Анжелика Берг
Не оборачивайся. Он уже здесь

Анжелика Берг

Не оборачивайся

Он уже здесь

Пролог

But that I am forbid

To tell the secrets of my prison-house,

I could a tale unfold whose lightest word

Would harrow up thy soul, freeze thy young blood.

Мне тайны заточения моего

Раскрыть запрещено — не то я мог бы

Поведать повесть, где любое слово

Тебе бы душу стужей обожгло.

Уильям Шекспир, «Гамлет»

Знаете, что я помню о той ночи лучше всего?

Не крик. Не кровь на полу. Не то, как я бежала по коридору в тапочках, которые скользили на каждом повороте, как в плохом фильме ужасов, где героиня обязательно падает.

Я помню запах. Дым и лекарства: горький, химический, въедливый. Потом я два года отмывала его в душе и не могла отмыть. Он сидел в волосах, в коже, где-то под рёбрами. Иногда он и сейчас возвращается, посреди супермаркета или в очереди за кофе, и я замираю с пакетом молока в руках, как идиотка, пока он не уходит.

Я бежала. В кулаке была флешка, я сжимала её так, что край впивался в ладонь. Позади старое каменное поместье Кроуфордов с узкими окнами. Снаружи оно похоже на открытку с шотландскими видами. Внутри — на тюрьму. Потому что это и была тюрьма. Очень дорогая, очень красивая тюрьма с персидскими коврами.

И тут шаги.

Не за спиной. Впереди.

Кто-то вышел из темноты между колоннами, и я остановилась так резко, что меня качнуло вперёд. Лица я не видела. Только силуэт: высокий, неподвижный, как будто он стоял там всю жизнь и просто ждал, когда я прибегу.

И пистолет в его руке.

Странно, что замечаешь в такие минуты. Я заметила, что пистолет не дрожит. Совсем. Ни на миллиметр. Как будто держать оружие для него то же самое, что держать чашку чая.

Он медленно обошёл меня. Я почувствовала его за спиной. А потом холод металла между лопатками, сквозь тонкую ткань формы.

Вот и всё, подумала я. Удивительно спокойно подумала. Вот так это и бывает.

Он наклонился к самому моему уху. Голос у него был низкий, тёплый. Почти ласковый. Так говорят с испуганной лошадью.

— Беги.

Я не двигалась. Я просто не могла.

— Беги, Эвелин. И не оборачивайся.

Давление металла исчезло.

И я побежала.

Я не обернулась. Ни тогда, ни потом. Два года я живу так, будто за спиной у меня стена. Потому что знаю одну простую вещь, точно так же, как знаю, что вода мокрая, а понедельник наступает всегда.

Если я обернусь, он будет там.

Часть первая

Голос

Глава 1. Нора

Если вам когда-нибудь казалось, что дождь идёт лично против вас, приезжайте в Сиэтл. Здесь это не кажется. Здесь это факт.

Я просыпаюсь в 4:52, за восемь минут до будильника. Как всегда. Будильник мне, честно говоря, не нужен. У меня есть кое-что понадёжнее.

У меня есть Гостья.

Она приходит без приглашения, обычно под утро, когда в доме темно и тихо. Садится на грудь, тяжёлая, как мокрое пальто. Сжимает горло. Стучит сердцем в ушах. Делает ладони влажными, а комнату слишком маленькой. Врачи называют её «паническое расстройство». Я называю её Гостьей, потому что так проще. С болезнью нужно бороться, а с гостьей можно просто пересидеть, пока ей не надоест.

Вы наверняка тоже её знаете. Ну, может быть, не так близко. Но то чувство, когда просыпаешься среди ночи и сердце колотится без всякой причины, а в голове крутится мысль, что что-то не так, что-то сейчас случится? Вот. Это она заглядывала к вам на минутку. Ко мне она заходит пожить.

На полу у кровати поднимает голову Грей.

Сорок два килограмма немецкой овчарки. Чёрная спина, серые бока, янтарные глаза, в которых больше здравого смысла, чем у половины моих знакомых. Он смотрит на меня так, как смотрит всегда, без жалости. Жалость я бы не вынесла. Он просто проверяет, на месте ли я.

— Я здесь, — говорю я вслух. Голос хриплый, как после крика, хотя я не кричала.

Грей встаёт, подходит и кладёт тяжёлую тёплую голову мне на колени. Я запускаю пальцы в густую шерсть у него на шее и считаю. Вдох на четыре. Задержка на четыре. Выдох на шесть.

Гостья недовольно ворчит. Поднимается. Уходит.

Не насовсем. Она никогда не уходит насовсем. Но сегодня она ушла, а мне больше и не нужно.

Два года назад я не могла спать одна в комнате. Не могла принять душ с закрытой дверью. Не могла стоять спиной к пустому коридору: сразу начинало колоть между лопатками, в одном и том же месте, будто туда кто-то приложил что-то холодное. Потом волонтёрка из приюта на окраине города подвела меня к вольеру, где сидел Грей, обученный, привитый, никому не нужный, и сказала: «Вам просто повезло».

