Нэтти Глэйр
Хочу тебя. Ненавижу

Глава 1. Арс

Хочет меня? Получит! И тогда точно вылетит отсюда к чертям…

***

Своя кровь на вкус всегда паршивая, но сейчас эта срань хотя бы доказывает, что я ещё дышу.

Ночь. Дождь хлещет по визору с такой злостью, словно пытается вбить мне мозги обратно в череп. Будто на ринге было мало. Во рту – химозная дрянь: смесь слюны, горечи и железа.

Запястья под кожаными перчатками гудят тупой болью. Прямой правый прошёл неплохо – тому мудаку в клетке челюсть я, считай, вправил по-новому, но сам словил пару тяжёлых подач в рёбра. И знаете что? Это блядски великолепно. Физическая боль – понятная штука. Она осязаемая. В отличие от того дерьма, что ждёт меня в доме отца.

Я кручу ручку газа, и двухсотсильный сукин сын подо мной взрывается низким рыком, от которого вибрируют яйца и позвоночник. Спидометр жрёт цифры: девяносто, сто десять, сто сорок… Сиэтл за границами шлема плавится в грязную размытую жижу из фар, мокрого асфальта и отражений зданий. Город захлёбывается водой, и я вместе с ним.

Отец, наверное, уже втискивает свои идеальные полсотни лет в махровый халат, потягивает свой ебаный двадцатилетний скотч и думает, что жизнь удалась. Ещё бы. У него теперь есть Милана.

Сука. Одно это имя на языке горчит сильнее, чем разбитая губа.

Мне бы сейчас повернуть к порту. Выжать из мотора всё, что есть, и въехать на полном ходу в какой-нибудь ржавый контейнер – лишь бы не возвращаться в этот тошнотворно раскошный склеп. Лучше ещё десять раундов в клетке. Лучше пусть тот хмырь со сломанным носом выбьет из меня последние мозги. Что угодно, только не видеть, как эта стерва расхаживает по нашему дому с видом хозяйки, ластится перед стариком и вытягивает из него чек за чеком.

Она думает, что сыграла тонко. Думает, я не вижу, что она за дрянь. Взрослая, независимая. А по сути – хитрая охотница за деньгами.

Только я таких читаю как открытую книгу. Аналитика – моя работа, и эту математику я решил с первой же секунды.

Зарывшись в мыслях, чуть не пролетаю поворот на особняк. Зажимаю тормоз, заднее колесо ведёт на скользкой разметке, но я удерживаю байк на грани. Сердце колотится где-то в горле – ритмично, тяжело, агрессивно. Я зол. Как же я зол.

Заезжаю на территорию. Автоматика бесшумно отводит ворота. Верхние этажи дома тонут в темноте, зато внизу, в гостиной и столовой, горит мягкий свет.

Она ещё не спит. Опять здесь.

Глушу мотор. В наступившей тишине слышно только, как потрескивает остывающий глушитель, да лупят по шлему капли. Срываю с головы защитную скорлупку и делаю жадный глоток сырого, промокшего воздуха. Сбитые костяшки на правой руке саднит, стоит сжать кулак.

Ну что, погнали на второй раунд, Милана. Посмотрим, на сколько тебя хватит сегодня.

Всё началось две недели назад, когда отец притащил эту алчную стерву в дом.

Я таких просчитываю на раз-два. Очередной выкидыш русской глубинки, который пытается зацепиться зубами за Штаты, потому что на родине её ждёт разве что съёмная однушка и пиво по пятницам. Ни кола ни двора, за душой – полный голяк. Зато в арсенале главное оружие: рабочий передок, подвешенный язык и умение вовремя включить притворство на полную.

Похотливая, продуманная тварь.

Я помню тот первый вечер. Она стояла в нашей гостиной, разглядывала лепнину и отцовскую коллекцию картин, а потом повернулась и упёрлась взглядом в меня. И я, мать твою, своими глазами видел, как у неё внутри щёлкнул этот блядский тумблер. Чуть слюну не пустила. Глаза вспыхнули хищным, сучьим блеском – тем самым, каким баба смотрит не на стареющий чек на ножках, а на молодое мясо.

Она трётся с моим стариком, заглядывает ему в рот, стелет перед ним шёлком, а сама, сука, захлёбывается мыслью про горячее тело и твёрдый член. Увидела меня – и потекла на месте. Я кожей чувствовал, как её грязный, липкий взгляд сканирует мои кубики пресса и татуировки.

Я отлично знаю, какое впечатление произвожу на баб. Мне не нужно напрягаться, чтобы они прыгали в постель. Но ты же, блядь, пришла к моему отцу! Строишь из себя правильную, зрелую женщину для Николаса Романова!

И от этой её фальши, от дикого, паскудного контраста между тем, кем она пытается казаться перед стариком, и тем, как смотрит на меня, во рту становилось тошнотворно сухо.

Я толкаю тяжёлую дубовую дверь и шаг за шагом вваливаюсь в дом. Внутри тихо. Рывком срываю с себя промокшую кожаную куртку и с размаху швыряю её на диван в холле.

