Микаэль Дессе
Вчера сносили мироздание

Отцу

Возможно, кому-нибудь покажется странным, что я могу столь точно угадать мысли хозяина. Дело в том, что для кота это не составляет никакой трудности. Я умею читать мысли. Когда научился? Не задавайте глупых вопросов. Умею, и все. Вот я лежу, свернувшись в клубочек, на коленях у человека и потихоньку прижимаюсь своей мягкой меховой шубкой к его животу. Возникает поток электричества, и внутренний мир человека во всех подробностях встает перед моим мысленным взором. Был даже случай, когда я содрогнулся, узнав мысли хозяина. Он гладил меня по голове и вдруг подумал: «Какая теплая жилетка вышла бы, если бы содрать с этого кота шкуру!»

Нацумэ Сосэки, «Ваш покорный слуга кот»

Что же рая калитка всегда заперта? Ходят слухи, за нею вообще пустота.

Аигел

Серия «Loft. Современный роман. В моменте»

© Дессе М., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 7 *
* в которой доцентка возвращается домой, но попадает в бар с эксцентричным персоналом

Зато цистита как не бывало.

Теперь единственный предмет моих мыслей – та надпись на балке под потолком.

Там вот что, до буквы: «Ты корабль, а море под тобою – это зло разлито. Но воды не тянут судна ко дну…» – и дальше не помню и, пока вспоминаю, оступаюсь и остаток лестницы проезжаю на ребрах.

Вдыхаю и не выдыхаю.

А был он вообще, цистит, или не было его – уже не важно.

Здесь темно, внизу. Пахнет химически достигнутой свежестью. Не сильно, но есть – от пола, к которому я порами присосалась, на котором лежу и размышляю, почему говорят «живая хлорка». Хлорка ведь с жизнью не то чтобы совместима. В бассейне она, по идее, все, что меньше пловца, убивает. Значит, хлорка, можно сказать, слабосмертная, но «живая»…

А воды, написано, не тянут судна ко дну.

Я делаю над собой усилие, переворачиваюсь на живот и привстаю. Сама в арке света из лестничного проема, и ничего не видно и не слышно, а потом кто-то утверждается топотом, кашлем. Говорит:

– Здрасьте, приехали. – И в сторону: – Ну что – она, не она?

Кто – не разглядеть, но говорит откуда-то оттуда. Мурчащий такой бас, не узнаю.

Собираюсь с силами и встаю на ноги. Тут как на улице: пар на выдохе.

Вспомнила, куда шла.

– Это Молчанова, девять? – спрашиваю.

– Все правильно, дальше. – Тот же голос. Этот кто-то посмеивается. Или кашляет. Я отступаю к лестнице, и он: – Не падаем.

Сажусь на пред(пред?)последнюю ступеньку. Говорю, что не пила, хотя меня никто не спрашивал. Язык еще так заплетается – можно подумать, вру. Потом сверху и отовсюду стрекочет электричество, еще один голос: «Наконец-то» – и включается освещение.

Точно, бар.

Я в этом баре.

Света все равно мало.

Слева стойка, в конце нее заваленный одеждой стул. Стеллажи прямо в стене, выше доска, и на ней от руки меню. Справа – кабинки, диванчики, столики. И три человека. Нет, два человека и манекен. Мужчина за стойкой и еще один в глубине, парень. Оперся о щетку, стоит интересный. На нем комбинезон с принтом, как бы скелет: таз, ребра, двусоставные конечности. Того, что за стойкой, с порога не рассмотрю, одна голова. Волосатый, похож на индейца с кинескопной тест-таблицы.

Манекен усажен за столик, на груди трафаретом: «Бронь». Еще одного, стоячего, замечаю в углу слева. Там же из стены торчат пластмассовые руки, кисти рук – вешалки. В центре зала с потолка свисает разбитый диско-шар. Под ним гора мишуры и конфетти. Они везде, если присмотреться, эти конфетти.

– И где тебя так?

Индеец. Щурится на меня. Зоркий Глаз Седое Перо.

– У тебя кровь, – говорит парень и обводит лицо. Или не парень. Голос высокий. Все-таки девушка.

Я провожу рукой от скулы к уху, и на ладони она, темная, липкая. Боли как таковой нет, только мутит. Не помню, откуда пришла. И зачем. Я вообще ничего не помню, кроме вод, что не тянут судна ко дну.