Я тогда не верила в везение. Я и сейчас не очень верю. Но Грей остался, и Гостья стала приходить реже.

В 6:30 я выхожу из дома. Грей провожает меня до двери и садится в прихожей. Он будет ждать. Он всегда ждёт. Иногда мне кажется, что это самые долгие и самые честные отношения в моей жизни.

* * *

Психиатрическая больница Сент-Джуд стоит на холме над заливом. Красный кирпич, решётки на окнах третьего этажа и чудесный сад, в котором никто никогда не гуляет, потому что в нём всегда идёт дождь.

Я люблю эту работу. Когда я говорю это людям на вечеринках (на тех двух вечеринках в год, куда меня удаётся вытащить), они смотрят на меня так, будто я призналась, что люблю есть мыло. Но это правда. Здесь всё честно. Здесь никто не притворяется нормальным. Страх здесь называют страхом, бред — бредом, а слёзы не прячут в туалете офиса между совещаниями. Здесь я знаю, что делать.

И здесь, как ни странно, Гостья меня почти не навещает. Видимо, ей неловко: слишком много конкурентов.

Я надеваю форму, собираю волосы в хвост и прикалываю бейдж. «Нора Эванс, медсестра». Два года прошло, а я до сих пор каждое утро задерживаю на нём взгляд на секунду дольше, чем нужно. Будто проверяю, не изменилось ли имя за ночь.

— Эванс! — Маркус, наш старший санитар, машет мне из сестринской. Он огромный, бородатый и добрый, как медведь из детской книжки, который ушёл из леса выучиться на санитара, чтобы порадовать маму. — Слышала новость? У нас на третьем подарочек.

— Опять кто-то съел пазл? — спрашиваю я.

— Лучше. Принудительное лечение, решение суда. — Маркус понижает голос, хотя в сестринской никого нет, только кофеварка. — Среди бела дня, на людной улице, подошёл к мужику и сломал ему руку. В трёх местах. А потом сел на бордюр и стал ждать полицию. Даже не пытался уйти.

— Психоз?

— Экспертиза сказала: невменяем. — Маркус пожимает плечами. — А по мне, он жутко спокойный. Вчера вечером его перевели к нам, и он всю ночь сидел на кровати и смотрел в стену. Не ел, не спал. Лиззи с ночной смены сказала, что у неё от его взгляда мурашки.

Лиззи работает здесь двенадцать лет. Она пережила пациента, который считал себя Наполеоном, и пациента, который считал Наполеоном её. У Лиззи не бывает мурашек.

— Как зовут? — спрашиваю я.

— Кейн. Кейн Моррис. Тридцать пять лет. Документы какие-то мутные, прошлого как будто нет. Словно он вышел из тумана.

По позвоночнику проходит холодок. Ерунда. Сквозняк. Я этого не показываю. Я давно научилась ничего не показывать, это у меня получается даже лучше, чем ставить капельницы.

— Утренний обход мой? — спрашиваю я.

— Твой. — Маркус протягивает мне планшет с назначениями и вдруг задерживает его на секунду. — Нора. Ты с ним поаккуратнее, ладно?

* * *

Палата 312 в самом конце коридора.

Я иду мимо знакомых дверей, как мимо знакомых лиц. Из 305-й слышно, как миссис Олсен поёт псалмы, каждое утро одни и те же, и каждое утро немного мимо нот. В 308-й мистер Чен считает плитки на полу, он делает это с 2019 года и до сих пор не сбился. Пахнет антисептиком и остывшим кофе. Это моё безопасное место. Звучит странно, я знаю.

У двери 312 я останавливаюсь.

Без причины. Просто ноги вдруг решают, что дальше не пойдут. Тело говорит: не входи. Тихо, но очень отчётливо, как говорит внутренний голос, когда вы уже взяли в руки телефон, чтобы написать бывшему.

Глупо. Я два года здесь работаю. Я видела агрессию, видела бред, видела людей, которые не помнят, как их зовут. Уж одного спокойного мужчину я как-нибудь переживу.

Я открываю дверь.

Он сидит на краю кровати лицом к окну. Широкие плечи под больничной рубашкой (которая, конечно, ему мала: эти рубашки всем малы или велики, среднего размера у них не бывает). Тёмные коротко стриженные волосы. Неподвижная спина. За окном льёт дождь, и серый свет ложится на его руки. Большие руки со сбитыми костяшками спокойно лежат на коленях.

— Доброе утро, мистер Моррис, — говорю я ровным рабочим голосом, которым могла бы зачитывать прогноз погоды. — Я Нора, ваша медсестра. Мне нужно измерить давление и дать вам утренние препараты.

Он не оборачивается.

Ладно. Я ставлю поднос на тумбочку, беру тонометр и обхожу кровать, чтобы оказаться перед ним.

И тогда он поднимает глаза.

