Путь Великого Хана

ПРОЛОГ

У костра

Ночь над степью — особенная. Она не такая, как ночь в городе. В городе темнота — это просто отсутствие света. Здесь — темнота живая. Она дышит. Она смотрит на тебя так же внимательно, как ты смотришь на неё. Я сижу у костра уже давно. Огонь маленький — только чтобы видеть руки. Трава вокруг давно легла спать. Где-то далеко — лошадь. Больше ничего.

Я думаю о том, зачем пишу эту книгу. Не для того, чтобы учить. Учителей хватает. Их слишком много — и большинство из них никогда не падали достаточно низко, чтобы знать, о чём говорят. Не для того, чтобы произвести впечатление. Время, когда мне было важно впечатление, давно прошло. Я пишу, потому что однажды сын спросил меня:

«Папа. Что ты понял о жизни?»

Я открыл рот — и закрыл. Не потому, что не знал, что ответить. А потому что понял: ответ слишком длинный для одного разговора. Слишком живой, чтобы уместить его в слова за ужином. Эта книга — мой ответ. Не инструкция. Не список правил. Не очередной манифест о том, каким должен быть мужчина. Это путь. Мой путь. С ошибками, которых я не планировал. С потерями, которых не ждал. С людьми, которые меня изменили — не потому, что хотели изменить. А потому что были честны.

Если в этом пути ты узнаешь себя — значит, мы с тобой одной породы. Значит, степь нас обоих сделала. Садись ближе к огню. Я расскажу тебе всё.

— Великий Хан

ГЛАВА 1

Отец

Первое, чему меня научил отец, — падать. Конечно, тогда я этого не понимал. Мне было восемь. В том возрасте отец кажется тебе человеком, который знает ответы на все вопросы. Ты ещё не замечаешь его седых волос. Не знаешь, сколько раз он ошибался. Не думаешь о том, чего он боится по ночам. Для тебя он просто отец.

Мой говорил мало. Я даже завидовал другим мальчишкам. Их отцы смеялись громко, хлопали сыновей по плечу, хвалили при соседях. Мой мог посмотреть на меня — и всё. Иногда я ненавидел этот взгляд. Теперь скучаю по нему.

В то утро он разбудил меня раньше обычного.

— Одевайся.

— Куда?

— Увидишь.

На улице ещё было холодно. Над степью только появлялся свет, трава была мокрой, а дыхание лошадей превращалось в белый пар. У загона стояла рыжая кобыла. Для взрослого — обычная лошадь. Для восьмилетнего мальчика — гора. Я остановился. Отец прошёл дальше.

— Садись.

Я посмотрел на него, потом на лошадь.

— Она большая.

— Я вижу.

— Я могу упасть.

Тогда он посмотрел прямо на меня.

— Можешь.

Вот и весь разговор. Я полез наверх. Не прошло и минуты. Кобыла резко дёрнулась, мир перевернулся, и через мгновение я уже лежал на земле. Сначала я даже не понял, что произошло. Потом пришла боль. Локоть горел. Колено ныло. Во рту была пыль. Но больше всего меня волновало другое. Я ждал отца. Сейчас подойдёт. Поднимет. Отряхнёт.

Скажет: «Ничего страшного». Я повернул голову. Он стоял в нескольких шагах от меня. И не двигался.

— Папа…

Он молчал. Мне стало обидно. Наверное, впервые в жизни я действительно разозлился на него. Я хотел, чтобы он помог. А он просто смотрел. Тогда я упёрся ладонями в землю и поднялся сам. Сначала на одно колено. Потом на ноги. Рука была содрана. На штанах — грязь. Я посмотрел на отца. Он едва заметно кивнул.

— Ещё раз.

Я не хотел. Но снова подошёл к лошади. Вечером мы сидели у огня. Я всё ещё был зол. Отец это понимал.