Это наш полуподвал, я узнаю, хотя стены снесли, все черное: облицовка, манекены. Сколько их тут? Раз, два и вон третий, на стуле за стойкой, под одеждой. Больше не вижу. Лампы, эти трубки, еле светят, и да, мутит – просто абзац.

– Так, мож, она потому и того?

– Не потому. Не знаю.

– Из-за башки, не?

– Ты меня спрашиваешь?

– А кого мне спрашивать? Ты спереди, я сзади. Тебя не было – нормально ехали, а как пришла… – Мужчина вроде хочет зайтись в кашле, держится. Странное тоже выражение «зайтись в кашле», но ладно. За стойкой недолго шумит вода, и он подносит к носу влажный стакан. Вообще, спереди Седое Перо, он ближе. – Я почему спросил… – Кивает на меня. – Как контуженная.

– Она всегда такая. Мотается тут в центре.

Ого, вау. Как неожиданно и обидно. Вообще-то это мои созерцательные практики плюс семь тысяч шагов, чтобы ягодицы не увяли от читательских и писательских, и это я еще стараюсь не отсвечивать.

Тенькает стекло. Седое Перо все пялится.

– Мож, сотрясение?

– Пал Саныч…

Павел?

– А мотается, говоришь, – бомжует, что ль? – Я… просто вау. – Так-то нарядная, в пальто.

Девушка ему не отвечает. За ней синим неоном горит слово «нулина». Со строчной, латинским начертанием: эн, ю, зачем-то апостроф и дальше понятно. Логотип. Такой же был на вывеске снаружи.

– Я преподаю, – говорю.

Мужчина:

– Еще раз?

– Преподаю у нас философию, в Утесинском.

– О-о, профессура!

Он таки закашливается – и кашляет страшно, как раковый. Или туберкулезник. Не дышу. Мало ли.

– Я, – говорю, – доцент. – Получается в нос, «дасент», и я сдаюсь, вдыхаю и повторяю громче: – Доцент.

– А это к состоянию бомжа, считай, впритык. – Утирает рот салфеткой. – Откуда ты хоть такая, профессура?

– В смысле…

– В смысле – к нам откуда?

Откуда я?

– Я… – Как сложно, господи. – Собаку шла вернуть на вокзал одной там… студентке.

Он приглаживает волосы, подходит ближе, из-за стойки не выходит – что-то там поделывает, – и я вижу, что он без фартука, в расстегнутой дубленке и под ней рубашка наподобие гавайской. Понял, куда я смотрю, губами мне что-то вышевеливает, «дубак» или вроде того, и просит девушку проверить котел. Она ставит щетку к стене и ныряет в проход слева от логотипа. Самое главное – я упала, у меня кровь. Никто не спрашивает, как я себя чувствую. Им вообще как будто нет дела.

– Ну, собаку. Дальше.

– Дальше… не помню.

Правда не помню. Я проснулась в бывшем колледже искусств, Торпеда была со мной. Мы вышли – и все. Мешанина лиц, улиц. Проверяю карманы. Ахрипп и ретрактор с пропуском на месте, но где телефон? Где зонт, очки? Самое главное: где собака?

– Замут, короче… – Опять кашляет, а откашлявшись, заправляет ноздри, шумно вдыхает и, перехватив мой взгляд, вносит ясность: – Понюшка. Табак.

Кивает, мол: «Будешь?»

– Не надо, спасибо.

– Ну, наше дело предложить. Сядь на диван. – Опять приглаживает волосы и возвращается к барной мойке. – Слышишь? Встать можешь? Вставай давай, если можешь.

Поднимаюсь, иду вглубь зала. Этот бормочет: «Давай-давай, приходствуй». Возвращается девушка:

– Не загорается. – Подбирает разноцветный серпантин и бросает его в общую кучу. – Мерзнем дальше.

Кости на ее комбинезоне напечатаны чем-то светоотражающим, голова обрита, и брови не то обесцвечены, не то выкрашены в розовый. Свет такой, что не разобрать. Еще наушник у нее белый, что ли.

Мужчина обводит рукой груду одежды в конце стойки.

