марат

басыров

чемпионат

© М. Р. Басыров, наследники, 2026

© К. В. Рябов, предисловие, 2026

© ИД «Городец», 2026

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

@ Электронная версия книги подготовлена ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

кирилл рябов
предисловие

«Я же сказал, что у меня все просчитано. Это может отбиться моментально… Один мой „Чемпионат“, который может продаваться на стадионах, окупит половину расходов. В этом я уверен на пятьсот процентов», — это говорит герой небольшой повести Марата Басырова «Бестселлер», и в его словах нет ни капли вымысла. Это реальная судьба книги Марата «Чемпионат». Точнее, то, какой он ее видел. Однако монолог героя написан гораздо позднее, когда ничего уже не сбылось и не сложилось.

Марат закончил «Чемпионат» в начале нулевых (больше двадцати лет назад, подумать только!), обошел всевозможные издательства и везде получил отказ. Он не сдался, напечатал книгу за свой счет и занялся реализацией. Ставка была сделана на интерес и участие ФК «Зенит». Но ФК «Зенит» ни интереса, ни участия не проявил. Независимых книжных магазинов в те времена почти не было, в Петербурге их не было точно, а из зависимых книжных… Несколько экземпляров удалось пристроить лишь в унылую «Книжную лавку писателей». Там они и пылились на каких-то дальних нижних полках.

Когда я с Маратом познакомился, у него уже не было ни надежды, ни веры хоть на какой-то успех «Чемпионата». Книгу он просто раздаривал, буквально каждому встречному. Иногда пачками. Мне через несколько минут после знакомства вручил штук пять или шесть.

— Подаришь знакомым, — сказал Марат. — Знакомые-то у тебя есть?

Знакомые были. И я им книги подарил.

Марат напечатал тираж пять тысяч экземпляров. Избавиться от такого количества книг, даже раздаривая направо и налево, оказалось не так просто. Спустя лет восемь я сидел в его маленькой комнате. Не помню, о чем мы болтали, но точно помню, что он вдруг на ходу придумал рассказ «Бабушка нашего лучшего друга» (он вошел в книгу «Избранное»). А я обратил внимание на пачки «Чемпионата», лежавшие под кроватью, под столом, на шкафу. Сколько там осталось? Штук двести? Или триста? Удивительно, но спустя годы это издание стало библиографической редкостью.

Рассказывая историю «Чемпионата», Марат обычно шутил и иронизировал. Но часто задавался и серьезным вопросом: «Почему книга провалилась?» И ответ у него был. Дело не во внешних обстоятельствах, дело в самом романе. Но то общий ответ. Когда Марат написал «Печатную машину», издал (не за свой счет), вышел в финал «Нацбеста», стал известен, а история «Чемпионата» будто бы осталась в прошлом, она его по-прежнему не отпускала. Ему важно было понять, что не так именно с текстом, где он ошибся, пошел не туда. Это была истинная пытливость художника, который пытается докопаться до сути вещей и объяснить себе творческую неудачу.

Марат нередко с досадой говорил:

— Я бы сейчас по-другому написал. Тогда поспешил. Терпения не хватило. Все думал, что открыл секрет успеха.

— А как бы написал? — спрашивал я.

— Не знаю. Думаю иногда. Надо перечитать. Не могу никак себя заставить.

Казалось, разговорами все и закончится. Но однажды Марат прислал мне файл, который назывался «Чемпионат». И написал: «Я понял, что там не так. Я переписал финал. Таким он должен быть. И название другое. Оно более точное». Открыв файл, я увидел, что «Чемпионат» теперь называется «Игра». Может быть, Марат изменил название, поддавшись настроению. Позднее, когда речь вдруг заходила о романе, он продолжал называть его «Чемпионат».

Я спросил, не хочет ли он переиздать книгу в таком виде. Марат отшутился:

— Ага, опять за свои деньги, и тираж бахнуть пять тысяч. А лучше десять. Со второго раза точно все получится, ха-ха. — И добавил серьезно: — Может, как-нибудь потом, на старости лет и издам.

Главным было, что он сделал роман таким, каким хотел. И успокоился.

Вскоре после нашего знакомства Марат задумал большой роман о службе в советской армии. Опыт у него имелся. И позже он немного написал об этом в «Печатной машине». Но роман не получился. Марату не нравилось то, что он писал. И он переработал текст в небольшую повесть «Из пункта А в пункт Б», которой оказался вполне доволен.

Повесть «Бестселлер» Марат написал мимоходом. Мне кажется, все задумывалось как что-то смешное и пародийное (это видно даже из названия «шедевров» персонажей), а получилось горько и страшно. Три писателя-неудачника, двое мужчин и женщина, треугольник, в котором есть ответная и безответная любовь, несбывшиеся мечты, предательство. Один из героев, произносящий монолог о будущем успехе книги «Чемпионат», — как будто сам Марат, но это не Марат, конечно, а жутковатое альтер эго. Другие же герои — его двойники. Автор будто бы разделил себя на три части и каждой дал вымышленное имя.

Он был поэт. Но однажды навсегда бросил писать стихи. Когда мы познакомились в 2005 году, Марата интересовала только проза. К своей поэзии он относился как к чему-то несерьезному. Не знаю, почему так. Мне очень нравились те стихи, что я читал. Он отшучивался, отмахивался, мол, детский сад. Возможно, причина в близком его знакомстве со многими «непризнанными гениями», современными поэтами, зачастую недобрыми и сломленными людьми, которых дешевый коньяк интересовал куда больше, чем вся литература, вместе взятая. Быть таким же Марат не хотел. В какой-то момент он написал небольшой цикл верлибров. Получилось здорово, но продолжать не стал.

— Зачем я буду сам себя без конца переписывать? — говорил Марат. — Надо новое что-то искать. А иначе я просто обесценю то, что уже написал.

Он собирался написать пьесу. Придумал сценарий черной комедии про знаменитого писателя (его прототипом стал действительно знаменитый писатель, ныне иноагент), которого похитили два писателя-неудачника и стали всячески изощренно пытать, чтобы выведать секрет успеха. А однажды поделился таким сюжетом: бывший футболист становится главным тренером и одновременно узнает о смертельной болезни. Времени мало. И он начинает «сдавать» абсолютно все игры соперникам за деньги, вовлекает в авантюру множество людей. Получалось и грустно, и смешно. Марат рассказывал безумно интересно.

— Только писать я это, конечно, не буду, — сказал он. — Если напишу, получится какой-то «Чемпионат-2». А мне и одного хватает.

При жизни Марата вышло две его книги — собственно «Чемпионат» и «Печатная машина». Еще три вышли после его смерти — «ЖеЗеэЛ», «Избранное» и «Удовольствие во всю длину». Это четвертая, а всего шестая. Здесь роман «Чемпионат» в той версии, которую Марат посчитал конечной.

из пункта а в пункт б

повесть

олег

Андрей проснулся от внезапно наступившей тишины, в которую ворвался далекий протяжный гудок, отгоняя остатки сна. Несколько секунд он лежал неподвижно, хлопая ресницами, приспосабливаясь к полутьме, затем перевернулся и лег на живот. Снизу доносилось мерное сопение. Андрей протянул руку к окну и попытался приподнять каркас дерматиновой шторы. С легким шумом она поехала наверх, впуская желтый электрический свет в темноту плацкарты. Пара сапог на полу с вытянутыми по стойке смирно голенищами, золотистые лычки на погонах шинели, складки одеяла и голая ступня, вылезшая из-под него. На столе — три стакана и колода потрепанных карт. Вытянув шею, Андрей приблизил лицо к грязному стеклу. Коснулся его носом.

«Тепляевка», — прочитал он вывеску на глухом торце приземистого здания, освещенную золотушным, болезненным отсветом фонаря. Густо шел снег. Мимо вагона, оставляя на поверхности заснеженного перрона цепочку следов, просеменила маленькая ухоженная собачка. «Откуда здесь такая?» — усмехнулся про себя Андрей, успевая заметить ее загнутый кверху пушистый хвост. «Тепляевка, — повторил он шепотом. — Интересно, сколько сейчас градусов? Двадцать? Тридцать?» Чем дальше поезд углублялся на восток, тем становилось холоднее.

Потом он услышал, как в тамбуре тяжело хлопнула дверь, как зацокали, приближаясь по проходу, каблучки проводницы Лены. Андрей познакомился с ней вчерашним вечером, до этого все не решаясь спросить у нее имя. «Суховата спереди, — сразу же оценил ее Серёга, когда она в первый раз принесла им чай, — но натянуть можно». Еще бы. Проводница прошла мимо.

Пейзаж за окном тронулся и медленно поплыл. Следующий за вокзалом дом тут же погрузился в темь, и больше Андрей уже почти ничего не видел. Поглядев на светящиеся стрелки наручных «командирских» часов, он опустил занавеску и, поудобнее подбив подушку, закрыл глаза. Остался лишь торопливо нарастающий стук колес.

— Третий день уже катим, — зевнул Олег, открывая козырную карту и прижимая ее оставшейся от сдачи колодой.

— Ну и что? — Серёга большой пятерней сгреб со стола свои карты и начал раскладывать их веером. — Тебе не все равно?

— Чем дальше, тем лучше, — заметил Андрей, зевая. — У меня семерка.

— Покажи.

— На.

— Ходи, что с тобой поделать.

— Что, опять в подкидного?

— На фиг. Надоело. В скользящего.

Антон выбросил на стол первую карту. Хотелось курить. Два часа назад поезд проехал большой город, и вагон был полон. В их купе на верхней полке, не сняв брюк и свитера, спал мужчина. Через проход за боковым столиком молодая мама кормила розовощекого бутуза. «Скажи „ам“», — просила она его, но вместо этого малыш мотал белобрысой головкой, размазывая по подбородку розовую жижицу йогурта пухлыми ладошками. За окном тянулась белая равнина с темной полоской леса на горизонте.

— Блин, опять проиграл, — недовольно пробурчал Олег, кидая карты на стол. — Все. Больше не буду.

— Играть или проигрывать? — ухмыльнулся Серёга.

— Отвянь, — Олег натянул сапоги, обратился к Андрею: — Курить пойдешь?

— Пойдем.

Они зашагали по ходу движения поезда, цепляясь за металлические поручни, мимоходом разглядывая лица. В последней плацкарте перед туалетом — четыре девицы.

Олег стряхнул пепел на пупырчатый пол тамбура.

— Не нравится он мне.

— Кто? Серёга?

— Ну.

— Брось ты, — Андрей поморщился. — В учебке-то вроде ничего держался.

— В учебке, — презрительно выдавил Олег. — Думаешь, там, куда нас везут, будет так же, как в учебке?

— А ты что думаешь?

— Ничего я не думаю.

— Вот и я ничего.

Андрей раздавил окурок о заиндевевшее стекло.

— Погоди, — остановил его Олег.

— Гожу, — засунув руки в карманы, он выжидательно смотрел на Олега.

— Ладно. Потом как-нибудь расскажу. Пошли.

Когда они вернулись на место, рядом с Сергеем сидел старший лейтенант летных войск.

— Расслабьтесь, я всего лишь сопровождающий, — улыбнулся он широкой гагаринской улыбкой, когда они сели в поезд.

— А нас тоже туда? — кивнул тогда Олег на его синие погоны.

— Не могу знать, орлы, — ответил старлей. — Приказано доставить в полном количестве и сдать на месте назначения.

«Сдать, — припомнил Олег, глядя, как старлей расставляет на столе консервные банки с кашей и тушенкой — очередной дневной сухпай. — А о суточных бабках третий день ни слова. Крыса голубоглазая».

— А это лично от меня. — Старлей взглядом указал на стоящий возле ног полиэтиленовый пакет. — Только не светитесь.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант. — Серёга откусил от края буханки. — Жрать хочется.

— Ты бы хоть отрезал, — процедил Олег.

— У тебя не спросил.

Захныкал уже позавтракавший малыш.

— А теперь баиньки, — молодая женщина взяла его на руки. — Теперь бай-бай.

— Вот что, мужики, — старлей обвел своих подопечных серьезным взглядом. — Осталось недолго. Завтра днем будем на месте. Я вам не приказываю, а прошу: давайте без глупостей. Без дураков.

— О чем это вы, товарищ старший лейтенант? — улыбнулся Андрей.

— Вы знаете о чем. Приедете в часть — делайте что хотите. Хоть переубивайте друг друга…

Серёга хмыкнул:

— Скажете тоже.

— Давайте уж потерпим. Все-таки с гражданскими едете.

Поезд начал сбавлять ход. За окном показались дворы с бревенчатыми домами. Из труб в серое небо поднимались зыбкие бороздки дыма.

— Товарищ старший лейтенант, — оживился Олег, — раз уж мы знаем, когда приедем, так, может, вы тогда и название станции скажете.

Офицер усмехнулся:

— Не терпится узнать?

— Да не так уж чтобы очень. Все равно завтра узнаем.

— Полтора года там служить, — поддержал Андрей. — Ни много ни мало. Ничего ведь не изменится, если будем знать.