Серые. Не голубые, не зелёные. Серые, как вода у скал, как небо над побережьем, которое я не называю вслух даже наедине с собой. Он смотрит так, будто знал, что я войду. Знал, какой я буду, в каком хвосте, с каким бейджем. Будто ждал.

Это не безумный взгляд. Я видела много безумных взглядов, они другие: плавающие, горячие, смотрят сквозь тебя. Этот смотрит прямо в меня. Самый ясный взгляд в этом здании. Включая мой собственный в зеркале.

— Мне нужна ваша рука, — говорю я. Голос не дрожит. Я очень собой горжусь.

Он молча протягивает руку. Я надеваю манжету, качаю грушу и слушаю пульс в стетоскопе. Шестьдесят ударов в минуту. Ровно, как метроном. Как у человека, который спит. Или у человека, которому совершенно нечего бояться.

А мой собственный пульс колотится в ушах так, что я едва слышу его.

— Сто двадцать на восемьдесят, — говорю я, снимая манжету. — Как у космонавта. Вот ваши таблетки.

Протягиваю бумажный стаканчик. Он берёт его, не отводя от меня глаз, и наши пальцы на секунду соприкасаются. Я отдёргиваю руку слишком быстро.

Он замечает. Уголок его губ дёргается. Не улыбка, а её тень, черновик улыбки.

Я отворачиваюсь к тумбочке, чтобы записать показатели. Стою к нему спиной. Пишу цифры, и ручка скользит во влажных пальцах.

И тут за моей спиной раздаётся голос.

Низкий. Спокойный. Почти ласковый. Так говорят с испуганной лошадью.

— Здравствуй, Эвелин.

Ручка падает на пол.

Я слышу, как она катится по линолеуму: тихо, долго, целую вечность. Слышу дождь за окном. Слышу, как миссис Олсен в соседней палате тянет последнюю строчку псалма. Я слышу всё, кроме собственного дыхания. Потому что больше не дышу.

Два года. Два года никто не произносил это имя. Я похоронила его, как хоронят мёртвых: глубоко, без креста и без надписи.

Гостья приходит мгновенно. Она не стучит, она выбивает дверь с ноги. Стены палаты начинают медленно сдвигаться, как в том фильме, где комната сжимается, а героиня мечется в ней, как муха в стакане. Ледяной прилив поднимается от живота к горлу.

Не оборачивайся, шепчет что-то внутри меня. Не оборачивайся.

Вдох на четыре. Задержка на четыре.

Не выходит.

— Дыши, — тихо говорит он за моей спиной. Совсем близко, хотя я не слышала, как он встал. — Вдох на четыре, Эвелин. Ты же знаешь, как это делается.

Откуда. Откуда он это знает?

Я заставляю себя наклониться и поднять ручку. Заставляю пальцы сжаться вокруг неё. Заставляю себя повернуться: медленно, очень медленно, как поворачиваются к зверю, который ещё не решил, бросаться ему или нет.

Он стоит в шаге от меня. Выше, чем казалось, когда он сидел. Серые глаза смотрят сверху вниз спокойно, внимательно, почти бережно. Будто это я здесь пациентка. Будто это меня нужно успокоить.

— Вы меня с кем-то путаете, мистер Моррис, — говорю я. Голос чужой, но ровный. Спасибо тебе, голос, я тебе этого не забуду. — Меня зовут Нора.

— Конечно, — мягко соглашается он. — Нора.

Он возвращается к кровати и садится лицом к окну, будто ничего не случилось. Будто это не он только что одной фразой снёс всё, что я строила два года, кирпичик за кирпичиком.

Я выхожу. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, потому что ноги больше не держат.

И только тогда позволяю себе признать то, что поняла в ту самую секунду, когда он заговорил.

Я знаю этот голос.

Я слышала его однажды, в темноте, между каменными колоннами, в ночь, которая пахла дымом.

Он меня нашёл.

Через десять минут я вхожу в сестринскую, наливаю себе кофе, который не собираюсь пить, и говорю Маркусу самым будничным голосом, на какой способна:

— Слушай, возьмёшь 312-го на себя? Он меня с кем-то путает. Не хочу его лишний раз волновать.

Маркус смотрит на меня поверх очков. Долго. Потом кивает.

— Конечно, Нора.

Я улыбаюсь ему и думаю только об одном: чтобы он не заметил, как дрожит в моей руке чашка.

Глава 2. Кейн

Она сказала «Нора».

Твёрдо так сказала, с подбородком, вздёрнутым ровно на два сантиметра выше, чем нужно. Прелесть. Если бы враньё было олимпийским видом спорта, она взяла бы серебро. Золото, простите, моё.

Я сижу на больничной кровати в рубашке, которая завязывается на спине (кто вообще их придумал? явно человек, который никогда в жизни не собирался никуда бежать), и смотрю, как дождь стекает по стеклу. Сиэтл. Город, где даже небо не может решить, плакать ему или просто хмуриться, поэтому делает и то и другое одновременно.