– Ты, кстати говоря, гостье-то нашей поправь… – прищелкивает пальцами, – это самое…

Сперва думаю на себя, а потом понимаю, что нас в баре четверо. Это был не манекен. Там кто-то есть, под плащом за стойкой. Из воротника выпала прядь, де-юре рыжая, де-факто красная, и я ее видела и приняла за дождик этот пленочный. Плащ просто накинут сверху.

– Внимание на меня, – говорит Павел, обращаясь ко мне, и девушка, эта панкушка, разворачивается и бьет ногой гору праздничного мусора, он разлетается по залу, и на секунду между мной и Павлом встает стена из разноцветной фольги, мишуры и блесток, и он говорит: – Бояться, если что, нечего. – А девушка петляет к груде тряпья, под которой, оказывается, кто-то четвертый, и бояться мне действительно нечего, я и не боюсь, но Павел, кажется, в меня не верит, говорит: – Ситуация дежурная. – И девушка тянет пальто, которым накрыт кто-то четвертый, за плечики, оно сползает с головы, и показывается облепленный волосами профиль, женщина, и зонт: один конец упирается в стул между ее ног, другой подпирает подбородок.

Так.

Так, нет, не зонт.

– О, с-сука, это что, ру-у-ужье?

Я пячусь, пока не врезаюсь во что-то копчиком.

– На зрение, значит, жалоб нету. – Мужчина проверяет на свету отполированный стакан. – Она спит, так что ты… это… – Ладонью как бы прихлопывает звук, непонятно к чему, спросила я вполголоса, потом лицо на меня: – Заикаешься, что ль?

– От-т нервов.

– А что ж ты так нервничаешь? – говорит себе под нос. – Сейчас расскажу. Ты там присядь как-нибудь… без лишних децибелов.

Сзади кабинка, и я просто заваливаюсь в кресло, потому что, ну, естественно, и книжка, которую я забыла в заднем кармане, врезается в самую мякотку.

Павел чего-то бормочет про открытие, а я вообще не здесь и в сознании остаюсь только оттого, что часто и сложно дышу, дышу, как будто легкие аварийно отключились и каждый вдох вручную, потом пытаюсь сфокусироваться на речи. Смотрю на Павла.

– …со вчера. А эта пришла… уже хорошая, да? – обращается к девушке. – У нас еще подзалилась, грустила сидела, потом чей-то распсиховалась, не пойму, и полезла ко мне сюда, – отмеряет подбородком неопределенную область под столешницей, – за инструментом, видишь.

– Да уж, – вздыхает эта, со щеткой, и берется заметать что разлетелось, последствия своего взбрыка. Ее фактор ружья тоже особо не колышет.

Мужчина выщелкивает меня обратно.

– У меня разрешение на это дело, – говорит, – на дуплет. Если так смотреть правовой момент, все по чести. Ну а… – Пожимает плечами. – Дело житейское. Это никто не застрахован.

Я вдыхаю рывками, как при плаче, говорю:

– Это обрез.

– Двустволка охотничья. Тарелочки стрелять.

– Нельзя спиливать дуло.

Отмахивается типа «Ой, ради бога!», говорит:

– Ради бога! Я кончик спилил. У меня паз тут, понимаешь? – Стучит с той стороны стойки, и на первый «бум» я вздрагиваю. – Чтоб пролезло.

Рыжая пошатывается. Ее голова в блестящей лапше выглядит насаженной на ружье как на кол. Ко мне она боком, лица не разглядеть. Я и не вглядываюсь. Боюсь, почувствует и очнется. Медуза. Только та обращала в камень, а эта пальнет – и в кашу. Отсюда кажется, что глаза закрыты, левый глаз, и от него до самой шеи чернющий ручей – тушь потекла, много очень туши. Не пойму, этим двоим реально до фонаря или что? Девушка с виду заспанная, а за стойкой товарищ как подшофе.

– Пал Саныч. – Он прижимает к пальмовым кущам на груди пятерню, мокрую, обтирает и пляшет ей в сторону девушки: – Одесса.

То есть она? Одесса?

– Вэлкам.

Ко мне она спиной. Сзади принта на комбинезоне нет.

Этого просто не может быть. Ищу глазами скрытую камеру. Снова тенькает стекло, шумит вода. Одесса подбивает ногой кучу мишуры под разбитый диско-шар. Готово, говорит, и щетку на плечо.

