Adam Neiro
Пока они были взрослыми

Глава

ПОКА ОНИ БЫЛИ ВЗРОСЛЫМИ

роман

— • —

«Я тогда верила взрослым, потому что думала,

что взрослые знают, как правильно».

СОДЕРЖАНИЕ

1. Ключ

2. Девочка на фотографии

3. Если он ещё жив

4. Человек, который не вернулся

5. Письмо, которое опоздало

6. Встреча, которой не было

7. То, что мы унаследовали

8. Что люди скажут

9. Если любишь — поймёшь

10. Долг

11. Кому ты обязан своей жизнью

12. То, чего мы не передадим

13. Когда родителей больше нет

14. Что остаётся в семье

15. Когда ты сам стал взрослым

16. Пока они были взрослыми

ГЛАВА 1

КЛЮЧ

После похорон в квартире всегда слишком тихо.

Не та тишина, которая бывает ночью, когда дом спит, а другая — окончательная, будто комнаты уже поняли то, чего ты ещё не успел принять. В прихожей стояли мамины тапочки, на крючке висела лёгкая куртка, которую она надевала «только до магазина», на кухне осталась чашка с коричневым следом от чая. Всё было на своих местах, и именно поэтому казалось неправильным.

Ты закрыл дверь на два оборота и несколько секунд просто держал ключ в руке.

Всю жизнь этот ключ означал: можно войти. Позвонить в дверь, услышать из глубины квартиры: «Открыто», хотя было не открыто. Поймать запах еды ещё в коридоре. Услышать: «Ты поел?» раньше, чем «Как дела?». Теперь ключ открывал помещение, в котором никто не ждал.

После похорон родственники предлагали помочь разобрать вещи. Ты отказался. Тогда это казалось правильным. Мамины вещи не должны были превращаться в общий субботник, где один складывает платья в мешки, другой перебирает посуду, третий спрашивает, кому нужен старый сервиз. Ты сказал, что справишься сам.

Теперь, стоя посреди комнаты, ты уже не был в этом уверен.

Начал с простого: документы. Так легче. Бумаги не пахнут человеком, их можно рассортировать на «нужно», «не нужно», «пока оставить». В шкафу нашлась знакомая папка с квитанциями, гарантийными талонами, медицинскими выписками. Некоторые бумаги мать хранила по пятнадцать лет. Ты хотел усмехнуться — и сразу вспомнил, сколько скриншотов чеков лежит у тебя в телефоне «на всякий случай».

В нижнем отделении шкафа стояла металлическая коробка.

Ты видел её раньше. В детстве там, кажется, лежали нитки, пуговицы и какие-то старые фотографии. Потом коробка исчезла из поля зрения, и ты не вспоминал о ней десятилетиями.

Замка не было.

Внутри лежали письма, перевязанные выцветшей лентой, несколько документов и фотография.

Сначала именно фотография.

Молодая мама — настолько молодая, что ты не сразу узнаёшь её. Волосы собраны иначе, лицо почти без той усталой собранности, с которой ты привык её помнить. На руках у неё новорождённый ребёнок. Рядом на обороте карандашом написана дата.

Ты считаешь дважды.

За девять лет до твоего рождения.

Ребёнок — Лена.

Тётя Лена.

Мамина младшая сестра.

Ты ещё раз смотришь на лицо матери. На то, как она держит ребёнка — не просто для фотографии. Руки слишком привычно поддерживают голову, щёка почти касается детского лба. В этом жесте есть что-то, что неприятно узнаётся телом раньше, чем разум успевает подобрать объяснение.

Следующий документ объяснение даёт.

Свидетельство о рождении старого образца. Имя Лены. Дата совпадает.

Строка «мать».

Имя твоей матери.

Ты садишься прямо на пол перед шкафом.

Первой мыслью почему-то становится не «этого не может быть», а совершенно бытовое: значит, бабушка не была её матерью.

Потом приходит остальное.

Мама была матерью Лены.

Лена — не твоя тётя.

Лена — твоя сестра.

Старшая.