Две таблетки из бумажного стаканчика я держал под языком, пока она записывала моё давление. Потом аккуратно выплюнул в ладонь. Мне здесь нужна ясная голова. Голова и терпение, больше мне ничего не оставили: ни ремня, ни шнурков, ни вилки. Даже пудинг на обед дают с пластиковой ложкой, чтобы я, не дай бог, никого не поранил.

Мило. Они правда думают, что без вилки я безопасен.

Внутри меня тихо. Это важно, и я объясню, чтобы потом не было недопонимания.

Там, где у других людей живут сомнения, совесть и привычка звонить маме по воскресеньям, у меня живёт Тишина.

Не пустота, нет. Пустоту знает каждый. Это вечер, когда сидишь в тихой квартире, смотришь в одну точку и не можешь понять, чего хочешь и что чувствуешь. Ролло Мэй писал, что это главная болезнь нашего времени: людям не столько не хватает чего-то, сколько они не знают, чего им не хватает. Пустота — это вопрос без ответа.

Тишина — наоборот. Это ответ, который всегда готов. Как стоять ночью посреди замёрзшего озера: вокруг ни звука, лёд под ногами держит, и ты точно знаешь, куда шагнуть дальше. Тишина никогда не паникует. Тишина считает выходы, прикидывает расстояния и вес противника. Она не спрашивает «зачем» и «можно ли». Только «как» и «когда».

Восемь лет мы с ней отлично ладили.

А потом я увидел, как Эвелин кормит чаек.

* * *

Давайте я расскажу, пока никто не зашёл.

В первый раз я увидел её через оптический прицел. Звучит романтично, правда? Нет? Ну, у каждого своя история знакомства.

Два года назад, в Шотландии, у Кроуфордов была частная клиника в старом каменном поместье. И в эту клинику пришла работать новая медсестра. Мне поручили за ней присмотреть: с кем говорит, куда ходит, кому звонит. Обычная работа. Я делал её десятки раз.

После смены она каждый вечер ходила на старый пирс в миле от поместья. Одна, с пакетом хлеба. Кормила чаек. Ветер путал ей волосы, она сердито убирала их с лица, а самая наглая чайка, толстая, с подбитым крылом, выхватывала кусок прямо у неё из пальцев. И она смеялась. Громко, запрокинув голову, как смеются, когда думают, что их никто не видит.

Три недели я писал в отчётах одно и то же: «Гуляет. Кормит птиц. Ничего интересного».

На двадцать второй вечер я понял, что ошибался. На этом пирсе она делала то, за что у Кроуфордов не увольняют. За это у Кроуфордов исчезают.

Что именно она делала, я расскажу позже. Не всё сразу, мы ведь только познакомились.

Важно другое: я это видел. И впервые за восемь лет Тишина не подсказала мне, куда шагнуть. Я стоял на своём замёрзшем озере, и лёд под ногами тихо, почти неслышно треснул.

Вечером я доложил: «Ничего подозрительного». Вот так, одной строчкой, я соврал людям, которые не прощают вранья.

А потом была та ночь, колонны, запах дыма, и ствол у неё между лопатками. Она дрожала всем телом, каждой косточкой, но не плакала и не умоляла.

А я сказал «беги».

Я до сих пор не знаю, почему. Это единственный поступок в моей жизни, который я не могу себе объяснить. А я, знаете ли, очень не люблю необъяснимое. Это как камешек в ботинке, только камешек весом в целую жизнь.

* * *

Дверь открывается. Маркус, санитар. Сто двадцать килограммов доброты, седая борода и слабое левое колено: на лестнице он его бережёт, едва заметно переносит вес на правую ногу. Тишина отмечает такие вещи сама, я её не прошу. Он ставит поднос на тумбочку и не уходит. Переминается с ноги на ногу.

— Сестра Эванс сказала, вы её с кем-то перепутали.

Он говорит легко, между делом. Как человек, который пришёл проверить, не укусит ли собака, и очень надеется, что не укусит.

— Она у нас хорошая, — добавляет он. — Лучшая. Вы уж её не пугайте, ладно?

Я поднимаю на него глаза. Три секунды. Он отводит взгляд первым. Честные люди всегда отводят взгляд первыми, это их главный недостаток и главное достоинство одновременно.

— Не буду, — обещаю я.

Он кивает, ему заметно легче. Уходит. Замок щёлкает.

А я смотрю на дверь и думаю: прости, Маркус. Я солгал. Пугать её придётся. Совсем немного и очень аккуратно, как хирург делает надрез, чтобы спасти.

Потому что испуганный человек оглядывается. А тот, кто оглядывается, живёт дольше.

Она два года училась не оборачиваться. И у неё почти получилось.

Почти. Вот это «почти» и не даёт мне спать.

* * *

Хотите знать, как я здесь оказался? Конечно, хотите. Все хотят знать, как человек попадает в психушку. Обычно это грустная история. Моя — скорее про точный расчёт.

Начну издалека.