– А вон там что? Вон там. Такая шея длинная и не увидела? Скажи… – Он давится кашлем, не договаривает.

Она не обращает внимания и падает на диван через столик от меня. Щетка громко клацает о стену. Я на Медузу – та в анабиозе.

Осматриваюсь.

На стенах ничего, только слева от входа огромные часы, метр на метр. Стрелки светятся (правильно не «светятся», есть слово, вылетело из головы), показывают примерно без двадцати минут пять. И идут в обратную сторону: на секундной шкале три, две, одна и снова шестьдесят. Справа, сознательно или нет, Одесса копирует позу манекена, который сидит в кабинке между нами, и я спрашиваю:

– А ч-час-с…

– Сломались.

– Да?

– Да.

– Ага, ясно… Извините.

Кажется, я ей не нравлюсь. Мы знакомы? Хочу извиниться еще раз – на всякий случай, – сдерживаюсь. Она сказала, видела меня на улице. Сегодня? Нужно бежать отсюда. Искать собаку. Где мы были? Вспоминай. Я правильно расслышала? Одесса? Как Ванесса? Надо переспросить. На лице все запеклось, лишь бы не запотеть. Вытираю нос рукавом. Да, все лицо. Тело взмокло. У меня бывает, когда перемерзаю.

– Сознание не теряем! – рявкает Павел, и девушке: – Надо, наверно, профессуре жгут наложить или чего там. Займись. Я пока карету вызову.

Я обхватываю голову, а сама подглядываю из-под локтя. Вроде-бы-Одесса привлекает внимание Павла и протягивает обе руки в мою сторону ладонями вверх, что я считываю как «ты только посмотри, расселась». Он в ответ морщит подбородок и это «ты мне мозги не канифоль», кивает на проход возле логотипа и говорит:

– По твоей части.

Вроде-бы-Одесса встает – без энтузиазма, – потягивается и дает команду:

– Подъем.

* * *

Ближайшая дверь – в проходе туалет для посетителей. Дальше поворот, еще поворот, техническое помещение и туалет для персонала. Она вперед, подпирает дверь спиной, пропускает. Тут светлее. То есть тут тоже все черное, даже унитаз с раковиной железные черные, но освещение лучше.

Оборачиваюсь на щелчок. Вроде-бы-Одесса прячет ключ и открывает стенной шкафчик, там бумажный рулон и аптечка. Действует твердыми небыстрыми движениями. Ставит все на край раковины и достает из кармана флакон, говорит открыть рот. Повинуюсь. Она откручивает крышку-пипетку, и мне на язык падают пять-шесть-семь капель со вкусом и запахом корвалола.

– Что это?

– Анестезия. – Флакон отправляется обратно в карман, но перед этим она вливает в себя две пипетки. – Надо… – Следует нечитаемый жест руками. Похоже, «умыться», потому что дальше она пускает воду в раковину.

Голова у нее все-таки белобрысая, брови тоже, их как нет, кольцо в носу, септум и наушник – не наушник, а слуховой аппарат, поэтому, наверное, у нее речь немного отличная, под Жижека, с присосом. Она подставляет под струю два пальца.

– Сойдет. – Отступает и жестом велит подойти. – Аккуратней.

Хочу просунуть голову под кран – там некуда. Приходится набирать воду в горсти. Закрываю глаза. Омываюсь. Открываю глаза. Смотрю, как в сливе исчезает ржавое облако – кровь светлее раковины. И так раз за разом, фейерверк задом наперед. Вроде-бы-Одесса тем временем отматывает от рулона и, когда я нащупываю рану над правой бровью, протягивает полотенца, чтобы я ее промокнула.

Кровоточит.

Уже пятое полотенце, а пятно ни меньше, ни бледнее. Декарт так и умер: подцепил пневмонию, и его врачи закровопускали до смерти. И эта еще наклоняется, осматривает рану и такая:

– Только и всего…

Или:

– Только б не свело…

Или:

– Полька Ив Сево…

Что-то такое. Вода шумит, не разберу. На всякий случай выдавливаю из себя смешок. Она отходит и:

– Да, финиш.

Жму на кнопку диспенсера с жидким мылом, поднимаю лицо к зеркалу. Алый рубец на лбу, ближе к виску. Совсем небольшой. Даже не верится, что из него столько вытекло, но других ран не вижу. Хотя вот ссадина на скуле. И все. Споласкиваю руки.

