса ответил эльфийский голос.

— В чёрный замок под главным поршнем!

Гнарл повернулся.

За металлической решёткой стояли рабочие промывочного круга. Эльфы, люди и несколько гномов без оружия. Их шеи соединяла общая цепь.

— Кто сказал?

Из толпы вышла старая эльфийка.

— Я вела промывку до того, как Голдо забрал мой лес.

— Что будет, если повернуть оба ключа?

— Насосы пойдут обратно.

— И что они потянут?

Она посмотрела вниз, на матку.

— Всё, что она успела проглотить через кормовые каналы.

Гнарл улыбнулся.

— Наконец-то механизм с хорошими намерениями.

— Он разорвёт трубы.

— Тем лучше.

— И может затопить лагерь.

— Намерения снова испортились.

Он вставил ключи.

Но не повернул.

— Сначала ритм.

Старая эльфийка подняла цепь.

Рабочие промывочного круга начали отбивать по решётке восемь коротких ударов.

Гнарл подхватил жезлом.

Бурые ударили щитами.

Красные — когтями по трубам.

Промывочный круг заговорил.

Третий ритм был наш.

Эллари услышала все три.

Рабский круг бил вокруг неё сотнями цепей.

Грузовые молоты отвечали справа.

Промывочные насосы грохотали слева.

Три разных голоса.

Три разных раны одной шахты.

И один длинный удар, который должен был совпасть.

— Готовы! — крикнула она.

Мэйра повторила сигнал.

Сотни пленников передали его дальше.

По мостам.

По клеткам.

По ошейникам.

До самых нижних ворот.

Гномы поняли, что происходит.

Надзиратели бросились к управляющим колёсам.

Стрелки начали стрелять по тем, кто отбивал ритм.

Один болт вошёл в плечо Мэйры.

Она даже не сбилась.

Второй убил молодого эльфа рядом.

Его цепь выпала из рук.

Женщина за ним подхватила звено и продолжила.

Эллари вела счёт.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Она подняла крюк.

На другом конце лагеря Эйра подняла обломок копья.

Гнарл поднял жезл.

— Сейчас!

Длинный удар прошёл через всю Золотую шахту.

На мгновение замолчали даже механизмы.

Потом сотни ошейников щёлкнули одновременно.

Чёрные замки раскрылись.

Медные нити упали на камень.

Пленники замерли, не веря, что боль исчезла.

Первым двинулся старый эльф, которого гномы били на мосту.

Он поднял свою цепь.

Обернул вокруг шеи надзирателя.

И потянул.

Нижний лагерь взорвался бунтом.

Эльфы больше не сидели.

Они бросались на гномов голыми руками, кирками, обломками цепей и снятыми ошейниками.

Люди вырывали болты из тел и использовали как ножи.

Пленённые гномы-шахтёры били солдат Голдо молотами.

Мосты качались.

Клетки открывались.

Надзирателей сбрасывали в разлом.

Но освобождение разбудило логово.

Матка поднялась.

Её спина оторвалась от дна разлома.

Золотые острова на чёрно-зелёной плоти раскрылись, как веки.

Под каждым находилась новая пасть.

Десятки ртов заговорили голосами тех, кого она съела.

— Помогите.

— Я жив.

— Не уходите.

— Мама.

— Воды.

Голоса шли одновременно.

Некоторые были детскими.

Некоторые гномьими.

Некоторые принадлежали людям, умершим много лет назад.

Мэйра побледнела.

— Не слушайте, — сказала она.

Одна пасть произнесла её голосом:

— Эйра.

Другая — голосом Тарэна:

— Эллари.

Сёстры не обернулись.

Матка ударила телом по опорам.

Первый нижний мост разломился.

Пленники посыпались вниз.

Эллари бросила крюк.

Он зацепился за общую цепь. Эйра схватила сестру за пояс. Тарэн и Мэйра удержали обеих. Освобождённые эльфы вытянули тех, кто повис над разломом.

Три огромных слизня вырвались из соседних загонов.

И тогда я понял, что освобождение было только первым шагом.

Теперь вся шахта должна была выжить.

Одноглазый ждал, пока храп Брума изменится.

После королевской варки гном сначала храпел тяжело, будто в груди работала кузнечная меха.

Потом золотой свет под кожей начал гаснуть.

Храп стал тише.

Кулаки разжались.

Голова сползла набок.

Одноглазый лежал в рудном стоке и смотрел через решётку.