Два года я держался от неё на расстоянии ста метров. Это было моё правило, моя клятва, если хотите. Я снимал квартиру на соседней улице. Ходил в тот же супермаркет, но никогда в её часы. Я знал, что по средам она покупает персиковый йогурт, а по пятницам вино, которое потом не пьёт. Я знал, что её собака, сорок два килограмма грозной немецкой овчарки, до смерти боится пылесоса. Я знал, что в её спальне всю ночь горит ночник, потому что в темноте к ней приходит что-то, чему она не может дать имени.

(Да, каждый вечер. Нет, я не считаю, что это странно. Я считаю это ответственным отношением к делу.)

Ближе я не подходил никогда. Если бы она меня увидела, пришлось бы объяснять, кто я. А у меня нет ни одного объяснения, после которого она не убежала бы снова. В другой город, на другой континент, под другим именем. Туда, где я бы её уже не нашёл.

Полтора месяца назад на её улице появилась серая машина. Скромная, неприметная, с местными номерами. Она стояла там три ночи подряд. Мужчина за рулём не курил, не спал, не листал телефон. Просто сидел и смотрел на её окна.

Так смотрят только люди моей профессии. Я узнал его сразу: Дэнни Рурк. Работал на Кроуфордов в Глазго. Специалист по поиску пропавших. Тех, кого находил Дэнни, потом больше никто не искал: незачем.

Значит, Кроуфорды её нашли. Два года они искали её по всему миру. Той ночью она унесла из поместья кое-что, из-за чего половина этой семьи может оказаться в тюрьме. Такое Кроуфорды не прощают и не забывают.

На четвёртый день Дэнни вышел из машины и направился к её подъезду. Днём, пока она была на смене. Днём приходят, чтобы осмотреться: где выходы, куда ставить ногу в темноте, где спит собака.

Тишина внутри меня посчитала всё за полторы секунды.

Вариант первый: убрать Дэнни тихо, ночью, без следов. Просто. Но тогда Кроуфорды поймут, что у неё есть защитник, и пришлют уже не одного человека, а троих. И следующий придёт не к её дому, а туда, где она проводит полжизни: на работу. А в больницу посторонний не войдёт. Ни я, ни кто-то другой, если он не врач, не медсестра… или не пациент.

Вариант второй. Его я и выбрал.

Я догнал Дэнни на тротуаре посреди людной улицы, при свидетелях, и сломал ему руку в трёх местах. А потом сел на бордюр и стал ждать полицию. Со стороны это выглядело как нападение сумасшедшего на случайного прохожего. Кроуфорды прочитают в газете, что их человеку не повезло с психом на улице. Никакого защитника. Просто неудачный день.

Дальше всё пошло так, как я рассчитывал. Меня арестовали. На допросах я молчал и смотрел в стену. Суд направил меня на психиатрическую экспертизу. А экспертизы для окружного суда проводят врачи больницы Сент-Джуд, и тех, кого они признают невменяемым, лечат здесь же.

Полтора месяца тестов, бесед и очень убедительного молчания. Решение суда. И вчера вечером меня перевели сюда, в палату 312. В двадцати метрах от её сестринского поста.

Смотреть в пустоту мне легко. Я в ней, можно сказать, живу.

Вы скажете: это же безумие. Посадить себя под замок, чтобы охранять женщину, которая при виде тебя роняет ручку и забывает дышать.

Возможно. Но посмотрите, где мы: в психиатрической больнице. Я, можно сказать, по адресу.

* * *

Днём её голос звучит в коридоре. Я узнаю её шаги среди всех остальных: лёгкие, быстрые, с крошечной неровностью на поворотах, когда она торопится. Она заходит к миссис Олсен, которая поёт псалмы, и подпевает ей тихонько, фальшиво и очень нежно. Она смеётся над шуткой мистера Чена про плитки на полу. Голос у неё здесь тёплый, мягкий, живой.

Такого голоса я не слышал ни разу за два года. Там, в её квартире, в темноте за окном, она всегда молчала.

В мою палату она больше не заходит. Таблетки в обед приносит Маркус.

Правильно. Умница. Беги от меня, Эвелин. Только не слишком далеко.

* * *

Вечером, когда коридор затихает, я стою у двери и слушаю. Из сестринской пахнет пережжённым кофе и доносятся голоса.

— …с понедельника у нас новый заведующий, — говорит одна медсестра. — Из частной практики, с Восточного побережья. Молодой, говорят, красавчик.

— Как зовут?

— Доктор Хейл. Джулиан Хейл.

— Джулиан, — фыркает вторая. — Как из сериала про врачей. Сейчас он войдёт в замедленной съёмке, и заиграет музыка.

Они смеются.

Я перебираю это имя. Кладу его рядом со всеми именами, которые помню, а помню я много: кто кому должен, кто на кого работает, кто где похоронен. Со всеми лицами, досье, подписями под чеками Кроуфордов.

Джулиан Хейл.

Ничего. Пустота. Чистый лист.