Милана на кухне. Стоит у острова в обычных джинсах и вытянутой футболке – никакой укладки, никакой косметики, вообще без того глянцевого лоска, в котором обычно круглосуточно дефилируют избранницы отца. И эта её показная «простота» бесит меня сильнее всего. Пускает пыль в глаза. Играет в домашнюю и уютную.

Я игнорирую её присутствие и прохожу к холодильнику за водой. Достаю бутылку, скручиваю пробку.

– Арсен? Господи, что случилось? – её голос звучит сбоку, и я чувствую, как она подходит ближе.

Она распахивает свои ореховые глаза, глядя прямо на мою рассечённую губу и набрякшую ссадину на скуле. Без лишних слов быстро достаёт из морозильника лёд, оборачивает его кухонным полотенцем.

Хочет казаться заботливой? Сердобольную мамочку включила? Ага, блядь, меня на эту дешёвую херню не купишь.

Милана делает шаг и тянет руку к моему лицу:

– На, приложи, пока не раздуло…

И я вижу, как на её запястье вспыхивает знакомый золотой блеск.

Время вокруг меня просто рушится. Воздух из лёгких выбивает, будто я снова словил хук.

Тонкое плетение. Маленький аккуратный камушек…

Это браслет моей матери.

Что, блядь?! Отец подарил ей браслет моей мамы? Или эта тварь сама вытащила его из сейфа?! Никто. Слышите, никто, чёрт возьми, не смеет трогать то, что принадлежало моей маме!

Глава 2. Арс

Мне было восемь, когда палата матери окончательно пропиталась въедливым запахом антисептика, застоявшейся больничной пыли и чего-то неизбежного.

Я сидел на краю неудобного стула, вцепившись обеими руками в её сухую, почти прозрачную ладонь, и изо всех сил пытался передать ей хоть каплю собственного тепла. Её пальцы были холодными, как застывший ноябрьский лёд, а кожа казалась тонкой и обескровленной, будто старый пергамент. На запястье болтался тот самый золотой браслет – изящное плетение с маленьким камушком, который ловил блёклые отблески люминесцентных ламп. Слишком яркий, слишком неуместный на её истощавшей руке – но мама никогда его не снимала. Не эксклюзив. Не самое дорогое украшение. Ценность в нём была совсем другого рода. Отец подарил его ещё когда они жили в России – молодые, амбициозные, с целой жизнью впереди.

– Арс… – прошептала она. – Посмотри на меня, родной.

Я смотрел. Смотрел и глотал жгучие, солёные слёзы, которые резали горло, но намертво сжимал челюсти, потому что знал: мужики не плачут. Отец всегда так говорил.

Только самого отца рядом не было.

Приборы монотонно и равнодушно отсчитывали секунды её уходящего дыхания. За окном шёл унылый, серый дождь, пиликали сирены скорых, а в этой стерильной коробке рушился весь мой мир. Мама уходила прямо у меня из-под пальцев, выскальзывала, как речной песок, а Николас Романов решал «критически важные вопросы компании». У него был совет директоров. У него была закрывающаяся сделка. У него всегда находились сотни блядских причин, чтобы быть где угодно, но только не рядом с умирающей женой.

Я держал её руку до последнего удара пульса. До того самого момента, когда тонкая линия на мониторе вытянулась в один непрерывный, визгливый писк, а пальцы матери обмякли совсем и стали чужими. Я выл в её прохладную ладонь, не отдавая санитарам, пока меня не оторвали от кровати силой.

Отец приехал через два часа. В безупречном костюме, с идеально уложенными волосами, пахнущий дорогим парфюмом и властью. Он просто стоял и молчал. Ни одной слезы. Ни единой судороги на лице. Аналитик, блядь. Бизнесмен, принимающий неизбежные убытки.

В тот день я поклялся себе в двух вещах: никогда не быть похожим на него и никому не позволить забрать или измазать то малое, что от неё осталось.

И вот сейчас, спустя семнадцать лет, я стою на этой чёртовой кухне, и всё моё существо сводит конвульсивной ненавистью.

Потому что на запястье Миланы Барабаш – этой расчётливой дряни, которая без мыла влезла в наши жизни – был мамин браслет.

Зрение затягивает кровавой мутью. Воздух застревает в горле острым колом.

– Сними, – голосом, в котором не осталось ничего человеческого, выдавливаю я, шаг за шагом надвигаясь на неё. – Сними эту вещь. Прямо сейчас.

Я делаю шаг вперёд, сокращая расстояние до опасного минимума. Дыхание тяжёлое, рваное, во рту до сих пор держится отчётливый привкус крови с ринга. Над плитой горит единственная лампа – узкий жёлтый конус света, в котором мы оба стоим слишком близко друг к другу, а остальная кухня тонет в полумгле.

Милана не отпрянула. Лишь чуть вскинула подбородок, встречая мой напор абсолютно непроницаемым взглядом. Ни тени страха, ни единого намёка на вину. Никаких попыток сгладить угол. И эта её отстранённость бесит меня до искр из глаз.

– Сними, – повторил я, нависая над ней всей массой. – Откуда он у тебя? Отец из сейфа достал? Или сама уже научилась замки вскрывать?