— А вдруг в окна посигаете, что тогда? — улыбнулся старлей.

— Тогда вам — губа, а нам — трибунал, — прекратив жевать, встрял Серёга. — Неровный расклад. И потом, раньше надо было сигать. А тут…

Поезд остановился. «Замки», — гласила надпись на заборе.

— Хорошо. — Старлей хлопнул ладонью по колену. На его тщательно выбритых щеках снова появились ямочки. — Усолье-Сибирское. Есть такой городок на карте.

Он замолчал, весело глядя на их настороженные лица.

— Черт, — первым заговорил Андрей. — Никогда ничего подобного не слышал. Иркутск слышал. Читу знаю. Байкал там какой-нибудь. Сибирское… как вы там сказали? Тмутаракань какая-то.

Старший лейтенант тут же оборвал вырвавшийся смешок.

— Скажешь тоже, тмутаракань. — Он обернулся на женщину, укачивающую ребенка, понизил голос: — Оттуда всего-то пара часов до Иркутска. А вот мне потом еще больше суток пилить. Около двух.

Казалось, он сейчас снова рассмеется. Его вдохновляли огромные просторы страны. Небо над ней цвета его погон и глаз.

— Вот так вот, — подвел он итог своим словам. — Еще вопросы будут?

— Будут. — С верхней полки свесились ноги в помятых брюках и дырявых носках.

Опираясь на разведенные локти и шумно дыша, спускался грузный мужик неопределенного возраста. Всклокоченные волосы, под глазами мешки, прокисший перегар. Тяжело сев на полку рядом с Олегом и наклонившись, он с трудом стал натягивать на ноги выуженные из угла полусапожки. Все молча смотрели на его манипуляции.

— Будут, — повторил мужик, поднимая молнии и выпрямляясь. Потянувшись, он снял с крючка видавшую виды дубленку, заправил один рукав, затем другой. Напяливая на голову облезлую шапку, хрипло продолжил: — Я вот что хочу спросить тебя, лейтенант. Почему я, — ткнул пальцем в свою грудь, — живу здесь, — палец в окно, — а служил, бляха-муха, в Печоре? В Коми. Слыхал такое? За тыщи кэмэ отсюдова. Не знаешь?

Старлей некоторое время растерянно смотрел на мужика, затем осторожно произнес:

— Ответ несложный и вполне понятный.

— В том-то и дело, что непонятный. — Мужик стянул с третьей полки сумку, перекинул ее через плечо и, уже ни на кого не обращая внимания, протиснулся в проход.

— Да-а-а… — протянул старший лейтенант, давая возможность всем присутствующим понять, насколько он разочарован общественной несознательностью местного населения. Оглядел лица. Ребенок уже спал. Поезд медленно набирал ход.

— Так, молодой человек. — Проводнице очень шла униформа, и она знала это. — Молодой человек, — она обращалась к старлею.

— Не так уж я и молод, чтобы вы меня так называли, — улыбнулся тот своей знаменитой улыбкой.

— Сейчас пойдет ревизия, — ничуть не смущаясь, продолжала проводница, — займите, пожалуйста, место в своем вагоне.

Продолжая улыбаться, старлей легко пожал плечами.

— Да пожалуйста. Тем более что я уже закончил.

Она удовлетворенно кивнула и пошла дальше.

Старший лейтенант встал.

— Ну ладно, мужики, — кивнул он напоследок и посмотрел в ту сторону, куда ушла девушка в униформе. — Буду заходить. Не часто, но буду.

— Товарищ старший лейтенант, — остановил его Олег.

— Слушаю, — обернулся тот.

— Как там насчет суточных?

— Каких суточных?

— Наших.

— А зачем они вам? — В глазах офицера зажегся интерес.

— То есть как «зачем»? Деньги всегда нужны.

Старлей усмехнулся и покачал головой.

— Только не здесь, господа. Не в поезде, — сказал он. — Прибудем на место — отдам все до копейки. Не сомневайтесь. А пока еще раз повторю: приедете в часть — делайте что хотите. Здесь же — будьте добры. Все.

— Сука, — пробурчал Олег в спину удаляющемуся офицеру, затем обернулся к остальным: — Ну что?

— Что-что. — Серёга достал из кармана складной нож. — Жрать будем — вот что.

Лезвие с размаху пробило поверхность консервной банки.

олег

Сколько себя помнил, Олег всегда любил поезда. Стук колес, раскачивающиеся вагоны, пахнущий дымом тамбур, стаканы с чаем в жестяных подстаканниках, кусочки сахара в фирменных обертках. Вот ему шесть лет, он сидит на маминых коленях и смотрит в окно. Напротив сидит отец. Маленьким перочинным ножиком он разрезает пополам розовый помидор. Тупое лезвие не сразу рассекает кожицу, выдавливает сок. Рядом легонько покатываются два очищенных яйца. Олежка не любит яйца, потому что из них вылупляются цыплята. Он больше любит живых цыплят. Каждое съеденное яйцо ассоциируется с криминальным действием. Он еще не знает, что на протяжении всей своей жизни, начиная с младенческих лет, человек накапливает в себе опыт несознательного убийства. Олежка смотрит в окно и видит там пасущихся на лугу коров. Не обращая внимания на проносящийся мимо состав, они жуют траву. У них тучные бока. Олежка нацеливает щербинку на стекле на одну из них. Мысленно стреляет. Поезд бежит дальше, и коровы остаются в недалеком прошлом. Их можно вспомнить, укладываясь под колесный стук. Спать. Поезд — замечательная большая игрушка. Рядом отец и мать тихо переговариваются между собой. Кажется, мамин голос дрожит сильнее обычного, но шум поезда заглушает плаксивые просительные нотки. Дома все не так. Там очень тихо. Приходится изо всех сил зажимать уши, чтобы не слышать этого голоса. Завтра утром они приедут к бабушке. Мать и отец будут смеяться, весело глядя друг на друга. Он обнимет бабушку и расскажет ей о том, как он ехал к ней на поезде, как ел помидоры и яйца, как хрустела на зубах крупная соль, как красивая улыбчивая тетя приносила им чай, как в нем здорово и быстро растворялись прямоугольники белого сахара и как… Нет. Как плакала мама и как он стрелял в коров, Олежка рассказывать не будет.

В пакете старшего лейтенанта они нашли три темные бутылки.

— И на том спасибо, — усмехнулся Серёга, ножом открывая пиво.

— Питерское, — удивился Андрей, посмотрев на этикетку. — Я его на гражданке пил.

После еды пиво особенно гармонично вливалось в желудок. Молодая мама спала вместе со своим малышом.

— Интересно, куда они едут? — ни к кому конкретно не обращаясь, тихо произнес Олег.

— К мужу, — предположил Андрей.

— Или от него, — отрыгивая, ввернул Серёга.

Начинало темнеть. Ребята пару раз выходили в тамбур курить.

— Как дела, девчонки? — улыбался Серёга девицам. Те молча переглядывались.

— Мы не курим, — отрезала одна из них на предложение выйти в тамбур подымить.

— И не пьем, — игриво отвечала другая.

— Так, ну-ка, давайте скинемся, у кого сколько, — предложил Олег, туша очередную сигарету. — Бабульки на перроне самогон продают.

— Самогон, — скривился Андрей. — Ты что, будешь пить хрен знает какой самогон?

Серёга цыркнул меж зубов на окурок и бросил его под ноги.

— А ты что, не будешь?

— Я? — Андрей пожал плечами. — Не знаю.

— Ладно, хорош трепаться. Давайте, у кого сколько, — поторопил Олег. — Пока еще стоим.

— У меня там. — Андрей кивнул на дверь, ведущую в вагон.

— Ну так пойдем, — решительно сказал Олег.

Он вернулся минут через пять, воровато прижимая к животу лейтенантский пакет.

— Сколько? — спросил его Серёга.

— Две. — Олег спрятал пакет под одеяло.

— Ништяк!

— Нагреется, — заканючил Андрей.

— Ну так иди снеси в холодильник.

— А что у нас закусить?

— Лук.

— Закусывать луком теплый самогон!

— Никто не заставляет.

Серёга нетерпеливо потер ладони.

— Начнем-с?

— Погоди. Пусть покруче стемнеет.

— Да и так уже. Скоро вообще свет включат.

— Ушатал. Давай стаканы.

— Муть какая. А вонизм!

— Тебе ж сказали: не хочешь — не пей.

— Запить бы чем. У кого-нибудь пиво осталось?

— Ты что, больной? У самого-то осталось?

— Кто ж знал.

— У нас во дворе все пьянки начинались с пива. И вроде бабок ни у кого нет, но наскребем на пиво — и все. Через пару-тройку часов вся шобла — в умат.

— Ты че, гопником был?

— Почему сразу гопником? Так, баловались по малолетству. Я знал, что в армию пойду одним человеком, а приду другим.

— Если придешь.

— Завязывайте пургу гнать. Пойло киснет.

— Такое не прокиснет. За что пьем?

— За Родину.

— Ну и гадость! О-о-о, зараза.

— На, закуси.

— Погоди.

Андрей взял Олега за шею и, приблизив его голову, втянул носом запах его волос.

— Классный самогон. А, Дрон, че молчишь?

— Там у нас, кажись, хлеб остался.

— Серёг, а ты когда-нибудь был в Иркутске?

— Не-а. Я вообще в Сибири не бывал.

— А у меня женщина была родом из самого Иркутска. Светой звали.

— В детском саду, что ли?

— Точно, в яслях. На горшках рядом сидели.

— Сам ты горшок… Давай, наливай!

Олег, прицелившись, разлил по новой. Закрыл горлышко пробкой и убрал бутылку под ноги. Лицо его раскраснелось, движения стали медлительными.

— Ну что? Забрало чуток? — спросил он остальных.

— Есть немного.

— Ну, давайте.

Они снова выпили. Гримасничая, занюхивали луком, хлебом. Андрей встал и с пустой пивной бутылкой направился в туалет. Вагон раскачивался сильнее обычного. Дверь туалета оказалась закрыта, и Андрей присел на краешек крышки мусорного бака. Внезапно он снова вспомнил Светлану из Иркутска, ее тонкие твердые губы, маленькую жидкую грудь и восьмилетнего сына, которого он водил в кино. Ее муж был военным, прапорщиком, что ли. Так или иначе, муж всегда отсутствовал — его никогда не было дома, по крайней мере, когда там бывал Андрей. За полгода он написал ей три письма и не получил ни одного.

— Ты сюда? — спросила его проводница Лена. Похожая на Светку, она стояла перед ним с ключом-треугольником в руках.

Он молча кивнул.

Лена вставила ключ и, провернув, снова посмотрела на Андрея. Что-то знакомое промелькнуло в ее глазах. Мгновенно прозрев и уже не сомневаясь, он подошел вплотную, прижался к ней всем телом, и они оказались в тесном помещении туалета.

— Ты что? — задохнувшись, прошептала Лена, но тут же обмякла в его руках. В зеркале нелепо смотрелась за ее спиной пивная бутылка.

— Подожди… не надо… не надо здесь… не сейчас… ну пусти… прошу тебя, пусти… потом… ночью, у меня… потом… Да пусти же ты! — Последнее она проговорила почти зло. Он опустил руки, и она, мельком скользнув взглядом по своему отражению, быстро вышла, притворив дверь. Андрей задвинул щеколду и, пустив в ладони струю воды, умылся, стараясь остудить горящие щеки. «Светка», — прошептал он и подставил бутылку под кран.

— Ты где застрял? — спросил Олег, когда Андрей вернулся.

В вагоне горел приглушенный электрический свет. Пассажиры укладывались спать.

— Курил. А где Серый?

— Щас придет. — Олег протянул руку. — Дай попить.

— На.

Олег несколько раз жадно глотнул из горлышка. По шее скользнула прозрачная струйка.

— К проводнице пошел, — добавил он, ладонью вытирая губы.

Андрей напрягся.

— Зачем?

— Хрен его знает. Вроде как хочет узнать время нашего прибытия.

— А что там узнавать! — едва не заорал Андрей. — Время прибытия! Тоже мне, космонавт! Сказали же — завтра днем! Чего ему еще надо?

Олег удивленно посмотрел на приятеля.

— Тихо ты, народ разбудишь! Че разорался-то?

Наступило молчание. За окном совсем стемнело, и давно немытое стекло тускло отражало их застывшие фигуры.

— Наливай, — хмуро приказал Андрей.

Олег поднял ноги и, опираясь на пятки, продвинулся вглубь к окну. Облокотился на подушку.

— Не сейчас, — зевнул он во весь рот. — Пока тебя не было, старлей заглядывал, поинтересовался, как тут у нас, все ли в порядке. Похоже, сам был немного того, не то бы обязательно учуял духман. Обещал еще раз зайти.

Потом, еще раз зевнув, добавил:

— Да не даст она ему. И тебе не даст. И мне. А вот старлею нашему, если тот хорошенько попросит, даст. Поломается для начала, а потом… О! А вот и наш ловелас.