Тишина перебирает всё, что знает, и не находит ответа.

И вот это, признаюсь, мне совсем не нравится. Потому что Дэнни Рурк никогда не работает один. Всегда есть второй — тот, кто ждёт внутри. Первого я нашёл и сломал в трёх местах.

Второго я пока не вижу.

Я ложусь на кровать не раздеваясь, лицом к двери. Как всегда. Я ни разу в жизни не спал лицом к стене. Где-то там, в трёх километрах отсюда, в её спальне сейчас загорится ночник. Её собака свернётся у кровати. А она будет смотреть в потолок и думать обо мне. Бояться меня, ненавидеть меня, вспоминать мой голос.

Хорошо. Пусть. Главное, чтобы она не спала слишком крепко.

Спокойной ночи, Эвелин.

Не оборачивайся.

Я всё равно здесь.

Глава 3. Нора

У каждого человека, который однажды убегал, есть тревожный рюкзак.

Ну, может быть, не у каждого. Но у меня есть. Он стоит в шкафу в прихожей, за зимней курткой, которую я ни разу не надевала, потому что в Сиэтле не бывает настоящей зимы, бывает только очень мокрая осень. В рюкзаке паспорт на имя Норы Эванс, три тысячи долларов наличными, смена белья, зарядка для телефона, пакет собачьего корма и поводок. Я собрала его в первую неделю жизни здесь и два года каждый месяц проверяю, не истёк ли срок годности у батончиков.

Весь остаток смены я думаю об этом рюкзаке.

Я меряю давление миссис Олсен, а сама думаю: взять рюкзак, собаку, машину, и к утру я в Портленде. Я меняю капельницу мистеру Шоу и думаю: а из Портленда дальше, в Мексику, там можно затеряться. Я заполняю журнал назначений, и ручка сама выводит на полях «Портленд, Портленд, Портленд», как школьница на скучном уроке пишет имя мальчика, который ей нравится.

Только мне никто не нравится. Мне страшно.

Потом я вычёркиваю «Портленд» и пишу рядом другое слово: «Зачем?»

Он нашёл меня в Сиэтле, через океан, под чужим именем. Найдёт и в Портленде. Найдёт в Мексике. Бегать от человека, который умеет находить, всё равно что прятаться от дождя под зонтиком в Сиэтле: промокнешь не сегодня, так завтра.

А ещё есть вопрос, который не даёт мне покоя, как камешек в ботинке.

Если он пришёл меня убить, почему он сидит под замком?

* * *

В обед я не иду в столовую. Я закрываюсь в сестринской, сажусь за компьютер и открываю электронную карту пациента из палаты 312.

Это не нарушение. Ну, почти не нарушение. Я медсестра его отделения и имею полное право знать, кого лечу. Просто обычно я не читаю карты с таким сердцебиением, будто вскрываю чужой сейф.

«Моррис, Кейн. 35 лет. Постоянного адреса нет. Родственников нет. Место работы не указано».

Негусто. Я листаю дальше.

«Документы, удостоверяющие личность, выданы 26 месяцев назад».

Я перечитываю эту строчку три раза.

Двадцать шесть месяцев назад. Два года и два месяца. Почти тогда же, когда появились документы на имя Норы Эванс. Как будто мы с ним родились в один сезон, как котята из одного помёта. Только я знаю, откуда взялась я. А откуда взялся он?

Дальше идёт описание происшествия, сухим полицейским языком, который я за два года научилась читать между строк.

«Подозреваемый напал на мистера Дэниела Рурка, 44 года, гражданина Великобритании, находившегося в Сиэтле в качестве туриста. Нанёс потерпевшему закрытый перелом правой руки в трёх местах. Сопротивления при задержании не оказывал. Мотив нападения не установлен. Ранее с потерпевшим знаком не был (со слов потерпевшего)».

Гражданин Великобритании.

Гостья, которая до этого сидела в углу тихо, как кошка, поднимает голову.

Дэниел Рурк. Я перебираю это имя в памяти. Ничего. Я никогда его не слышала. Но Великобритания — это не только Лондон. Это ещё и Шотландия. Это старое каменное поместье среди холмов, запах дыма и лекарств, и люди, которые два года назад очень хотели найти одну сбежавшую медсестру.

Я читаю дальше.

«Место происшествия: пересечение Бельмонт-авеню и Олив-стрит».

Мой дом стоит на Бельмонт-авеню. Номер 1412. От перекрёстка с Олив-стрит до моего подъезда сорок шагов. Я знаю точно, потому что считала. Я вообще всё считаю, когда нервничаю: шаги, ступеньки, вдохи на четыре.

Значит, так. Какой-то британский «турист» стоял в сорока шагах от моей двери. И на него напал человек, который знает моё настоящее имя.

Гостья встаёт и потягивается. Я чувствую, как у меня холодеют кончики пальцев.