Вроде-бы-Одесса усаживает меня на опущенную крышку унитаза, и я сразу выкладываю на раковину томик Ахриппа. Из аптечки она достает что-то вида пульверизатора.

– Что это? – спрашиваю.

– Хирургический степлер. Придется… – Направляет инструмент себе между глаз и цокает языком.

Ой-ой-ой.

– А м-может…

Нет. Стоп. Нельзя давать заднюю. Она меня уже невзлюбила. Думает, я бездомная, решит к тому же, что мандражистка. Надо выказать доверие и крепость духа. Она производит впечатление человека с интимным пирсингом – человека, который знает, что делать с этой штуковиной.

– Что может?

– Ничего.

– Анестезия скоро подействует. Ждем.

С этими словами вроде-бы-Одесса перекрывает воду и заглядывает в зеркало. Чуть запрокинув голову, она прощупывает шею большим и указательным пальцами от уха к ключице. Говорит:

– В аду у меня будет семьдесят подбородков.

Говорит не мне, тихо, но теперь слышно даже, как трутся ее штанины. Шея у нее и впрямь длинная.

В туалете ощутимо теплее, чем в зале. Пахнет, правда, так, что лучше дышать ртом. Живая хлорка.

Интересно, сколько лет этой вроде-бы-Одессе. У нее такое лицо, что не определить. Слегка одутловатое. Может быть, немного за двадцать, а может, под сорок. Она просовывает руку в ворот до нарисованных ребер.

– В раю моя голова будет парить над телом.

Из комбинезона она достает какую-то погнутую черную картонку, снимает с нее скрепку и протягивает мне:

– Брось в сортир.

Неламинированный бейдж. Сломанный. Написано «Одесса». Значит, не показалось. Привстаю и отправляю его под крышку унитаза. Одесса прислоняется к стене. Покачивается. Музыка у нее в голове, ее почти слышно.

Проходит, может, минута. Молчим, а я так не могу, тем более с новыми людьми.

– Клевый, – говорю, – комбинезон.

– Кигуруми.

Это, кажется, «спасибо» по-китайски. Будем считать, комплимент засчитан. Что дальше? Подмывает, конечно, прямо спросить, что происходит. Ружье не заряжено? Или это муляж?

– Там, – говорю, – камеры, да?

– Где?

– В зале. Вы снимаете?

– Кого? Дураков пьяных?

Понятно. Пранкеры.

– Слушайте, а ваш начальник…

Перебивает:

– Мой начальник?

– Мужчина за стойкой… – Делаю вид, что припоминаю (зачем?). – Павел Александрович…

– В каком месте он мне начальник? Он здесь работает. – Пауза. – Это мой бар вообще. – Еще пауза. – А что? Раз не под сраку лет, то что? Принеси-подай?

– Да? Нет! То есть нет. Конечно нет! – И шепотом, снова: – Извините.

В ее словах не слышно упрека и ничего не слышно, ноль эмоций, но мне все равно стыдно. Значит, когда этот сухофрукт кивал в сторону туалета, это было не «веди и мозги не канифоль», а «будь добра, царица, кошка», в таком что-то духе. И почему у меня в голове он говорит с таким… как бы аккуратнее назвать? ориентальным акцентом? Нет же его в действительности. Или есть? Я подсознательно сделала его турком?

Одесса что-то говорит.

– А?

– Что?

– Я не расслышала. М-можете повторить?

– Что?

– Вы что-то сказали сейчас?

– Что.

– Нет, до этого.

– До этого я молчала.

– А, ладно…

У меня на почве стыда сейчас инфаркт случится.

– Пора, – говорит.

Подошла, нависла надо мной.

– А сколько времени прошло? – Вжалась вся в унитаз. – Не рано?

– Не рано, достаточно.

Увожу голову назад, уже лопатками на бачке, макушка – в стену.

– Не дергайся.

Замираю. Она сжимает, где рана, кожу на лбу. Я тяну (с-с-с-с…) воздух сквозь зубы, и она наводит хирургический степлер. По черепу дает чкокающий звук, как будто печать проставляют непосредственно в мозг.

– Вроде ровно.

Выступают слезы, я мычу и отворачиваюсь, чтобы рубец оказался вне досягаемости инструмента. Эта командует:

– На меня лицо. Еще две.