Серёга сел напротив и, откинувшись, прислонился спиной к перегородке.

— Завтра в три часа дня.

Олег ухмыльнулся:

— И это все?

— А что еще?

— А как насчет… — Он на пальцах показал характерные движения.

Серёга хмуро мотнул головой.

— Никак.

— Что я говорил, — удовлетворенно произнес Олег и, перегнувшись через стол, полез рукой под одеяло. — За это, пацаны, нужно выпить.

Андрей молча поднял стакан и, не чокаясь, в три больших глотка выпил. Выдохнул. Злобное раздражение не проходило.

— Ты че? — Серёга, словно что-то почувствовав, так же смотрел исподлобья.

«Не трогай меня, — подумал Андрей, глядя на Серёгин подбородок. — Сейчас лучше не трогай».

— Че смотришь? — Серёга начал заводиться всерьез.

Олег с интересом разглядывал парочку, набиравшую агрессию. Он ощущал себя в полнейшей безопасности.

— Хорош бычиться, мужики. — Он снова разлил по стаканам. — Давайте лучше еще раз по маленькой.

Они снова выпили. Андрей едва подавил рвотный спазм. Запил водой. Хлеб кончился. На столе лежала лишь надкушенная половинка лука. «Потом, ночью, когда все уснут», — вспомнил он слова Лены, ее задыхающийся голос. Вспомнил тело Светланы.

Посмотрел на жующего лук Серёгу. Тот тут же, как заправский боксер, среагировал:

— Ты на меня не смотри, понял?

— Это еще почему? — Андрей насмешливо вскинул брови и усмехнулся.

— Я тебе не проводница.

— Это уж точно. Ты не проводница.

— Что? Что ты сейчас сказал, сучонок? — зашипел Серёга, выпучивая глаза.

Олег сделал предупреждающий жест рукой, но эти двое уже катились с горы, не в силах остановиться.

— Я сказал тебе, идиот, — за кажущимся спокойным тоном Андрея сквозило плохо скрываемое бешенство, — что ты совсем не проводница.

— Это я идиот? Я? — Серёга едва не задохнулся от того, что грозило вот-вот вырваться наружу. — Ты кому это говоришь, ублюдок?!

— Трижды ублюдку, — выпалил Андрей, и в следующую секунду молниеносный жесткий кулак достал его скулу. Тут же, не чувствуя боли, он кинулся на противника. Посыпались на пол пуговицы, раздался хлипкий треск хлопчатобумажной ткани.

— Не здесь, не здесь, — быстро, словно заговаривая двух раздраженно шипящих змей, заговорил Олег, накрывая ладонью их кулаки. — Хотите побиться, пойдем в тамбур.

— В тамбур, — тяжело дыша, прорычал Серёга. — Я убью тебя в тамбуре.

Андрей разжал кулаки. В висках тяжело, в унисон колесам, стучала кровь. Ему вдруг совсем расхотелось драться. Напрочь. Более того, бешенство уступило место страху.

Пока Олег натягивал сапоги, они уже выходили в тамбур. Казалось, поезд разогнался до предельной скорости, и стук колес на рельсовых стыках слился в один сплошной грохот.

Серёга шел первым. Он шел быстро и уверенно, почти не держась за поручни, подгоняемый вырвавшейся на свободу злобой. Целых шесть месяцев он подавлял ее порывы, и вот наконец… Дверь в тамбур он почти пнул, нисколько не заботясь о тех, кто, возможно, находился за ней.

— Ох, мать-перемать! — Железное полотно тяжело ударило чье-то тело.

Не теряя злобной решимости и не сомневаясь в своих действиях, Серёга шагнул в тамбур.

— Вышли отсюда! — приказал он двум мужикам: первому, с искривленным от боли лицом, потирающему ушибленное плечо, и второму, стоящему возле окна.

сергей

Ему вдруг показалось, что мужик сейчас ему врежет. Вернее, даже не показалось, потому что он внезапно понял и вслед за этим отчетливо увидел, что и как произойдет в следующие мгновения. Тупо заноет онемевшая от удара скула. Его откинет назад, и он, долбанувшись затылком о металлическую перегородку, оглушенный, сползет вниз, на пол. Второй удар, теперь уже большим тяжелым ботинком, придется по зубам, по челюсти и одновременно по носу, с хрустом ломая то и другое. Пытаясь защититься, он сможет лишь поднять руки, но этого будет недостаточно, чтобы уберечь ребра. Второй мужик, стоя возле окна, будет спокойно дымить сигаретой, лениво глядя на него сверху вниз, а когда в тамбур войдет Андрюха и, растерявшись, застынет на месте, презрительно бросит ему, кивнув в его, Серёги, сторону: «Забирай пачкуна, и валите, пока живы».

И тогда он ударил первым. Он знал, что если он его опередит, то все может произойти с точностью до наоборот. Что ему оставалось делать? Правым прямым он попал ему точно в подбородок. Тот даже не успел поставить блок, настолько Серёга был быстр. Он вложил в удар вес своего тела, добавив всю свою решительность и злобу. С гуком выдохнул воздух. Или это мужик издал этот звук, ударяясь головой о железный накладной уголок. Он или мужик? Или?.. Закатив глаза, так что в полуприкрытых веках остались видны лишь одни белки, мужик грузно осел на пол, подломив под себя правую ногу и вытягивая вперед левую. Одутловатое лицо запрокинулось, и из приоткрытого рта высунулся кончик языка. Меховая шапка, слетевшая с его лысой головы, валялась у ног первого, который до сих пор молча и неподвижно наблюдал за происходящим.

В тамбур вошел Андрюха, слегка оттолкнув Сергея плечом. Не зная, что произошло, он был настроен решительно, в то время как Серёга уже и забыл, что несколько десятков секунд назад они хотели драться.

— Че за хреновина? — Андрюха заметил лежащего на полу мужика. Быстро посмотрев на второго, снова обратился к Сергею: — Че это с ним?

Тот пожал плечами. Хрен его знает, что с ним. Его недавняя пьяная ярость бесследно растворилась в нем, оставив тяжелый безвкусный осадок. Он смотрел на поверженного им человека, недвижно и страшно лежащего у его ног. «Он что, его убил? Это он его убил? Неужели убил?» Пытаясь понять, словно в бреду, Серёга сделал шаг.

— Стоять, — хрипло выдавил первый, и в его руке тускло блеснуло тонкое лезвие ножа. — Стоять, — снова повторил он.

В тамбуре, словно подтверждая напряженность ситуации, мигнул свет. Поезд начал замедлять ход, подтягиваясь к невидимой станции. Они стояли, совсем растерявшись, завороженно глядя на темное рябоватое лицо под рыжей ондатровой шапкой. Мужик не шутил.

— В угол, — приказал он, кивнув на противоположный закут тамбура. — В угол, я сказал!

Они неловко попятились, и Серёга наступил на ногу Андрея. Тот даже не чертыхнулся.

Не отрывая от них тяжелого взгляда, мужик шагнул к лежащему и, переложив нож в другую руку, присел на корточки. Коснулся узловатыми пальцами его шеи. Подержал, убеждаясь. Затем его рука скользнула за отворот пальто и выудила оттуда толстый газетный сверток. Поднимаясь в полный рост, он спрятал его в карман своей кожаной куртки.

— Не знаю, поблагодарить вас или порешить, — ухмыльнулся, пряча нож. Поезд замедлял ход. — Ладно, живите, мазурики.

Вынув из другого кармана трехгранный ключ, он вставил его в скважину замка, провернул и открыл дверь. Тут же в тамбур с грохотом ворвался ночной морозный воздух. Мужик, держась за поручень, выглянул наружу и в последний раз посмотрел на них. Сплюнул на пол.

— Пока, — ощерился щербатым ртом и прыгнул в темноту.

Тут же, как в спектакле, поставленном посредственным режиссером, на сцене появился Олег. На входе он споткнулся о порожек и, падая, вытянул вперед руки, чтобы не удариться головой. «Су-у-ка-а», — протянул он, копошась на полу. Сергей с Андрюхой молча наблюдали, как он встает, и Сергей вдруг подумал, что вслед за ним, благодаря ему, поднимется и мужик, отряхнется, напялит свою шапку и так же, как и первый, шагнет из вагона, избавляя их от своего присутствия и его от кошмара. Сейчас Сергей легко отдал бы пять лет своей жизни, чтобы все случилось именно так. Но мужик лежал неподвижно.

— Это вы его завалили? — пьяно ухмыляясь, спросил Олег. Его правый глаз заметно косил. — Черт, кажется, палец сломал.

— Я тут ни при чем. — Андрюха засунул руки в карманы брюк. Поежился. — Надо хоть дверь закрыть. Холодно.

Не торопясь, лениво минуя лежачего, он, словно ничего не случилось, прошел к противоположной стенке и толкнул дверь ногой.

«Может, он жив», — промелькнуло в голове Серёги. Наверняка жив, не мог же он так запросто умереть. Кто же так просто умирает?

Он подошел и наклонился над лежащим. Кожа на его абсолютно лысой голове была серой. Над височной частью — небольшой застарелый шрам. Кто-то когда-то бил его до него. Давно. Возможно, в детстве. Сергею стало плохо. Замутило так, словно он увидел на его черепе огромную рваную рану. Кашу из крови и мозгов. А вовсе не узкий небольшой рубец на затылке с кровяной струйкой, уходящей за шиворот.

— Ты его убил, — услышал он из-за спины голос Олега. Похоже, тот тоже начал трезветь. — Ты определенно его укокошил.

Да. Это было так. Теперь уже ни у кого на этот счет сомнений не было, как и надежды на то, что мужик просто в отключке. Кошмарная реальность не оставляла Сергею ни одного шанса на спасение. Ни единого. Глупо было себя щипать, надеясь проснуться. Он понял, что домой попадет не скоро. Если вообще попадет.

— Так, спокойно. Главное, не суетиться.

Олег потер ладонью лоб.

— А что, собственно говоря, здесь произошло?

— Что-что! — откуда-то изнутри, из живота, Сергея начала бить мелкая нервная дрожь. — Я ударил его, и он упал.

— Ага. Ударил — упал, — продолжал Олег. — Ты ударил, он упал. Прекрасно.

— Что ты мелешь, идиот. Я убил его! Убил, понимаешь?!

— А кто это видел? — Он обратился к Андрюхе: — Ты видел?

Тот помотал головой. Он не видел.

— Вот и я не видел. И никто ничего не видел. Свидетелей нет.

— Здесь еще один мужик был, — раскрыл наконец рот Андрюха. — Он потом с поезда спрыгнул.

— Вот и прекрасно. Спрыгнул. Прыг-скок — и тю-тю! И этому туда же дорога. Пацаны, предлагаю его тоже… того… Ну, выкинуть.

Сергей смотрел на Олега, как будто видел его впервые. Небольшого роста, крепко сбитый. На губах — подобие легкой насмешливой ухмылки. Единственный, кто не растерялся и мог продолжить ситуацию, чтобы как-то из нее выпутаться. Ему-то зачем все это было нужно?

— Так, все! Давайте это сделаем быстро, пока никто не вышел, — заторопился он, призывая к активным действиям. — Не стоим, солдаты. Андрюха, открой дверь.

Сергей с Олегом наклонились над мужиком. Сергей взял его под мышки. Уже через несколько мгновений он избавится от этого наваждения.

— Дверь не открывается.

Сергей резко обернулся к Андрюхе. Тот пожимал плечами.

— Ты что, захлопнул ее?

— Я просто ее прикрыл, чтоб не дуло.

— Чтоб не дуло, твою мать?! — заорал Сергей. — Сука! Ты специально захлопнул ее!

— Тихо, не ори, — перебил его Олег. — Орать не нужно. Эта дверь не может захлопнуться просто так. Не такой здесь замок. Ты опусти ручку вниз. Дай я попробую.

Он подошел к двери, слегка оттеснив Андрюху, попробовал ее открыть. Дверь не поддавалась.

— Мне капец! Сука! Сука! Мне кранты! — снова заорал Сергей в отчаянии и, срываясь, дважды изо всех сил пнул сапогом по лысому черепу.

— Ты че? Серый, в натуре! Совсем охренел?! — Олег сильно тряхнул его за плечи. — Крыша поехала? Успокойся, понял? Спокойно. Не нужно его бить. Сейчас мы оттащим его в наше купе, положим в багажный ящик. Потом… Ну а потом решим, что с ним делать дальше. Андрей, поди посмотри, как там в вагоне. Наверняка все спят, но все же.

— Ты с ума сошел! Оставим его здесь! На хрен он нам нужен?!

— Не ори. Его нельзя здесь оставлять. Понял? Нельзя.

старик

— Ты вот что мне скажи, сынок, ответь-ка на вопросик!

Лицо старика напоминало выплюнутую жевательную резинку. Маленькие выцветшие глаза часто мигали. Толстая фланелевая рубашка в синюю клетку, трико, заправленное в шерстяные носки. Во рту — три чудом уцелевших, как после бомбежки, зуба.