Я пытаюсь сложить это в картинку, и картинка не складывается. Если Рурк работал на Кроуфордов и пришёл за мной, то кто тогда Кейн? Тот, кто его остановил? Или тот, кто просто убрал конкурента, чтобы добраться до меня первым? Два хищника у одной норы. Один лежит в больнице со сломанной рукой. Второй лежит в моей больнице, в двадцати метрах от моего поста, и говорит мне «дыши».

Я не знаю, что хуже.

* * *

Последняя страница карты — заключение судебно-психиатрической экспертизы. Подпись доктора Патриции Нолан. Я её знаю: немолодая, строгая, в очках на цепочке, одна из немногих, кого у нас по-настоящему уважают. Доктор Нолан не ошибается. По крайней мере, так у нас принято считать.

«За шесть недель обследования пациент на контакт практически не шёл. Вопросы игнорировал. Эмоциональные реакции уплощены. Критика к своему состоянию отсутствует. За весь период наблюдения пациент произнёс одну осмысленную фразу, которую повторял на каждой беседе».

Ниже стоит сама фраза, в кавычках, как цитата:

«Мне нужно в Сент-Джуд».

Я откидываюсь на спинку стула.

Доктор Нолан приняла это за бред. Навязчивую идею. Я бы на её месте, наверное, тоже приняла. Человек не знает, какой сегодня день, не отвечает на вопросы, но упорно повторяет название психиатрической больницы. Классика. Можно вставлять в учебник.

Только я знаю то, чего не знает доктор Нолан.

Это не бред. Это план.

Он хотел попасть сюда. Сломал человеку руку у моего дома, шесть недель молчал на допросах и тестах, повторял одну и ту же фразу, пока суд не отправил его именно туда, куда ему было нужно. В здание, где я провожу по двенадцать часов в день.

Ко мне.

Я закрываю карту. Руки у меня почти не дрожат. Почти.

* * *

После смены я иду домой пешком, как всегда. Сорок минут вниз с холма, мимо кофеен, мимо прачечной, мимо витрины с манекенами, которые уже третий месяц стоят в одних и тех же летних платьях, хотя на улице октябрь и дождь.

Сегодня я иду быстрее обычного. И впервые за много месяцев ловлю себя на том, что смотрю в отражения в витринах. Кто идёт за мной? Кто стоит на другой стороне улицы? Кто сидит в машине с выключенными фарами?

Никого. Мокрые люди с мокрыми зонтами спешат по своим мокрым делам.

Смешно. Два года я не оборачивалась. А теперь, когда человек из той ночи сидит под замком за три километра отсюда, мне хочется оборачиваться на каждом шагу.

На перекрёстке Бельмонт и Олив я останавливаюсь.

Обычный перекрёсток. Светофор, почтовый ящик, бордюр, мокрый асфальт. Никаких следов. Полтора месяца назад здесь человеку сломали руку в трёх местах, а город уже всё смыл, как смывает всё остальное.

Вот на этом бордюре он сидел и ждал полицию.

Я смотрю туда, куда он должен был смотреть, сидя здесь. И понимаю, что с этого места лучше всего видно одно окно.

Моё. Второй этаж, третье слева. Окно спальни, в котором по ночам горит ночник.

* * *

Грей встречает меня в прихожей. Моя немецкая овчарка, сорок два килограмма спокойствия, машет хвостом и тычется носом мне в ладонь: всё в порядке, ты дома, я здесь.

Я закрываю дверь на оба замка и цепочку. Проверяю окна. Проверяю шкаф в прихожей: тревожный рюкзак стоит на месте, за зимней курткой.

Я долго стою и смотрю на него.

Потом закрываю шкаф.

Я не побегу. Не сегодня. Потому что впервые за два года я точно знаю, где находится человек из той ночи. Он в палате 312, за дверью, которая запирается снаружи. И я хочу знать, зачем он пришёл, прежде чем решать, куда бежать.

А ещё потому, что где-то глубоко внутри, там, куда даже Гостья не заглядывает, сидит маленькая, очень глупая мысль.

Два года назад у него был пистолет у моей спины. И он сказал «беги».

Люди, которые приходят убивать, так не делают.

Я ложусь в кровать и включаю ночник. Грей укладывается на полу, как всегда, мордой к двери. Я смотрю в потолок и слушаю дождь.

Кто ты такой, Кейн Моррис?

И почему мне кажется, что ответ мне не понравится?

Глава 4. Нора

Утром Гостья не приходит.

Я просыпаюсь в 4:52, как всегда, лежу и жду её, как ждут автобус, который ходит строго по расписанию. Сердце, ком в горле, мокрые ладони. Ничего. Тишина. Только дождь по подоконнику и тяжёлое сонное дыхание Грея на полу.

Это настораживает больше, чем если бы она пришла. Знаете это чувство, когда долго болит зуб, а потом вдруг перестаёт? Первые пять минут счастье. А на шестой начинаешь думать: а почему, собственно, перестал?