Я сквозь зубы:

– Анестезия, – говорю, – не подействовала.

– Больно? Все, не бзди. Дай хоть посмотрю.

Осторожно поворачиваю голову, и в этот момент – чкок! – Одесса молниеносно впечатывает вторую скобу.

Я вою и заслоняю лицо ладонью. Говорю, все, пожалуйста. Говорю, что двух хватит. Брысь, говорю, и мне уже, честно, все равно, кто что обо мне думает. Она выпрямляется и некоторое время смотрит на меня сверху вниз, потом спрашивает:

– Руки чистые?

– А? Да. Я их с мылом сейчас…

– Покажи ногти.

Она тянет меня за запястье, и понятно, что это уловка, так что я готовлюсь к маневру и артачусь под предлогом, что этой рукой я касалась крышки унитаза. Одесса разглядывает ее, потом разворачивает ребром, встряхивает, чтобы я расслабила кисть, и берет мой большой палец в рот.

Вау. Здравствуйте.

Интересная она.

То есть теперь она кажется мне суперстранной, и я, конечно, молодец, что сужу этих ирокезных не по внешности, а, так сказать, по опыту взаимодействия. Я в этом плане самая прогрессивная женщина в Совином. По крайней мере из тех, кому за тридцать.

Машинально пытаюсь вынуть палец – плавно тяну на себя, но она придерживает его зубами и следует за ним головой. Тогда я останавливаюсь и случайно касаюсь ее языка. Одесса вскидывает бровь. Это что? В выражении ее лица больше нет холодка. Возможно, и не было. Возможно ведь все, в принципе.

Сердце вдруг забилось в горле.

Нет.

Нет, не пранкеры.

Каннибалы.

И только я хочу соврать, что не особо-то калорийна, как она со страшной силой сжимает челюсти.

Глава 2 *
* в которой детка раз за разом слышит «брысь» и бежит жаловаться маме

…снаружи.

Сзади захлопывается дверь и отсекает мысль.

О чем думала сейчас?

Мы снаружи, это да. Торпеда подрывает носом подошву, что-то там обнюхивает, какое-то липкое пятно.

– Нет, – говорю, – фу.

И улица блестит как фольга.

Зажимаю локтем зонт и той же рукой обшариваю карманы на предмет солнцезащитных очков. Нахожу, надеваю, все розовеет, и погодка шик. Правда, дует. В одной водолазке было бы холодно, а так нормально, но это на солнце, но хорошо: ни облачка и небо как у Джотто – сплошное и черно-синее. Синоптики передавали, что это какая-то атмосферная аномалия, не запомнила, зато запомнила, как называется этот оттенок синего: берлинская лазурь.

Торпеда пускает в ход лапы. Уж пора в ходьбу, а я гляжу на нее, лепечу: «Золотой мой линяющий ключик, ты изменишь все».

К 19:10 собаку нужно в целости доставить на вокзал и за символический выкуп передать хозяйке. Казалось бы, проще простого, но если сделать все правильно, жизнь моя заиграет новыми красками – в пределах, конечно, своей тускловатой гаммы. Или не заиграет. Узнаем. И как бы то ни было, сперва надо пожрать.

Сколько там? Попробую угадать. Охранник швейного цеха через дорогу открывает ворота. По воскресеньям конец дневной смены в 17:30. Людей не видно, значит, минут десять-двадцать. Единственная приличная столовая при головном корпусе закроется, пока я дойду. Возьму чего-нибудь по дороге. Тогда времени полно. Можно за сигаретой. Или лучше сразу на вокзал, там подожду, сигарета тогда ближе к ночи. Надо решать.

На лоферах остаются царапины от когтей. Вот надо ей, думаю, и тяну поводок. В ту же секунду – выстрел, и стянутый хлястиком зонт едва не смазывает меня набалдашником по подбородку, Торпеда же от испуга рвет поводок вниз, так что я еще и с лестницы чуть не падаю.

– Торпеда!

Ноль реакции, прямой курс на тротуар.

Пружина срабатывает из-за скола, он у самой кнопки, а механизм сам по себе чувствительный, и с закрытым зонтом особо не походишь. Он у меня теперь сразу от дождя и меланомы. На кремы не напасешься, а зонт купила – и все, SPF 100. Отстегиваю хлястик, он раскрывается до конца, и я его на плечо.