— Я тебя слушаю, отец. — Старший лейтенант невольно улыбнулся торжественности, которую пытался внести в разговор собеседник.

— А ты внимательнее слушай, сынок. Я ведь не за просто так тебя спросить хочу. Может, это и есть мой главный вопрос жизни.

— Давай, папаша, задавай свой вопрос. — Старший лейтенант подавил новую улыбку.

Дед глубоко вздохнул и пригладил негнущимися пальцами седые жидкие волосы. Пассажиры в их купе уже спали. Говорить приходилось тихо, но так, чтобы фразы не тонули в однообразном шуме.

— Как думаешь, будет новая война или нет?

Старлей не выдержал и широко улыбнулся. Тридцать два зуба против трех.

— Ну ты, отец, и вопросы задаешь. — Он весело покачал головой. — А сам-то не знаешь?

— Я-то как раз знаю, — дед сердито сдвинул брови. — Тебя спрашаю.

— Ну а что я тебе могу ответить? Конечно, нет.

— Чиво нет?

— Не будет, говорю. С чего бы ей быть?

— Э-э-э… — Старик с досады махнул корявой рукой. — Ничево ты, оказывается, не понимаешь. Знать, молод еще. Зелен.

— Ну ты уж, отец, палку-то не перегибай. — Старлей выпрямился в спине, впрочем, и не думая обижаться. Ему нравился этот старикан и та огромная пропасть между их годами, которая напоминала, какая долгая жизнь у него впереди.

— Да что там палку, — покачал головой дед, — я нынче и ветку-то не смогу перегнуть. Стар я, сынок. А только знаю, что говорю.

— И что же ты говоришь?

— Зря ты огоньки в глазах зажигаешь. Я таким, как ты, немца до самого Берлину пер и старших завсегда слушал, потому и дожил до своих седин.

— Ну ладно, отец, не обижайся. Ты дело говори.

— Так ведь я и говорю. — Он оглянулся на спящих и двумя пальцами показал офицеру, чтобы тот приблизился. — Быть войне, понял? Быть.

— Ну-у, отец… — Старший лейтенант отстранился и уже серьезно глядел на старика. — Ты меня даже как-то разочаровал немного. Надо ж такое говорить в твои-то годы.

— Вот именно-то что в мои. Я-то свои прожил, а вот тебе еще это предстоит. Я на фронте каждый день умереть готовился, а вы сейчас живете так, как будто никогда не преставитесь.

— Погоди, отец, что-то я тебя совсем не понимаю. Ты о чем говоришь-то?

— А о том, — старик смотрел на старлея слезящимися глазами, — что война — это не только когда из пушек палят и на танках ездют. А война, сынок, — это когда людей убивают. Так вот, может, что я думаю, она и не кончалась-то никогда. Война-то. Перемешалась по земле из душ в души, а? Вот взять, к примеру, тебя…

— Ну.

— Вот ты человек военный, так?

— Так.

— Оружие у тебя имеется.

— Имеется.

— И если случится так, то ты его применишь, так?

— Естественно. Как же иначе?

— Вот и получается, сынок, что война-то и в тебе сидит. И, не ровен час, вырвется наружу. Тогда ее уже никто не остановит. Вот об чем я толкую-то.

Некоторое время они молчали. Офицер перемотал назад слова старика и снова прокрутил их в голове. Усмехнулся.

— Так что же делать? — тихо произнес он.

— И то правда. Что тут сделаешь… — Старик развел руками. — Ничего. А только если сидит она в душах наших, то и ходить ей по земле вместе с нами. С теми, кто в живых останется. Вот так вот, служилый. Вот так.

старлей

«Чудной дед, — думал старший лейтенант, стоя в тамбуре, с силой выпуская изо рта сигаретный дым. — Чудной». После недавнего разговора он испытывал некое неудобство. Маленький камешек, мешающий нормально ходить. Соринка, попавшая в глаз. В его семье быть военным считалось призванием, свято соблюдаемой всеми мужчинами рода традицией. Прадед, дед, отец, теперь вот он. Дальше, как продолжение, его будущий сын. Он был воспитан в замкнутом пространстве представлений о том, как и зачем должен поступать настоящий мужчина. В детстве он никогда не думал, кем будет, когда вырастет. Он знал. У него практически не было друзей. Он попросту не успевал их заводить (частые переводы отца), а потом и вовсе как-то сам по себе стал отдаляться от своего окружения. Карьера военного — вот что интересовало его больше всего. Военное училище расставило все по своим местам.

Наконец он был с теми, кто разделял его взгляды и убеждения, кто мыслил так же, как он, или, по крайней мере, жил той же жизнью. Воинское братство, честь и долг — не пустые слова для человека, носящего погоны. Хотя он не был излишне сентиментальным, все равно на его глаза наворачивались слезы, когда он представлял огромные просторы своей великой державы. Гордость за свое Отечество, которое он защищал. За которое он, возможно, когда-нибудь отдаст жизнь, до этого момента ни разу не пожалев о своем выборе. Ни разу. «Чудной старик», — думал старший лейтенант, докуривая и бросая окурок в металлическую пепельницу на стенке тамбура.

— Ну что?

— Никого. Все спят.

— Вот и ладушки. Давай, Серый. Хватай за подмышки… Зараза… тяжеленный… какой. У-уох! Понесли.

Серёга и Олег, приподняв убитого над полом, мелко переступая, потащили его к ведущей в вагон двери.

— Андрюха, дверь открой. Пошире. Еще шире, черт, не видишь, не проходим. Зараза, погоди, у него башмак с ноги слетел.

— Да и хрен с ним, с башмаком.

— Не оставлять же его здесь. Надо поднять!

— Андрюха поднимет. Только не ори ты так.

Они были уже у туалета, когда Андрей, идущий впереди них, замер.

— Сюда идет проводница, — не оборачиваясь, произнес он. Голос его дрожал.

— Сука! Давай назад!

— Куда назад?! Куда назад?! В туалет! Быстро!

Серёга, освободив одну руку и поддерживая ношу коленом, попробовал открыть дверь, нажав на потертую металлическую ручку. Дверь поддалась. Едва не упав, споткнувшись об унитаз, они втиснулись в тесное пространство туалета и, тяжело дыша, закрыли за собой дверь.

— Скажи ей что-нибудь, — шепнул Олег Андрею, оставляя того снаружи. — Давай, Дрон, не лажанись.

— Не дыши ты так, — зашипел он на Серёгу, щелкнув фиксатором замка. — Сопишь, как паровоз.

— У меня насморк, — ответил тот, поддерживая мужика, посаженного на унитаз, голова которого запрокинулась далеко назад, так что на крепкой, тугой шее остро проявился бугорок кадыка.

— Ртом дыши, — посоветовал Олег, прислушиваясь. — Все, тихо, она подошла.

Андрей попытался принять непринужденный вид. Лена подходила все ближе. Впервые за все время, пока он ехал в этом поезде, ему не хотелось с ней встречаться. Впервые она показалась ему некрасивой. «Какое пустое у нее лицо», — успел он подумать, прежде чем та открыла дверь и нарочито удивленно подняла брови.

— Ты все еще здесь? — имея в виду последнюю их встречу, спросила она.

Андрей сглотнул и кивнул:

— Ага. Здесь.

Лена усмехнулась, насмешливо глядя прямо ему в глаза.

— И что теперь?

— Ничего, — пожал он плечами.

— Ну так если ничего, дай мне закрыть туалет. К станции подходим.

Она сделала шаг, он посторонился, и через несколько мгновений дверь была заперта. Андрей выругался про себя. Лажанулся он или нет?

— Че не спишь-то? — Казалось, она не спешила уходить. Все та же усмешка.

— Тебя жду. — Андрей произнес первое, что пришло в голову, и тут же почувствовал, как на его лицо накатывает жаркая волна.

— Меня? — Ее брови снова поползли вверх. Тонкие, тщательно выщипанные в ниточку темные полоски. — С чего это вдруг?

— Ты же сама сказала, — глупо и зная, что глупо, ответил Андрей.

— Что я сказала? — продолжала Лена.

Ей нравилась эта ее игра. Нравилась собственная опытность и моральное превосходство над этим молоденьким симпатичным сержантом. Но еще она знала, в какое хамло он мог превратиться после того самого, близкая возможность чего сейчас сковывала его. Она прекрасно знала, как менялись такие вот парни после того, как получали желаемое. И чем быстрее и легче получали, тем увереннее была их перемена.

— Ну так что же я такое сказала?

— Ничего, — отрезал Андрей, а про себя подумал: «Не хочешь — не надо. Не больно-то и хотелось».

Она, конечно же, прочитала его мысли, тем более что они были написаны на его лице. Еще раз усмехнувшись, она повернулась и, не закрывая за собой дверь, пошла по проходу, едва заметно покачивая облаченным в форменную юбку задом.

— Пацаны, — тихо позвал Андрей, едва она скрылась из виду.

За дверью никто не отзывался.

— Пацаны! — громче позвал он.

Опять тихо. Что они там, поумирали все? Он два раза стукнул кулаком в дверь.

— Ну что? Ушла? — донесся до него голос Олега.

— Ушла. Выходите.

За дверью опять воцарилось молчание. Ручка несколько раз дернулась и замерла. На уровне глаз Андрея чем-то острым было нацарапано слово из трех букв.

— Она что, нас закрыла?!

— Похоже, что так.

— Похоже, что так?! Сволочь, а ты куда глядел?

— А что я мог сделать? Убить ее, что ли?

Послышалась возня и Серёгины ругательства. Глухой удар по стене справа.

— Ладно. — Это опять был Олег, его тихий, спокойный голос. — Ты сейчас, короче, иди в купе, садись на полку и карауль ее. Когда проедем станцию и она снова пойдет с ключом, пойдешь за ней. Не дай ей заглянуть в туалет, понял? Делай что хочешь, хоть изнасилуй ее там, только не давай заглядывать. Пусть откроет замок, и все. Слышишь?

Андрей поморщился и вздохнул. Его пальцы мелко дрожали. Немного подташнивало. Нестерпимо хотелось лечь на верхнюю полку, забраться с головой под одеяло и, крепко заснув, проспать двое суток. «Я-то тут при чем? — билось в его мозгу. — Зачем мне все это нужно?»

— Слышишь? — снова донеслось до него.

— Слышу, — устало ответил он. — Я попробую.

андрей

А все начиналось так. Он сидел во дворе и читал книгу. Заканчивался июнь, жарко сияло солнце. Небо было таким синим и таким глубоким, что на него было страшно смотреть. Снегопадом летел тополиный пух, не спеша опускаться на землю. Он перелистывал страницы, сдувая с них поддельный снег. На сердце было легко и спокойно. Все начиналось именно так.

Он не заметил, как к нему подошел мальчуган лет семи с игрушечным пистолетом в руках. Встал перед ним. Сергей оторвался от книги и поднял глаза. Синий пистолет, направленный прямо в его лицо. Огрызок карандаша, вылетающий из пластмассового дула. Острая боль в левом глазу. Книга, падающая с колен. Округлые колени рядом с его лицом. Настойчивые руки, помогающие ему подняться. Ласковый уговаривающий голос. Сырость темного подъезда, расплывающиеся от слез ступеньки лестничных маршев. Небольшая прихожая квартиры, скрипучий паркет. Нестерпимо яркий свет, бьющий из квадрата окна. Холодная капля из пипетки, обжигающая глазное яблоко. Вторая. Третья. Маленькая стеклянная лопаточка с козявкой невнятно пахнущей мази на ней. И вновь ласковый голос. Извиняющийся. Обещающий.

А потом, через два дня, — игривый смех и нечаянные прикосновения. Пожатия ладоней и многозначительность недвусмысленных фраз. А потом — сразу — влажные губы, трепещущий язык и все остальное. И уже потом — мятые простыни, сигаретный дым и легкая, наполненная тяжелым удовлетворением усталость.

«Ты мне сразу понравился, — говорила она, прижимаясь к нему всем телом. — Как только я тебя увидела, сразу подумала, что хотела бы, чтобы мой сын через десять лет стал таким же, как ты».

Тот сын, который едва не выбил ему глаз. Теперь он был ему благодарен. Пару раз он сводил его в кино. Подумаешь, эрозия роговицы. На экране американские полицейские безуспешно пытались убить вернувшегося из Вьетнама сержанта спецподразделения по фамилии Рэмбо. В маленькой двухкомнатной квартире его ждала та, которая была замужем за прапорщиком российских войск. Их сын поминутно вскакивал с мягкого сиденья, обуреваемый неистовым желанием помочь американскому солдату. Он сидел рядом, и его тоже одолевало желание. Только их желания не совпадали.

— Что же делать? Что нам, черт возьми, делать?!

На серое лицо мужика упала капля и потекла по небритой щеке. «Слезы или пот?» Олег посмотрел на Серёгу. На его лоб. Пот.

— Будем ждать.

Поезд наконец остановился. Оконное стекло туалета было закрашено темной краской. Снаружи или изнутри? Олег ногтем поцарапал плоскость. Еще раз.