Очень старшая, настолько, что все семейные роли успели затвердеть и стать естественными. Ты вспоминаешь, как в детстве она приходила на праздники, как спорила с мамой на кухне, как мама говорила ей: «Ты опять всё оставила на последний день», — тем самым тоном, каким старшая сестра говорит младшей. Вспоминаешь бабушку, которая звала Лену дочкой. Вспоминаешь себя, уверенного в простейшей геометрии семьи: вот мама, вот папа, вот бабушка, вот тётя Лена.

Геометрия складывается заново — и от этого кружится голова.

Под документом лежит конверт с твоим именем.

Почерк матери.

Ты не открываешь его сразу. Сидишь и смотришь. Есть странная детская надежда: пока конверт закрыт, происходящее ещё можно объяснить ошибкой, совпадением, чужими бумагами. Но имя Лены не чужое. Имя матери не чужое. Дата не ошибается.

Ты вскрываешь конверт ножом для бумаги, который лежит там же.

«Если ты это читаешь, значит, я не сказала сама».

Первая строка раздражает.

Ты читаешь дальше.

Мать пишет, что забеременела в девятнадцать. Что отец ребёнка, Виктор, был в армии. Что бабушка считала беременность катастрофой: учёба, жильё, деньги, разговоры. Что дед кричал. Что всё решалось быстро, будто речь шла не о будущем человеке, а о задаче, которую нужно срочно убрать со стола.

«Мама предложила оформить Лену на себя. Сначала — временно. Пока я закончу учёбу. Пока Виктор вернётся. Пока всё успокоится».

Ниже строчка, которую ты потом будешь помнить дословно:

«Я тогда верила взрослым, потому что думала, что взрослые знают, как правильно».

Ты перечитываешь.

В девятнадцать твоя мать уже была матерью, но всё ещё считала взрослыми других.

«Я согласилась. До сих пор не знаю, потому что поверила или потому что испугалась».

Ты кладёшь лист, встаёшь, идёшь на кухню. Наливаешь воду. Не пьёшь. Возвращаешься.

Мать пишет, что решение, которое обещали сделать временным, очень быстро стало постоянным. Бабушка вставала к Лене по ночам, лечила, кормила, носила на руках. Лена начала говорить и назвала её мамой. Дед, который сначала требовал «решить проблему», неожиданно привязался к ребёнку сильнее всех. А сама мать осталась рядом — как старшая сестра.

«Самое страшное началось потом. Когда стало поздно сказать легко».

Эта фраза кажется тебе удобной. Почти раздражающе удобной.

Когда именно стало поздно?

В два года?

В пять?

В десять?

В шестнадцать?

В тридцать?

Ты продолжаешь читать.

Отец знал. Твой отец. До свадьбы.

Мать пишет, что рассказала ему, потому что не могла начинать жизнь с ним на прямой лжи. Он долго молчал, потом спросил:

— Ты её любишь?

— Да.

— Тогда в чём вопрос?

Так просто.

Ты узнаёшь отца в этой реплике почти физически. Он умел иногда одним предложением закрыть то, вокруг чего другие строили долгий спор.

Но в письме есть продолжение. Мать попросила его не вмешиваться. Сказала, что всё это уже устроено, что Лена считает бабушку матерью и ломать её жизнь нельзя. Отец согласился.

«Теперь я думаю, что этим тоже сделала его частью нашего молчания».

Дальше мать просит тебя не делать то, что в семье делали слишком часто: не принимать решение за Лену, пока не узнаешь, что она уже знает.

Не рассказывать автоматически.

Не уничтожать документы.

Сначала спросить.

Ты закрываешь письмо.

За окном темнеет. В соседнем доме зажигаются окна. Кто-то готовит ужин, кто-то ругается на ребёнка, кто-то включает телевизор. Обычная жизнь продолжает идти с оскорбительной нормальностью.

Телефон лежит рядом.

Ты открываешь переписку с Леной.

Пишешь: «Нашёл мамины вещи».

Долго ничего.

Потом появляются три точки.

Исчезают.

Появляются снова.

Ответ приходит короткий:

«Ты нашёл коробку?»

Ты смотришь на экран и впервые понимаешь, что главная неожиданность вечера не в том, что ты узнал тайну.

Главная неожиданность в том, что Лена, похоже, давно живёт внутри неё.