Милана медленно опускает взгляд на своё запястье. Её пальцы сжимаются.

– Это моё, – отрезает она, как-то уж слишком спокойно.

И точка. Никаких оправданий. Никаких объяснений. Ни слова о том, откуда он у неё, кто ей его дал.

У меня внутри разом взрывается спёртый воздух, будто лёгкие не выдержали давления. Сука. Какая же отточенная, надменная, наглая тварь. Смотрит мне в лицо, встаёт в позу и считает, что может просто закрыть тему одной фразой!

– Твоё? – я выдавливаю из себя смешок, делая ещё шаг вплотную, так что между нашими лицами остаются считанные сантиметры. – Ты совсем страх потеряла, Барабаш? Снимай. Или я сорву его прямо сейчас вместе с твоей шкурой.

Только я заношу руку, чтобы вмять эту дрянь в кухонный остров, как за спиной раздаётся тяжёлый, уверенный шаг.

– Арсен? Что здесь происходит?

Голос отца. Спокойный, глубокий, с той самой властной хрипотцой, от которой у его подчинённых поджимаются хвосты.

Я замираю, так и не коснувшись её кожи. Милана даже не шелохнулась, лишь чуть перевела взгляд мне за плечо.

Отец входит на кухню. В домашнем брючном костюме, свежий, собранный, словно сейчас не три часа ночи. Скользит быстрым, цепким взглядом по моей пробитой губе, по сбитым костяшкам, а затем сразу – на Милану. В его глазах мгновенно вспыхивает эта грёбаная, неуклюжая тревога.

– Ты в порядке? Он тебя не тронул?

Сука. Меня аж подбрасывает изнутри. В груди всё вспыхивает таким адским пламенем, что преисподняя показалась бы Антарктидой.

Ты смотри-ка, поспешил! Прибежал! Как чувствовал, что его драгоценной пассии что-то угрожает. Нашёлся долбаный спаситель!

Перед глазами белой вспышкой встаёт та самая больничная палата. Серый дождь за окном. Непрерывный писк монитора. Холодные пальцы матери, из которых выходила жизнь, и пустой, блядь, проём двери. Тогда у него были «важные дела». Тогда у него не было времени приехать, чтобы просто поддержать.

А ради этой хищницы, которая без году неделя в нашем доме, он подорвался за секунду!

– В полном порядке, Николас, – тихо, но абсолютно ровно отвечает Милана, слегка уводя руку с браслетом за спину. – Арсен просто зашёл выпить воды. И уходит.

Она ещё и защищает меня? Или просто боится, что я прямо сейчас вскрою перед стариком всю её гнилую суть?

Я поворачиваюсь к отцу. Челюсти сжаты так, что зубы трещат.

– Надо же, какими судьбами, папа, – я выдавливаю из себя ядовитую, оскаленную улыбку, глядя ему прямо в глаза. – Быстро же ты являешься на помощь, когда дело касается твоей новой бабы. Жаль, семнадцать лет назад у тебя скорость реакций была пониже.

Жду крика. Жду, что старик включит своего привычного «хозяина жизни», начнёт качать права и орать, что я не смею так разговаривать в его доме. Я готов к этой драке. Я блядски жажду её. Мне нужно спустить этот ядовитый ртутный пар, который разрывает грудь.

Но Николас молчит несколько бесконечных секунд. Взгляд отца – обычно цепкий, тяжёлый, аналитический – на мгновение теряет свою жёсткую фокусировку. В нём проскальзывает что-то непонятное.

– Ты прав, – произносит он. Тихо. Без капли гнева.

Голос его звучит так, будто ему тяжело проталкивать эти слова через горло.

– Я опоздал тогда, Арс. И если тебе от этого станет хоть немного легче… я не простил себя за это до сих пор.

Воздух в кухне замирает, превращаясь в густой, невидимый кисель.

Меня будто обухом по голове оглушает. Кулаки, сжатые до белых костяшек, бессознательно разжимаются. Я стоял, заряженный на тотальное уничтожение, готовый разнести здесь всё к чёртовой матери, а отец просто… взял и убрал щиты. Вылил на меня этот покаянный елей.

Он не оправдывается. Не спорит. Он просто признаёт, что проебал самый важный момент в жизни.

Милана по-прежнему стоит у края острова – тонкая, гордая, с этими своими странными, ореховыми глазами, в которых нет привычного женского испуга. Она не смотрит на Николаса с жалостью, не бросается его утешать. Она смотрит на меня. И в её взгляде нет торжества. Там лежит что-то страшное – понимание? Будто она просчитала всё устройство моей разбитой башки в одно мгновение.

И от этого меня накрывает ещё большей тошнотой.

Играет. Защищает меня перед ним, чтобы выглядеть святой? Или просто показывает, кто здесь контролирует ситуацию?

– Пошёл ты, – выдавливаю я сквозь сжатые зубы, глядя прямо в глаза отцу.

Разворачиваюсь на пятках и шаг за шагом ухожу из этой душной кухни, на ходу сжимая и разжимая травмированную кисть.