— Зараза! — Он отдернул руку и попытался зубами вытащить вонзившийся под ноготь острый сухой осколок.

— Деревня какая-то. — Серёга приблизил глаз к выщербленному месту.

— Не может быть, — возразил Олег. — На небольшие станции туалеты не закрывают.

— А если она на всю ночь закрыла? Может быть такое?

Олег пожал плечами. Подумал.

— Вряд ли. А если приспичит кому-нибудь? Туалет должен быть открыт всегда. Кроме крупных станций, конечно. В любом случае Андрюха что-нибудь придумает.

Серёга скривился и сплюнул в раковину.

— Придумает. Как же. Этот придумает. Да он давно уже спит.

— Ладно, кончай.

— Что кончай?! Кончай! Мы сейчас с тобой в полном дерьме! По его, между прочим, вине!

— Он, что ли, этого мужика завалил?

— А ты тоже молодец: «Хватай, понесли!» Оставили бы в тамбуре, как Андрюха предлагал, и делу конец.

— Вот именно что конец. Что же ты тогда не оставил его? Это ведь ты его убил?

— Да не хотел я! Это случайно вышло!

— Иди расскажи это дяденьке милиционеру. Он тебе поверит.

Из-за двери донесся шум. Они одновременно вздрогнули и замерли. Кто-то снаружи подергал ручку, сказал что-то неразборчивое и, смеясь, отошел.

— Ты представляешь, что будет, когда кто-нибудь откроет туалет? — срывающимся шепотом произнес Сергей.

— Просто ты его завалишь, и у нас еще на один труп прибавится хлопот.

Олег, прислушиваясь, приложил к двери ухо.

— Тебе смешно, а на мне уже статья висит.

— На нас уже на всех висит, так что не беспокойся. За сокрытие и пособничество. Так что давай не будем валить друг на друга, а попытаемся разрулить вместе. Может, обыщем его, а? Вдруг у него деньги есть. Хоть какая-то польза.

Серёга снова, будто в первый раз видел, посмотрел на Олега.

— Пустой, — после тщательного осмотра произнес тот, отряхивая, как от земли, ладони. — Ни денег, ни документов, ни ключей. Даже записки с адресом или с телефоном нет. Странно это. Как считаешь?

— Странно, — согласился Сергей.

Труп полулежал у их ног, не по-живому раскорячив остывающие конечности. Нижняя челюсть обвисла, обнажив неровный ряд желтых полустертых зубов. Голова, прислоненная к стене, на уровне унитаза.

— Не мусор же он ходил выносить, — продолжал Олег, глядя на свое отражение в зеркале. — И его товарищ…

— Да урки это, — перебил его Серёга. — Не видно, что ли? Тот нас вообще едва на перо не посадил.

— Так, может, тебе вообще медаль полагается. А? Отпуск на родину. Может, ты опасного рецидивиста обезвредил и общество от него спас? А мы тут с тобой, сидя в туалете, писаем под себя от страха и боимся маленькой некрасивой проводницы. Давай выволочем его за ноги, как медведя, в проход, разбудим всех и покажем трофей.

— Не до шуток, Олег, — возразил Серёга. — Кем бы он ни был, я его завалил. Не хотел, но так получилось. И я знаю, что за такое бывает. У меня брательник за то же самое сейчас сидит. У матери инфаркт был, когда она узнала. А если и я…

Он замолчал. Потом добавил:

— Чтоб я еще раз кого-нибудь хоть пальцем…

Олег перебил:

— Не зарекайся.

Вдруг снаружи, со стороны перрона, придавленно, как из-под толщи воды, глубинными пузырями вынырнули крики, собачий лай и тут же, вслед за этим, короткая автоматная дробь. Еще одна. И еще.

Они переглянулись.

— Что там происходит?

— Не знаю. Может, попробуем открыть окно?

— Давай.

Серёга, взявшись обеими руками за скобу, с силой потянул вниз. Никакого результата. Новая попытка, теперь уже с применением всего своего веса.

— Давай вдвоем.

— Погоди, она уже пошла.

Фрамуга действительно медленно поползла вниз, впуская в расширяющуюся щель свежий морозный воздух.

Серёга осторожно выглянул в окно.

— Ну что там?

— Да ничего особенного. Станция какая-то. Вагоны стоят. Больше никого.

— Дай посмотреть.

Они поменялись местами. Ежась от подступающего холода, Олег высунул голову. Они стояли как раз напротив стрелки. Сразу за ней — еще две железнодорожные колеи, на крайней из которых — состав с глухими окнами, ярко освещенный прожекторами, бьющими откуда-то сверху. «Столыпин», — понял Олег. Где же собаки и кто стрелял? Действительно, поблизости не было никого.

— А где станция-то? — обернулся он к Сергею.

Тот пожал одним плечом.

— Наверное, где-нибудь рядом. А что?

Олег, не ответив, снова повернулся к окну.

— Хорош глазеть, Олег, — досадливо поморщился Серёга. — Давай закроем. Холодно… Слышишь?

Олег, не оборачиваясь, молчал.

— Слышишь, Олег?! Ты что там, примерз?! — потерял терпение Сергей. Вместе с холодом вернулось недавнее раздражение.

Наконец Олег обернулся. Он улыбался.

— Ты че?

— Я знаю, как от него избавиться. — Он кивнул на свои ноги.

— Ну.

— Мы его выбросим.

— Куда? Куда мы его выбросим?! В унитаз спустим?

— В унитаз, положим, он не пролезет, а вот в окно…

Серёга захлопал глазами. Черт, точно! В окно. Как же это ему самому не пришло в голову? Только вот…

Он с сомнением посмотрел на щель.

— А пролезет?

— Пролезет, — пообещал Олег и обеими руками взялся за скобу фрамуги. — Сейчас откроем пошире, а там, как только поезд наберет ход, мы его и…

Постояв пятнадцать минут, поезд медленно набирал ход. Старший лейтенант, войдя в вагон, едва не сбил с ног маленькую проводницу, выходившую из своего купе. Оба оторопело замерли в тридцати сантиметрах друг от друга.

— Фу, — выдохнула, как после первой рюмки. — Вы всегда так мчитесь, как…

— Локомотив, — с улыбкой подсказал он.

— Вот именно. — Она рукой поправила юбку.

— Всегда, — еще шире улыбнулся он. — Добрый вечер.

Она хмыкнула.

— Тогда уж скорее доброе утро.

— Как там мои солдатики? — Ему вдруг захотелось погладить ее, как маленькую девочку, по волосам.

— А что с ними будет? — Она посмотрела ему в глаза. — Спят уже давно. Вы к ним?

— Ну и к ним тоже.

Проводница насмешливо усмехнулась. И этот туда же. А впрочем, лейтенант ей нравился больше, чем…

— Пойдемте, вместе на них посмотрим.

— Вот еще. Больше мне делать нечего.

Они вдвоем пошли по проходу. Идя за ней, в полутьме он различал очертания ее небольшого затылка. Хлипкого затылка. И вдруг поймал себя на мысли, что вот так, наверное, и происходит казнь приговоренного к расстрелу. Темный длинный коридор, по которому идут двое, а впереди тупик. «Господи, о чем ты думаешь?» — ужаснулся он.

Они дошли до их плацкарты и остановились. Пригляделись. Кроме одного, лежащего на нижней полке в одежде, в сапогах, поверх одеяла, больше никого не было.

— Что за черт? — пробормотал старлей. — Где остальные?

Он подошел ближе, склонился над ним. Тронул за плечо. Тот не отреагировал.

— Эй. — Старлей потряс за плечо. — Эй!

В ответ раздался приглушенный стон. Лежащий, не оборачиваясь, попытался подтянуть колени к подбородку.

— Что это с ним, а? — Офицер растерянно посмотрел на проводницу. — Пьяный, что ли?

Та, стоя в проходе, молча пожала плечами. Может, и пьяный, ей-то что?..

— Так. — Старлей понял, что нужно переходить к более решительным мерам. — Так, — повторил он, выпрямляясь. — Ну-ка, товарищ младший сержант, подъем.

— Не так громко, пожалуйста, — предупредили его сзади.

— Подъем, я сказал. Ну? Я жду.

Колени поползли еще выше.

— Я не могу, — еле слышно выдавил Андрей.

— Что? — Старлей снова наклонился над ним.

— Не могу я.

— Это еще почему?

— У меня аппендицит.

— Что у тебя?!

— Аппендицит.

— Что?!

До старшего лейтенанта наконец дошел смысл сказанного. Вот оно что! У этого парня аппендицит! Скорее всего, острейший приступ. И он вполне может умереть. В голове лейтенанта промелькнули картинки прошлого, когда он сам едва не загнулся от этой напасти. Что же ему делать? Как спасти доверенную ему жизнь? Черт! А может… А может, это все не так? Может, это не аппендицит? А где… Да-да, где остальные?

— А где остальные? Где еще двое?

Прежде чем ответить, Андрей снова негромко застонал. Как ему сейчас не хватало настоящего приступа!

— Они… Они врача искать пошли.

— Искать врача?!

Да где ж они сейчас, в два часа ночи, найдут врача? Причем в поезде…

— Вас как зовут? — Он снова обернулся к проводнице.

— Лена, — ответила та. — Что с ним?

— Лена, — он говорил быстро и четко. — Нужно срочно найти врача. Срочно. Когда следующая станция?

— Че… это… через полтора часа.

— Нужно сделать так, чтобы на перроне нас ждала машина скорой помощи. И чтобы там все было готово к операции. Ясно?

Лена была ошеломлена таким напором. «Вот это мужик», — думала она, быстро, почти бегом, подходя к вагону бригадира поезда.

андрей

Я очень хорошо помню тот день. Утро было обычным — все как всегда. Пара вареных яиц, пара бутербродов и чай без признаков пара. Не люблю горячий. С детства не любил. И я не первый и не последний. Я средний. И это устраивает меня.

Утро было обычным — обыкновенное зимнее утро. Иней на проводах и все такое. Я учился тогда на первом курсе в технологическом. Автоматизация и комплексная механизация химико-технологических процессов.

Химия, блин! Хотя всегда больше интересовала метафизика. Но сейчас не об этом. Во время второй пары, с полчаса после ее начала, у меня внезапно заболел живот. Или, как пишут в дешевых детективных романах, вдруг. Ну заболел и заболел — с кем не бывает? «Пройдет», — подумал я. Но боль не проходила. К концу третьей пары боль стала не сказать что невыносима, но я почувствовал неодолимое желание лечь. Именно лечь. Куда угодно. Как добирался домой, я не помню. Или просто не хочу вспоминать. Не хочу вспоминать, как с перекошенным лицом трясся в переполненном автобусе, как, согнувшись запущенным ревматиком, шел домой, как наблевал на лестнице перед соседской дверью этажом ниже. Дома никого не было. После рвоты ненадолго полегчало. Ненадолго. Затем меня пропоносило. Снова полегчало и снова ненадолго. Часа через три с работы пришла мать. Приложила холодную ладонь к моему лбу. Сунула под мышку ледяной градусник. «Боже, — подумал я тогда, — у меня не хватит тепла согреть его». Температура была. Тридцать восемь и девять. Я глотал какие-то таблетки и запивал их водой. Запивал чаем. Морсом. Все это выходило из меня сразу, не задерживаясь в реактивно оккупированном неизвестным недугом организме. Меня мутузили понос и рвота. Боль в животе не проходила. «Все, — сказала мать в три часа ночи, — я вызываю скорую». Скорая приехала часа через полтора. В комнату в сопровождении матери вошел практикант в белом халате. При виде ведра на полу у моего изголовья, с нежно пахнущей рвотой, он поморщился. Сунул градусник. Что-то спросил. Потом долго писал в своем журнале. Мать стояла рядом, с надеждой глядя на его тонкие длинные пальцы, хищно сжимающие авторучку. Потом он встал со стула, пошебуршал в своем саквояже. Достал шприц. «Ангина», — сказал он, делая мне укол. «Пройдет», — пообещал, уходя.

К утру я уже не чувствовал боли, я был сам ею. Временами казалось, что она ушла. Но куда она могла уйти, если я был здесь. Понос и рвота не прекращались. Температура немного спала, но к полудню поднялась снова. Мать, взявшая отгул, вызвала дежурного врача. Врач пришла часам к четырем. Женщина средних лет. Едва осмотрев и задав пару вопросов, уверенно поставила диагноз: «Аппендицит. Немедленная госпитализация. Не-мед-лен-на-я!»

Машина пришла через полчаса. К ней я спустился сам. Ехали не быстро и не медленно, по возможности избегая тряски. Новая больница на окраине города выглядела последним бастионом. Дальше начинались поля. Бескрайние. До самого горизонта. Больница стояла на рубеже. Сами понимаете чего.