– Веди.

* * *

Так о чем я?

Прятки. Точно.

Торпеда уводит нас все дальше от центра. Вот и решили: вокзал. В конце квартала я перехвачу инициативу, и мы спустимся к набережной. В «Бермудах» возьму фалафель и схожу в туалет, а сейчас поговорим. Научим тебя играть в прятки.

В сентябре–октябре я читаю лекционный курс «Думка темная: ретроспектива философского пессимизма». Первая лекция действительно про прятки. Они ведь разные бывают. Я про те, которые придумал древнегреческий философ Ахрипп в этапном для раннего эллинизма диалоге «Фугинда». Существует несколько его переводов на русский. Нас интересует хрестоматийный, выполненный Василием Розановым. Он, как и ранее при работе над аристотелевской «Метафизикой», решил сохранить транскрипцию, но будет вам известно, что «Фугинда» с греческого – «прятки» и есть.

Материал предстоит заковыристый, и я на всякий случай проговорю по пунктам ключевые моменты предыдущего, вводного курса, который был посвящен онтологии и назывался «Не торт: краткий очерк жизни». К нему шел задающий настроение эпиграф из Софокла: «Высший дар – нерожденным быть. Если ж свет ты увидел дня, то обратись скорей – в лоно вернись небытия родное»[1].

Итак, вообразим аудиторию с кафедрой. В Утесинке таких нет, с кафедрой, но вообразим. Ты – студент. Даже так: вы – студенты. Вас в аудитории некоторое множество, и коль скоро урожденные совчане уезжают учиться в миллионники, на горе мое вы все с района и на радость – преимущественно девочки. Единственный парень пришел без тетради и заметно нетрезв.

Я спрашиваю вас – и его, – что такое жизнь и что значит жить, что мы знаем о себе и мире, и поскольку вы – люди необразованные, ответить не в состоянии, отвечаю сама, по порядку:

1. Жизнь – не слишком длинное, но недостаточно короткое предприятие по заделыванию трещин в мясе. Продолжительность колеблется от миллисекунды и до скольких получится либо пока не надоест.

2. Жизнь скверна собой. Обратное и подумать неприлично, тем более сказать.

3. Жить – значит страдать и затем умереть. Так паутина значит паука. С удовольствиями такой однозначности нет и быть не может. Удовольствия, в отличие от страданий, перепадают не всем.

4. Человек – это звучит нелепо. Виноват неизменно глухой аффрикат, как в слове «чушка», да и выглядит наш брат не лучше: здесь ему волосы нужны, здесь – нет, поры разнесло, бедра узковаты, черт-те что. Обезьяны, и те симпатичнее. У них к тому же ни невроза, ни шелушения (на почве невроза), а лиши мы человека способности к языку и связанной с ней когниции, примата и получим, причем плешивого.

5. Бога нет. Заключение о его смерти вышло в 1883 году, но признаков жизни он не подавал ни до, ни после.

6. Загробной жизни тоже нет. Никакой. Те, что заявлены, идут в комплекте с пропиской. Родились восточнее – держите путевку в брахман. Западнее – вас ждут у Петра на ресепшене. Что до разницы направлений – двух их, конечно, быть не может, а значит, следуя фундаменталистской логике, на всех, у кого видение посмертия сколько-нибудь отличается от нашего, мы пойдем войной, и оно понятно: чего еще ради умирать, как не ради вечной жизни. Это они в случае чего сдохнут, а мы – отправимся в рай.

7. Тут порой и пострадать толком не успел – взял и умер. Так вот, смерть – то единственное, что гарантировано нам с пеленок, и все мы со смертью знакомы ввиду того, что более-менее помним (в кавычках), откуда пришли, помним (в кавычках) глухое бесцветное ничто до своего рождения и понимаем хотя бы на подкорке, что рано или поздно туда вернемся, а когда понимаем, наше запрограммированное на самосохранение эго бьется в истерике, ведь с его точки зрения любая смерть – насильственная. Взглянув через это на заведенные у людей порядки, вы заметите, что львиная их доля служит единственно избеганию того факта, что мы конечны, как конечно что угодно в обозримой вселенной (спасибо второму закону термодинамики).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Искаж. по переводу Шервинского.

Вернуться