Каждый вдох отдавался болью в сломанных рёбрах. Нос распух. Правая кисть, на которую наступил Брум, почти не сгибалась. Левой руки не было вовсе.

В другом состоянии он бы ушёл.

Но за стеной крепости Голдо находился Камень Воскрешения.

А на поясе спящего ключника висели три связки.

Одноглазый вытащил нож зубами.

Поддел им ржавый болт решётки.

Первый не двигался.

Второй тоже.

Третий поддался.

Он работал медленно, не издавая звука.

Снаружи проходили рабочие. Никто не смотрел на спящего Брума. Один гном даже остановился, снял с себя плащ и накрыл ключнику ноги.

— Опять набрался, — пробормотал он.

Брум не ответил.

Одноглазый вынул последний болт.

Решётка опустилась ему на плечо.

Он выполз из стока.

Вода стекала с плаща. Кровь с лица капала на медные плиты.

Брум сидел в трёх шагах.

Фляга лежала рядом.

Ключи висели открыто.

Слишком открыто.

Одноглазый замер.

В первый раз он недооценил пиво.

Во второй не собирался недооценивать гнома.

Он бросил к стене маленький камень.

Звук прокатился по проходу.

Брум продолжил храпеть.

Одноглазый кинул второй.

Камень ударил по фляге.

Гном не пошевелился.

Тогда бывший рыцарь подполз ближе.

Коснулся первой связки ножом.

Медные зубья тихо звякнули.

Храп не изменился.

Он перерезал первый ремешок.

Поймал ключи прежде, чем они упали.

Вторая связка была привязана к поясу золотой проволокой.

Одноглазый начал пилить.

Проволока оказалась мягкой.

Слишком мягкой.

Она разошлась от одного движения.

Третья связка вообще висела на незапертом кольце.

Одноглазый снял её.

Брум сидел неподвижно.

Бывший рыцарь отступил к стоку.

Три связки тянули карман вниз.

Он уже почти скрылся за трубами, когда Брум перестал храпеть.

Одноглазый замер.

Гном не открыл глаз.

Только произнёс:

— Тихо работаешь.

Одноглазый выхватил нож.

Брум снова захрапел.

Один долгий вдох.

Второй.

Третий.

Ни один мускул на его лице не дрогнул.

Одноглазый ждал.

Потом ушёл.

Он выбрал вентиляционный ход, который вёл к наружной стене, и только там позволил себе посмотреть на ключи.

На первой связке висел каменный ключ.

На второй — медный и весовой.

На третьей — пивной, кровный и маленький золотой зубец без имени.

Шесть.

Не семь.

Огненного ключа не было.

Одноглазый сжал зубы.

Он украл почти всё.

Но «почти» перед дверью Голдо означало ничего.

Сзади раздалась песня.

Тихая.

Пьяная.

Про золото, которое плохо лежит.

И про вора, который хорошо бежит.

Одноглазый обернулся.

Проход был пуст.

Песня звучала из медных труб.

Он посмотрел на связки.

На каждом ключе проступила тонкая капля золотого пива.

Капли стекли вниз и упали на камень.

Одна за другой.

След.

Одноглазый вытер ключи плащом.

Капли появились снова.

Брум не просто позволил украсть связки.

Он пометил их.

В дальнем конце тоннеля что-то тяжёлое ударило по стене.

— В следующий раз приходи с кружкой! — прокричал знакомый голос.

Одноглазый побежал.

Слева опустилась решётка.

Справа открылся паровой клапан.

Позади погасли лампы.

Брум знал крепость лучше любого стража.

Знал все короткие проходы.

Все стоки.

Все трубы.

И теперь не собирался звать помощь.

Ему не нужны были солдаты.

Он сам дал вору ключи.

Сам выбрал место охоты.

И хотел насладиться каждым шагом до смерти Одноглазого.

Бывший рыцарь понял это, когда впереди захлопнулась третья дверь.

Впервые за долгое время добычей был он.

В нижнем лагере началась война сразу на трёх уровнях.

Освобождённые эльфы дрались с гномами.

Гномы дрались с нами.

Слизни жрали всех, до кого могли дотянуться.

Матка жрала саму шахту.

Один из огромных пожирателей бросился на средний мост.

Его тело было прозрачнее, чем у верхних тварей. Внутри плавали золотые балки, доспехи и десятки человеческих костей. Он не имел одной пасти. Три воронки открывались на передней части и двигались независимо.