Я лежал на кушетке в приемном покое. Лежал и смотрел в потолок. По нему вверх ногами ходили мухи. Они не летали, просто ходили. Может быть, здесь летать им не разрешалось. Только ходить. Вверх ногами. Мне казалось, что я буду лежать здесь вечно. Всю оставшуюся жизнь. Время от времени ко мне подходили люди в белых халатах и мяли мне живот. Озадаченно хмыкали. Задавали вопросы и снова мяли. Потом уходили, оставляя меня наедине с моими мухами. Потом приходили другие. История повторялась.

Потом ко мне подошла медсестра и протянула безопасную бритву. Я тупо смотрел на нее. Она сказала, что мне нужно выбрить. Всю серьезность моего положения я ощутил только тогда, когда тупым лезвием шкрябал свой лобок. При мысли, что это не самое худшее из того, что со мной произойдет в ближайшие часы, мне стало дурно. Зато перестал болеть живот. Боль куда-то скрылась. «Зачем я здесь, у меня ничего не болит! Мне нужно домой, к моему ведру и унитазу! Я почти здоров».

В палате я сразу заснул. Впервые за полутора суток меня отпустила боль, и я смог расслабиться. Казалось, я закрыл глаза только на секунду, и меня тут же разбудили. «На операцию, — сказала мне медсестра, — но сначала успокоительный укол». Да, кажется, успокоительный.

Какое-то время, пытаясь вообразить в деталях, как это будет, я ждал, пока освободится операционный стол. Наконец мимо меня провезли тележку с огромным грузным мужиком, едва на ней умещавшимся. Глаза его были закрыты. Очень хотелось верить, что тот спал. «Теперь вы, молодой человек. Как вас зовут? О, да у вас прекрасное имя. Ложитесь вот сюда. Нет-нет, конечно, на спину. Прекрасно. Вы сложены как Аполлон. Так-с, а сейчас будет немного больно. Вот так-с…»

Больше я ничего не помню.

— Давай, поднимай. Еще чуть-чуть…

Они за руки подняли мужика над полом. Кряхтя и чертыхаясь, подтащили к окну. Теснота мешала действовать слаженно.

— Подожди, я встану на унитаз, а ты давай с пола.

Олег откинул металлический стульчак и встал на унитаз. Схватил мужика за шиворот.

— Поднимай. Ну!

— Не… — Серёга, тяжело отдуваясь, покачал головой. — Его нужно раздеть.

— Точно, — кивнул Олег. — Нужно хотя бы пальто снять.

Минуты две они возились, снимая с трупа пальто. «Успеть бы, пока не окоченел», — подумал Серёга и неожиданно для самого себя всхлипнул.

— Ты че, Серый? — Олег дотронулся до его плеча. — Не скули, все будет хорошо. Сейчас мы его туда же… — Пальто полетело в окно. — Давай, хватай его за оглобли.

Серёга помотал головой.

— Погоди. Я сейчас не могу.

Он наклонился над умывальником, и его вырвало в раковину.

Олег терпеливо ждал. Рассматривал себя в зеркало. Зеленая форменная рубашка запачкана на плече. Наверное, тогда, когда он упал в тамбуре. Чуть палец не сломал. Указательный. Которым нажимают на курок. Находят мишень и нажимают.

— Ну что, полегчало?

— Да, — ополоснув лицо, кивнул Серёга. Лицо было мокрым и красным. Как будто он плакал.

— Давай на счет «три». И раз, и два, и три!

Олег, стоя на унитазе, тянул за шиворот, Серёга же, держась одной рукой за ремень, второй толкал в рыхлый зад.

— Еще… Еще малехо! Ну!

— Черт! Плечи не лезут… Да не лезут же!

— Залезут! Давай их по диагонали…

— По какой еще диагонали! Давай вот так!

— О! Прошел, сукин кот! Еще немного! И еще!

— Давай передохнем. Не могу больше.

— Давай.

Труп, свесившись по пояс наружу, пугалом торчал в окне.

Олег наклонился к крану, ополоснул руки и наполнил сложенные ладони. Напившись, поморщился.

— Мертвая вода, — покачав головой, сказал он.

— Чего? — не понял Сергей. За последний час он смертельно устал и мало что понимал.

— Я говорю: как в сказках. Вода мертвая. Невкусная, значит.

Серёга недвижным немигающим взглядом смотрел на Олега.

— Ты че?

— Тебе когда-нибудь бывает страшно?

Олег удивился.

— Конечно. А что?

— Мне кажется, это будет продолжаться вечно. Как в аду.

— Да брось ты! Он уже наполовину там. А через полминуты будет целиком.

Сергей не любил вспоминать свое детство. Всякий раз, думая о нем, он ощущал обиду на своих родителей. За то, что они не смогли, не захотели в то время сделать так, чтобы сейчас он был огражден от таких воспоминаний. Длинный грязный барак на окраине района, носящего название Выселки. Темный низкий коридор, по которому он часами накручивал косолапые педали раздавленного, покореженного временем трехколесного велосипеда. Замусоренный двор, похожий на маленькую свалку. Его уже поношенная другими детьми одежда. Их невнятные, подчас жестокие игры.

Отец работал на заводе абразивных материалов, целыми днями вытачивая что-то там на станке, а мать отпускала товар на одном из заводских складов. Вроде бы они ежемесячно исправно получали зарплату, но куда уходили деньги, он до сих пор не знал. Отец не то чтобы сильно пил, он лишь иногда приходил домой пьяным. Шатаясь из стороны в сторону, бессмысленным взглядом искал что-то впереди себя, бормотал под нос несуразное, не обходя, не признавая грязи и луж, нелепо размахивая руками, пересекал двор. Серёга сидел на подоконнике, корябая по облупленной краске облезлой машинкой без колес, глядя в окно, как шарахаются куры от сапог отца.

— Опять нажрался, — качая головой, не разгибаясь, тихо произносила мать, стирая белье в большом тазу.

Отец, никого не замечая, за два шага оказывался возле кровати и подпиленным телеграфным столбом падал на покрывало. Зимой он в таком состоянии спал в пальто и в шапке. Мать и не думала его раздевать. В такие ночи она спала на полу, возле дивана, на котором спали ее сыновья. Такое случалось нечасто, в обычные же вечера отец был хмур и неразговорчив, привычно сдвинув к переносице брови, читал газету или тупо смотрел в экран черно-белого телевизора.

Мать тоже была молчалива и сдержанна в проявлении своих чувств. Может быть, этому ее научил отец, всегда отвечавший только на третий вопрос, сам же вопросы не задававший. Один раз, когда старший брат был в школе, и Сергей, набегавшись во дворе с соседскими мальчишками, зашел домой попить воды, он вдруг поймал на себе ее умоляющий, полный отчаяния взгляд. Все так же склонясь над стиркой, она беззвучно плакала. Он замер на месте, пораженный, не зная, как ему дальше поступить.

— Сынок. — Ее голос дрожал. — Сынок, давай уедем. Дождемся Сашку, соберем вещи и уедем. Не могу я так больше. Не могу!

Он стоял перед матерью, семилетний пацан с грязными разодранными коленками, и никак не мог понять, что она такое говорит. «Уедем? Куда? Почему они должны куда-то уезжать в тот самый момент, когда ему было так хорошо там, во дворе, с его друзьями? Где еще ему будет так хорошо? С кем? Да и Санька вряд ли захочет менять школу и свой класс».

Мать плакала.

Он смотрел на нее, и его сердце ныло от жалости к ней, но еще больше он жалел себя. А как же отец? Как он будет жить без отца? И еще: почему решение должен принимать именно он? Как самый младший?

Ни слова не говоря, он повернулся и выбежал на улицу. «Серёга, догоняй!» — крикнули ему ребята, и через минуту он уже не помнил о матери.

Вечером она вела себя так же, как и всегда. Накормив сначала отца, потом их, собрала со стола тарелки и постелила им спать. Они привыкли засыпать под бормотание телевизионной программы, и им не мешал свет. Все было как обычно, но ночью их разбудил истошный крик матери. В комнате ярко горел электрический свет. Они разом сели на диване. Серёга увидел отца, стоящего посреди комнаты в трусах и майке, и мать, сидящую на полу у стены напротив. Ночная сорочка на груди была порвана. Из прорехи страшно бесстыже выглядывала ее бледная жидкая грудь с длинным темным соском, окруженным коричневым ободом. Ладонями она зажимала рот, словно всеми силами пытаясь удержать рвущийся наружу крик. В широко раскрытых глазах застыл ужас. Отец, сжав кулаки, не обращая внимания на детей, шагнул к ней.

— Не бей ее! — Саня, соскочив с дивана, бросился к отцу и тут же, получив увесистую оплеуху, оказался в противоположном углу комнаты.

Серёга, сидя на диване и сжавшись, как от удара, видел, как его старший брат поднялся на ноги и, схватив со стола кухонный нож, закричал, срываясь на визг:

— Я убью тебя, гад! Убью, понял! Вырасту и убью! Убью!

— Где наш больной?

— Вот, доктор. — Старший лейтенант пересел на противоположную полку, уступая место задавшему вопрос человеку.

— Включите, пожалуйста, свет, — обратился доктор к приведшей его Лене и присел на краешек рядом с Андреем.

Тускло, как в старом раздолбанном лифте, загорелось дежурное освещение.

— Итак, молодой человек, — сказал доктор, — на что жалуемся?

Ему, тощему и совершенно лысому средних лет мужчине, казалось, самому нужна была помощь, но, так как в поезде в этот час не нашлось другого врача, пришлось в этой роли выступать ему. Да и на лице его было написано, что если он и был каким-то образом причастен к медицине, то только с другой стороны. Шлепанцы на босу ногу, пижамные штаны и серый в свалявшихся катышках пуловер.

— На что жалуемся? — еле слышно проговорил он.

— У него аппендицит, — ответил за него старший лейтенант.

Доктор удивленно посмотрел на него.

— Я его сопровождаю, — виновато улыбнулся старлей и, погасив улыбку, добавил: — Их.

— Их? — еще больше удивился доктор.

— Простите, — обратилась к Лене пожилая женщина, выглянувшая из соседней плацкарты. — Вы не могли бы открыть туалет?

— А разве он закрыт?

— Закрыт.

— Ах да. Совсем забегалась с этими… Сейчас открою.

Сунув руку в карман и убедившись в наличии ключа, она, еле заметно виляя задом и ничуть не сомневаясь в сопровождении офицерских глаз, направилась к туалету.

— Живот, — выдохнул Андрей.

— Живот, — повторил доктор.

— Болит.

— Болит.

Оба говорили тихо, и со стороны создавалось впечатление, что двое разговаривают на языке, понятном только им. Больной и врач — какая еще пара может быть ближе этой?

— Давайте посмотрим, — наконец решился доктор. — Давайте, давайте, не бойтесь.

Андрей и не боялся. Сейчас ему было все равно. Он ни в чем не виноват. И скрывать ему нечего. Сейчас он покажет им свой живот. Сейчас.

— Та-ак… На спину, правильно. Поднимите рубашку. Та-ак… Приспустите брюки…

Андрей расстегнул ремень, затем две пуговицы на ширинке и обнажил свой шрам, большим червяком расположившийся возле паха на правом боку.

— Етить-колотить! — воскликнул доктор так, что бравый старлей вздрогнул. — Что же вы мне голову морочите?!

Когда Лена открывала туалет, она услышала легкий хлопок изнутри. Как будто закрыли окно. Удивленная этим обстоятельством, она распахнула дверь и увидела двух парней в военной форме. У них были красные потные лица. Они тяжело дышали. От них несло луком и перегаром.

— Извращенцы! — выдохнула она и с силой захлопнула дверь.

В ту ночь в купе старшего лейтенанта умер старик. Тот самый, с которым они беседовали перед сном. Он просто лег спать и не проснулся. Лежа на своей полке, он производил впечатление глубоко спящего человека. О смерти узнали лишь часам к двум, когда обеспокоенный старший лейтенант потряс спящего за плечо. В Усолье-Сибирском его уже встречали санитары. Их машина стояла рядом с военным ЗИЛом. Обе терпеливо ждали своих пассажиров.

игра

роман

1

Я бегу по ярко освещенному изумрудному полю и не слышу рева трибун. «Маракана», «Сан-Сиро», «Сантьяго Бернабеу», «Ноу Камп». Трудно дышать. Воздух раскален сумасшедшим движением, яростными криками десятков тысяч людей, мегаваттами электрического света, неимоверным желанием, переходящим в страсть. Я бегу под огромным прямоугольником неба, и оно тяжело дышит мне в затылок. Я должен успеть догнать уходящий мяч прежде, чем он пересечет лицевую линию и человек в черном вскинет над головой желтый флажок. Он уже готов это сделать: его рука, сжимающая древко, дрожит от нетерпения, глаза широко распахнуты, потное раскрасневшееся лицо выражает крайнюю степень отчаяния, как будто это не я, а он догоняет мяч. Все это я замечаю боковым зрением, успевая удивиться мелким деталям, не ускользающим от моего внимания, и в следующее мгновение, сбитый ударом сзади по ногам, лечу вниз, в черную дырявую бездну, под внезапно включившийся оглушительный рев.

2

— Эй, соня! Пора вставать!

Я открыл глаза.

Громко играла музыка.

Надо мной, склонившись, стояла моя жена. Выражение ее лица было сочувственно-насмешливым. Она улыбалась.

— Что, опять в футбол играл?

Я сладко потянулся под одеялом и кивнул.

— Ну хотя бы в этот раз выиграли? — Казалось, ей никогда не надоест ее словесная игра.

— Ничья. — Скинув с себя одеяло, я встал.

Машка сразу вернулась в свой прежний небольшой рост.

— Мне нужно принять душ. — Я снял перекинутое через ее плечо полотенце. — Встретимся на кухне.

— Иди-иди. Футболист, — шутливо проговорила она, шлепнув меня для ускорения пониже спины. И добавила: — Кривоножка.

Я постоял несколько минут под обжигающими струями воды, почистил зубы, насухо вытерся и вышел на кухню. Завтрак был уже готов.

— Причешись, неряха. — Машка чмокнула меня в губы.

— Почему неряха? — наигранно обиженно, глядя на ее смеющееся лицо, спросил я.

— Потому что, — ответила она, разливая по бокалам горячий, дышащий ароматным паром чай, — потому что у тебя не ряха, а…

— Шайба? — подсказал я.

Она засмеялась.

— Тогда уж футбольный мяч!

Потом мы завтракали бутербродами с сыром и колбасой, глядя друг другу в глаза и время от времени улыбаясь. У нее выходило загадочнее.

— Ты хочешь ребенка? — вдруг спросила она.

— Я же уже говорил тебе. И не раз.

— Ну нет! Это не считается! Скажи сейчас.

— Маш! Дай позавтракать.

— Ну скажи, скажи! Ну говори же. Ну!

— Ты что, залетела?

— Фу, какой ты стал серьезный!

— А ты все шутишь, да?

— В каждой шутке есть добрым молодцам намек. Или урок?

— Да ну тебя, Мария. — Я встал из-за стола. — У меня сегодня трудный день. Сделку закрываю.

— Правда? — распахнула она свои прекрасные глазенки. — Значит, деньги получишь?

Я кивнул.

— Если все пройдет гладко.

— Ну уж у тебя-то да не гладко, — потянулась она ладошкой к моему первопричинному месту.

— Не хулигань. — Я шутливо шлепнул ее по руке.

— Не хули… Как ты там сказал? — Дурашливо облизывая губы, она приблизилась ко мне вплотную.

— Шкодница, — еле успел выдохнуть я, прежде чем мой рот залепили чем-то теплым и мягким.

3

В агентство я прибежал к десяти часам. На лету сунул руку в окошко охраны.

— Привет, Олег.

— Здорово, Витёк, — пожал мою руку рослый молодой парень в зеленой камуфляжной форме. — Видал, как «Зениту» вчера вдули?

— А… — Вместо ответа я только скривил лицо и быстро прошел внутрь.

Стеклянная дверь в комнату менеджеров была открыта.

— Пришел, — удовлетворительно кивнула, увидев меня, Наталья — яркая, средних лет женщина, сидящая за одним из столов.

— Прилетел, — поправила ее другая — немного потускнее — и засмеялась игриво:— Смотри, столб пыли за собой привел.

Наталья даже не улыбнулась. Я почувствовал неладное.

— Да ладно вам, девчонки. — Я никак не мог понять, в чем было дело. — Сговорились вы все, что ли, сегодня?

— Может быть, мы и сговорились. — Наталья смотрела на меня серьезно и внимательно. — А вот тебе, милый, сейчас действительно поговорить придется.

Я сел на стул. Сердце тоже куда-то присело.

— Что опять случилось?

— Ничего не случилось. А сделка разваливается. — Наталья холеным пальцем показала на телефон, лежащий на столе. — Твой хозяин отказывается продавать квартиру. Звони.

«Черт», — выругался я про себя.

— Что он хочет? — устало спросил Наталью.

— Кто? — не поняла она, уже переключившись на какие-то другие бумаги.

— Ну этот… как его там… хозяин.

— Это же твой клиент, Виктор, — подняла брови Наталья. — Это ты должен знать, как его зовут.

— Ну ладно, Наташ. — Я поморщился. Как меня достали эти клиенты! Маразматики! Я напрягся. — Пётр Ильич. Что у него за блажь приключилась перед самым нотариатом?

— А ты возьми и звякни композитору своему, — едко вставила второй менеджер. — Этому мудозвону!

Я смотрел на Наталью.

Та вздохнула и пожала плечами.

— Полчаса назад он позвонил и сказал, что вчера какой-то «Зенит» кому-то проиграл…

— Ну, знаю! Наш «Зенит» московскому «Локомотиву». Ну и что дальше?!

— Не кричи. Не надо кричать. Я здесь ни при чем.

— Наташ, я не кричу. Просто я ничего не понимаю.

— Он сказал, — Наталья снова опустила глаза в бумаги, — что раз этому «Зениту» ничего не надо, так и ему тогда тоже все до лампочки. Вот так, дорогой. Так что, если не хочешь провалить сделку, — звони.

Я сидел, не двигаясь. Представляю, каким было мое лицо.

Она снова насмешливо посмотрела на меня и, четко выговаривая каждое слово, произнесла:

— Тебе наверняка должно быть известно, как переводится с греческого на русский твое имя. Докажи мне, что твои родители не ошиблись.

Второй менеджер многозначительно хмыкнул.

Я невесело улыбнулся и набрал номер. На том конце долго никто не подходил. Только вежливым отказом длились гудки.

Наконец сняли трубку, и донеслось знакомое:

— Да. Алло.

— Пётр Ильич, здравствуйте, — я прочистил горло. — Это Виктор, ваш агент.

— Да, Виктор, слушаю, — осторожно проговорил Пётр Ильич.

— Пётр Ильич. Сегодня в два часа нотариат. Я звоню для того, чтобы еще раз напомнить вам об этом.

— Уважаемый Виктор, — голос моего клиента загустел, зазвучал почти трагично, — я могу повторить вам только то, что уже сообщил вашему менеджеру… гм… этой милой женщине… извините, запамятовал ее имя.

— Наталья Борисовна, — машинально подсказал я.

Наталья усмехнулась.

— Да, Наталья Борисовна. Вы совершенно правы. Да… Так вот, Виктор, нотариата не будет.

— Почему?!

— Что «почему»?

— Почему не будет?

— Ну… По крайней мере, он откладывается.

— Я вас не понимаю, Пётр Ильич, объяснитесь, пожалуйста.

Пётр Ильич на том конце провода на несколько секунд взял паузу. Может быть, для того, чтобы по обыкновению отпить из стакана кипяченой воды. В моей голове тяжело бухала кровь.

— Вы отдаете себе отчет, что своим непонятным решением подводите множество народа, завязанного на больших деньгах?! — Я невольно повысил голос. Этот человек и меня лишал моих, практически уже заработанных, денег.

— Молодой человек… — начал было мой клиент, но я его перебил:

— Пётр Ильич, почему вы отказываетесь продавать свою квартиру, вы ведь сами затеяли все это?

— Я не отказываюсь, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес он. — Я просто откладываю.

— До каких пор?

— До тех пор, пока наш «Зенит»… заметьте, Виктор, — подчеркнул Пётр Ильич, — я сказал «наш», а не «мой»… Так вот, пока наш «Зенит» не начнет выигрывать в чемпионате.

— А почему не в Лиге чемпионов?! — заорал я в трубку. А потом тихо и безнадежно закончил: — Вы что, сумасшедший?

— Нет, молодой человек, я не сумасшедший. Но я за эту команду болею всей душой. Болею со дня ее основания. Вам это, видимо, не понять.

Воцарилось молчание. Мне действительно понять такое было сложно. Я любил футбол и часто смотрел по телевизору трансляции матчей, но как мои деньги, заработанные кровью и потом на поле недвижимости, могли быть связаны с игрой одной футбольной команды, я не понимал. Скорее всего, объяснение случившегося нужно было искать в других местах. Это действительно был крепкий удар. Впрочем, обычный в моей работе.

На том конце провода осторожно положили трубку.

Очередной в моей жизни дикий разговор был закончен.

Перевернута страница.

— Ну? Что? — спросила Наталья.

— Все, — ответил я.

4

Я вышел из агентства на шумную, забитую машинами и залитую солнцем улицу. Для середины весны выдалась теплая сухая погода. Лужи выветрились. Дома после зимы стояли словно умытые веселым апрельским солнцем. Ветерок с Невы слабо доносил запах воды, тут же таявший в вони проезжающего мимо автобуса, крики чаек заглушал рокот мотоцикла, невесть откуда взявшегося, шли и проходили пестро одетые девчонки — пятиклассницы, галдящие небольшой легкомысленной стайкой, — и все это за то время, пока я прикуривал сигарету.

«Ну что теперь?» — мысленно спросил я себя, выпуская изо рта дым и вспоминая Машку, ее чистое, радостное лицо, широко распахнутые глаза и смеющиеся влажные губы. Месяц работы — коту под хвост. Я усмехнулся, уловив забавный парадокс. Все агенты по недвижимости вынуждены бегать (двигаться!), положив на плечи языки, прямо как… как футболисты. Дрянная у нас работа!

Я шел через Марсово поле, запахнувшись в свой серый легкий плащ. Когда-то здесь проводились военные парады, чтобы визуально убедиться в собственной силе и выправке, вдохновляясь тем самым на грядущие победы. Сияли на солнце кокарды, искрился снег, и топот сотен коней не мог заглушить зычных командующих голосов. Я же бравировал один, под марш своих мрачных мыслей, и это не давало мне никакого запала. У Вечного огня топтались подростки с лошадьми, тут же шумел свадебный балаган, и черный, как грач, жених уже вздымался на покатую спину терпеливого рысака.

Спустившись в метро, я проехал пару станций и вышел. Домой не хотелось. День еще только начинался, и в эти часы в пустой квартире было тоскливо и одиноко, поэтому я зашел в первое попавшееся кафе. Просто взял и сошел по четырем отделанным керамическими плитками ступеням в полуподвальное помещение.

Здесь было довольно уютно. Играла тихая музыка. В полутемном освещении небольшого зала специальное приспособление создавало эффект мягко падающего снега.

Подойдя к стойке, я сделал заказ и сел в углу за свободный столик. Кафе было заполнено наполовину. Мне принесли сто пятьдесят грамм водки, бутылку пива, мясной салат и пару бутербродов с рыбой.

Я налил пиво в большой бокал и медленно стал пить, смакуя терпкий горьковатый вкус, с каждым глотком погружаясь в его прохладу.

— Привет, — меня вдруг окликнули, вызывая на поверхность.

Перед моим столиком стоял мой старый приятель, с которым я не виделся больше года. Как говорится в таких случаях, в свое время между нами пробежало домашнее животное черного цвета. И вот он стоял передо мной и, улыбаясь, спрашивал:

— Ты здесь один?

Я кивнул:

— Один. Садись.

Он сел. Гладко выбритая голова, усы, плавно переходящие в компактную, будто нарисованную бородку, глаза-живчики, прячущие в своей темной глубине колючие искорки смеха, всегда готового вырваться наружу. На нем был бежевый балахон: что-то среднее между пиджаком и плащом, вызывающий, но довольно стильный, как и сам его хозяин. Джентльменский набор его закусок и выпивки мало чем отличался от моего. Именно это и сроднило нас несколько лет назад.

— Ну что? — спросил он, весело глядя на меня. — Выпьем?

— Давай. — Я поднял стопку с водкой.

— За что?

— За встречу.

— Ну тогда и за нас тоже.

— За нас.

Мы чокнулись и отпили по половине содержимого. Игорь пил медленно, осторожно двигая кадыком на крепкой шее.

— Ты здесь нечасто? — спросил он, жуя бутерброд.

— Первый раз, — не отставая от него, с набитым ртом ответил я.

Игорь кивнул.

— То-то я тебя здесь ни разу не видел.

Он достал из бокового кармана пачку «Кабинета» и, чиркнув тонкой хромированной зажигалкой, закурил. За то время, что мы с ним не виделись, он стал вальяжнее и солиднее. Чувствовалось, что этот парень доволен собой в частности и жизнью вообще.

Я тоже закурил.

Какое-то время мы молча курили, не глядя друг на друга, не делая попыток продолжить начавшийся было разговор. Вокруг на столы, на пол, на наши лица падал и падал электрический снег под тихую музыку, не останавливаясь и не тая.

— Помнишь позапрошлую зиму? — вдруг спросил он.

— Ты тогда меня с Машкой познакомил. — Я посмотрел на него в упор. — Теперь жалеешь?

— Теперь нет. — Он улыбнулся. — Хорошо, что мы встретились.

Мы снова выпили. Водки, потом немного пива. Стало намного лучше. В конце концов, действительно, нет худа без добра. Не провались моя сделка, не сидел бы я сейчас со старым приятелем, с которым, думал, уже и не посижу. Мне хотелось сказать ему что-нибудь приятное, но мы не виделись слишком долго, поэтому я выдал первое, что пришло в голову:

— У меня крупная сделка сегодня развалилась. Месяц работы к чертям собачьим.

— Сочувствую. — Игорь поднял свои густые брови. — Сам виноват?

Я покачал головой. Потом кивнул. Кто на самом деле виноват? Ах да. Вспомнил.

— «Зенит».

— Что?

— Виноват «Зенит». Футбольный клуб, представляешь?

— С трудом.

— Вот и я с трудом. — Я неопределенно повертел кистью правой руки, а потом безнадежно махнул. — Да ладно, начхать. Лучше скажи, как твои дела. Вижу, что хороши.

Он развел руками, словно выставляя себя на обозрение, и снова улыбнулся. Что ж, можно было только позавидовать его сытому, обласканному своим вниманием виду. Его зубам.

— Нормально, — сказал он. — Теперь уже нормально.

— Ты где работаешь?

— С Гальцевым. — Он быстро взглянул на меня, словно желая проследить эффект от сказанного.

Теперь уже разводить руками пришлось мне.

Я развел.

Снова отпили пива.

— Ну и как? — спросил я, продолжая тему.

— Да нормально, — неожиданно зевая, промямлил он. — Только вчера вот из Африки вернулись. Не выспался вот.

Он опять внимательно посмотрел на меня. На этот раз почти строго.

— Завидую, — искренне вздохнул я. — Завидую.

— Подожди. — Он приподнялся над стулом. — Я закажу еще.

— Да хватит, Игорёк. — Я попробовал его удержать. — Хватит уже. День-то только начался.

Игорь посмотрел на меня трезвым взглядом.

— Ты куда-нибудь спешишь? — насмешливо спросил он. — Может, сделку спасать?

Я отпустил его рукав. А, все равно. Теперь уже все равно.

Игорь быстро вернулся, держа в одной руке пару стопок с водкой, в другой — пластмассовую тарелочку с холмиком бутербродов. Траурно выделялась черная икра. Теперь приятель был стремителен и порывист, с головы до пят выдавая себя позапрошлогодней давности, каким я и помнил его до этой встречи.

— Давай. — Он поставил купленное на середину стола. — Давненько не виделись.

Мы опять выпили. В голове уже давно фонило, все мое тело было приятно расслаблено, но я еще пока не вставал. Я знал, что с этого момента могут возникнуть некоторые трудности, поэтому необходимо было контролировать все свои реакции, происходящие в организме. Я неотвратимо пьянел.

— Понимаешь, — говорил Игорь, сбрасывая пепел с сигареты мимо тяжелой литой стеклянной пепельницы, — времени стало в обрез. Постоянные поездки, выступления, репетиции… Интервью, — добавил он, подумав.

— Да, интервью — это хорошо. — Я кивал. Действительно, что было плохого в интервью. В хорошем.

— А знаешь, — вдруг загорелся Игорь. — Слушай! Да ведь это идея! Нам ведь человек нужен!

Я смотрел на его раскрасневшееся лицо. Он тоже смотрел на меня, возбужденно и радостно, словно только что увидел и был очень тронут этим обстоятельством.

— Нет, правда! — почти закричал он, хлопнув себя ладонью по широкому гладкому лбу. — Как я об этом сразу не подумал?

Его вдохновение меня почему-то не заражало.

— Ну какой из меня лицедей, Игорёк? — глядя на мятущийся огонек его сигареты, поморщившись, сказал я. — Это ведь уметь надо.

— Да что там уметь! — кричал он. — Думаешь, я умею?!

— Ты умеешь.

— Согласен, — тут же ответил он. — Умею. Но раньше не умел.

— Что же с тобой случилось? — устало произнес я.

— Научился. Или научили.

Я криво ухмыльнулся. Хотелось криво сплюнуть.

— Ты сумасшедший. Каким-то вещам просто невозможно научить. Они, понимаешь ли, от бога. Их или нет, или они…

— Или они есть. Правильно. У тебя — есть.

— Что именно?

— Что? Сейчас. — Игорь, вытянув руку, стал загибать пальцы. — Пластика — раз. Реакция — два. Великолепная координация — три. Глубинное сопереживание — четыре.

— Глубинное чего?

— Со-пе-ре-жи-ва-ни-е, — повторил он по слогам. — У тебя тончайшая организация души. Как паутинка. И глаза всегда на мокром месте.

— Ну спасибо тебе за комплимент.

Впрочем, мне вдруг стало интересно. А почему бы нет? Когда-то в далеком детстве я искренне мечтал быть клоуном. Мне больше нравилось смешить, чем восхищать.

— Так. Хорошо, — сказал я. — Что дальше?

— Дальше? — Игорь не задумался ни на секунду. — Дальше мы идем к Гальцеву!

— Что, прямо к нему? — удивился я.

— А к кому? — тут уже удивился он.

— Ну не знаю… Может, как-нибудь потом, в другой раз?

— Сейчас. Другого раза может не быть.

Он был неумолим. Я знал своего приятеля. Иногда он мог упереться так, что были бесполезны любые уговоры и доводы. Кажется, сейчас был один из таких случаев.

Допив, мы встали. Когда я выпрямился, меня немного качнуло. Однако я чувствовал себя вполне сносно для человека, только что вставшего из-за стола.

— Вперед! — громко, на весь зал, провозгласил Игорь. — Нас ждет Юрий Николаевич Гальцев!

И он, комично пригнувшись и припадая на одну ногу, поспешил на выход. Я захромал за ним.

5

Заведение, в которое мы наконец пришли, называлось «Чаплин-клуб». Оно находилось недалеко от станции метро «Чернышевская». Едва ли не у самого входа, разложив свой нехитрый товар на деревянных ящиках, торговали старушки. Тут и там паслись под ногами голуби, неуклюже бегая за юркими воробьями, отгоняя их от хлебного места.

Мы, не останавливаясь, с полного разбега вписались в темный проем открытой двери, прошли гардероб и оказались в небольшом зале перед крохотной освещенной сценой, посреди которой одиноко стоял обыкновенный стул.

Мы переглянулись.

— Ну что? — почему-то шепотом спросил я.

— Он должен быть где-то здесь, — так же шепотом ответил Игорь и, крадучись на цыпочках, высоко вскидывая колени, начал всходить на сцену. Таким образом он приблизился к стулу, обошел его вокруг, зачем-то понюхал и уж только потом сел. Вдруг свет погас, и зал очутился в кромешной темноте. Я стоял на прежнем месте, не шевелясь, не зная, как поступить дальше. В моей голове тоненько звенел жалкий колокольчик. Подпрыгивая на ухабах, темнота подо мной стала кружиться, и я вдруг понял, что сейчас упаду.

Зажегся свет. Прямо передо мной на стуле, на который полминуты назад сел Игорь, восседал Юрий Гальцев, неотрывно и как-то иронично глядя на меня. На нем был почти такой же балахон, как и у моего приятеля, только грязно-желтого цвета. Большие руки были скрещены на груди.

— А где Игорь? — глупо спросил я.

— Какой такой Игорь? — неожиданно выпучив глаза и немного по-птичьи склонив голову, фальцетом заговорил Гальцев.

Я тупо смотрел на него. До этого я видел его только по телевизору.

— Игорь, Игорь, — он, дурачась, пошебуршал большой пятерней на маленьком мясистом подбородке. — Игорь… Ах, Гарик?! А нет его, Гарика-то, милок. Тю-тю. — Гальцев развел руками и громко щелкнул языком.

Какое-то время мы помолчали, глядя друг на друга. Он ждал.

— Ну ладно. Я пошел. — У меня кружилась голова. Очень хотелось побыстрее выйти на свежий воздух.

— А че приходил? — уже нормальным голосом спросил главный городской лицедей.

Я пожал плечами.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Мне клоун нужен. Понимаешь?

Я кивнул.

— Ты клоун?

— Нет.

— Вот видишь.

— Вижу. Всего доброго. — Я повернулся и, немного пошатываясь, направился туда, откуда пришел.

— Погоди, — вдруг остановил меня Гальцев. — Ты можешь упасть?

— Чего? — недоуменно спросил я.

— Ну взять и упасть, где стоишь.

— Зачем?

— Ну просто так, не спрашивая. — В его голосе зазвучала надежда. Ему почему-то очень было нужно, чтобы я упал. — Ну что, не можешь?

Я покачал головой.

— Может, все-таки попробуешь?

— Могу, но не буду, — твердо ответил я.

Гальцев пристально смотрел на меня. Затем он печально и как бы извиняюще улыбнулся.

— Ну ладно, старик. Иди-иди, — кивнул он мне на прощание.

Тем же путем я вышел наружу. Все так же ласково, словно зализывая глубокие зимние ссадины, светило солнце. На ярко освещенном асфальте плясали тени. Я вынул из внутреннего кармана плаща солнцезащитные очки, нацепил их на нос и направился в сторону Литейного проспекта. День был в разгаре, он и не думал закругляться, а сколько уже событий успели принести его часы! Думая об Игоре и Гальцеве, я нисколько не чувствовал себя огорченным. Каждый должен находиться на своем месте — простая аксиома из шести слов. Что может быть проще и понятнее в этой жизни? Возможно, я немного и завидовал им, чуть-чуть, но и то лишь тому, что они нашли себя и друг друга. А впрочем, та еще работенка — каждый раз заставлять смеяться других одними и теми же трюками и жестами, шутками, заученными наизусть, — до оскомины, до зубной боли. Да. И все-таки чего-то мне было немного жаль.

6

Я снова бегу по зеленому, ровно стриженному газону, ведя перед собой белый тугой мяч, и каждое его прикосновение с моей ногой звонко отдается во всем теле. Непрерывающимся грохотом прибоя ревет стадион. От скорости смазываются звуки и краски. Передо мной вырастает один игрок, второй, третий. Целая стена из игроков встает передо мной. Они рассыпаются, разбегаясь по сторонам, затем снова новой волной накатываются на меня, пытаясь отобрать, отбить, вынести мяч, но я одного за другим прохожу эту череду, дохожу до ворот, где уже на их линии мечется, словно пойманный сеткой, вратарь. Я замахиваюсь ногой для удара, и вдруг кто-то невидимый сзади сильно бьет меня по опорной ноге, она отрывается от травы, и я, теряя равновесие, со всего маха, спиной, падаю тяжело на землю.

7

— Вставай, поросенок. Просыпайся, — донеслось до меня откуда-то из темноты.

Чей-то до боли знакомый голос. Почему-то ни за что на свете не хотелось открывать глаза.

— Вставай, завтрак проспишь, — голос гнул свое.

Теперь уже я проснулся окончательно и все-таки открыл глаза.

Это, конечно же, была Машка. А кто же еще? Она сверху внимательно смотрела на меня.

Я медленно сел на кровати, и в голове по наклонной медленно покатился тяжелый чугунный шар. Во рту стоял стойкий отвратительный вкус. Я поморщился.

— Что? — спросила Машка.

Я вяло махнул рукой и встал. Шар, больно ударившись изнутри о черепную коробку, начал разгоняться в другую сторону.

— Болит? — не отставала моя жена.

Я хотел кивнуть, но вовремя передумал. Боль не затухала.

— Ты хоть помнишь, где вчера пил?

— Помню, Маш, помню, — прохрипел я. — Я Игоря встретил.

— Игоря?! — Маша удивилась. — Надо же… И поэтому вы напились.

— И поэтому тоже. — Я натянул трико и направился под душ.

— А еще почему? — вдогонку спросила она.

— Сделка сорвалась, — ответил я, закрывая дверь ванной комнаты.

После душа стало немного получше. Вытираясь полотенцем, я мучительно пытался вспомнить остатки вчерашнего дня. В памяти возникали какие-то бессвязные отрывки, мелькали лица и слова. На голени правой ноги я обнаружил большой лиловый синяк.

— Значит, сделка сорвалась? — продолжила Машка, когда мы уже сидели за столом.

Я осторожно кивнул. Я уже мог это сделать.

— Значит, опять мы не купим стиральную машину?

Мне ничего не оставалось делать, как только лишь горько усмехнуться. Стиральную машину. Да нам скоро есть нечего будет.

— Нам скоро есть нечего будет. — Она словно прочла мои черные мысли.

— Я уже где-то такое слышал, — буркнул я, отпивая мелкий глоток обжигающего чая.

— Ну что у тебя за работа, Вить? — Машка опять взялась за старое. — Может, тебе сменить ее, а? — Она просительно заглядывала мне в глаза.

— Ага, стать клоуном.

— Ну почему именно клоуном?

— А почему бы нет? Клоуны сейчас в цене.

— Да какой из тебя клоун? — грустно улыбнулась Машка. — Там ведь смешить надо.

— А я что говорю, — зло откликнулся я.

Маша, заметив мое раздражение, замолчала. Некоторое время мы завтракали в тишине. Из не закрытого до конца крана мерно капала вода, отсчитывая секунды тишины. Минуты обиды и разочарования.

— А что случилось-то? — примирительно спросила