* * *

В больнице я весь день обхожу палату 312 стороной, как обходят лужу, в которую однажды уже наступили. Лекарства туда носит Маркус, наш старший санитар. Я меряю давление, раздаю таблетки, пою с миссис Олсен её псалмы, слушаю, как мистер Чен докладывает, что плиток в коридоре по-прежнему четыреста двенадцать. Обычный день. Почти.

После обеда Маркус находит меня у процедурного кабинета. У него странное лицо: он пытается выглядеть беззаботным, а получается как у ребёнка, который разбил вазу и спрятал осколки под ковёр.

— Нора. Тут такое дело. — Он чешет бороду. — Триста двенадцатый заговорил.

У меня внутри всё сжимается, но я только поднимаю брови.

— Надо же. И что сказал?

— Попросил тебе передать. Одну фразу. — Маркус мнётся. — Я сначала не хотел, мало ли что у человека в голове. Но он так смотрел… Короче. Он сказал: «Передай ей: пусть сменит замки».

Коридор вокруг меня на секунду становится очень тихим.

— И всё?

— И всё. Потом отвернулся к окну и больше ни слова. — Маркус смотрит на меня внимательно, по-отечески. — Нора, он тебе угрожает? Если что, скажи, я поговорю с доктором Нолан, его переведут на другой этаж.

— Нет, — говорю я слишком быстро. Потом спокойнее: — Нет, что ты. Это просто бред. Он меня с кем-то путает, я же говорила.

Маркус кивает, но не верит. Я вижу, что не верит. Хорошие люди плохо умеют притворяться, что верят.

Весь остаток смены я думаю об одном.

Пусть сменит замки.

Это угроза? Как в кино: «я знаю, где ты живёшь». Или предупреждение? Как если бы кто-то крикнул тебе с другой стороны улицы: «Осторожно, у тебя открыта сумка».

Человек, который сидит под замком, советует мне сменить мои замки. Если бы я прочитала это в книге, я бы посмеялась.

Я не смеюсь.

* * *

Домой я иду в сумерках. Дождь стих, и город пахнет мокрым асфальтом и жареными каштанами из тележки на углу. На перекрёстке Бельмонт и Олив я не останавливаюсь и не смотрю на бордюр. Хватит с меня вчерашнего.

Поднимаюсь на второй этаж. Достаю ключи.

Оба замка заперты. Цепочку я, конечно, снаружи не накидываю. Всё как утром.

Я открываю дверь.

Грей не встречает меня в прихожей.

Полтора года, каждый вечер, он сидит у двери. Я слышу, как стучит по полу его хвост, ещё пока вожусь с ключами. Это наш ритуал, наше «привет, ты дома». А сегодня в прихожей пусто.

— Грей?

Тишина.

Я включаю свет. Бросаю сумку на пол. Прохожу в комнату, и сердце стучит так громко, что я почти не слышу собственных шагов.

Он лежит на своей подстилке у дивана. Моя немецкая овчарка, сорок два килограмма силы. Лежит на боку, как тряпичный, и дышит. Медленно, глубоко, тяжело.

Я падаю на колени рядом.

— Эй. Эй, мальчик. Посмотри на меня.

Он открывает глаза. Узнаёт меня: хвост дёргается раз, другой, вяло, как будто через силу. Пытается поднять голову и роняет её обратно.

Я медсестра. Когда страшно, у меня включается работа, как автопилот у самолёта. Я поднимаю ему веко: зрачки расширены. Считаю пульс на бедре: медленный, но ровный. Слизистые розовые, дыхание спокойное. Не судороги, не отравление крысиным ядом, не удар. Он просто спит. Слишком крепко, слишком глубоко, как спят люди после наркоза.

Как спят после снотворного.

Я сижу на полу, глажу его по голове и чувствую, как по позвоночнику медленно ползёт холод.

Грей никогда не ест из чужих рук. Никогда. Его так учили, ещё до меня. Он не возьмёт кусок колбасы даже у Маркуса, который однажды заходил ко мне занести забытые ключи. Он возьмёт еду только от меня.

Или от того, кто учил его до меня.

Но об этом я пока не думаю. Об этом я подумаю потом.

* * *

Я звоню в круглосуточную ветеринарку. Дежурный врач выслушивает меня, задаёт вопросы и говорит то, что я и так знаю: раз дыхание и пульс в норме, скорее всего, он что-то съел на прогулке, пусть проспится, а утром привозите на осмотр.

На прогулке. Сегодня утром его выгуливала я. Двадцать минут, на коротком поводке, вокруг квартала. Он ничего не подбирал. Я бы заметила.

Я вешаю трубку и начинаю медленно обходить квартиру.

Знаете, как это бывает, когда кажется, что что-то не так, но непонятно что? Как на картинке «найди десять отличий»: смотришь, смотришь, а глаз цепляется, но никак не может ухватить.

Кружка на кухне. Я пью утром кофе из синей кружки с отбитой ручкой. Всегда ставлю её в раковину ручкой вправо. Всегда. Это одна из тех дурацких мелочей, которые держат меня в равновесии, как перила на лестнице.

Сейчас кружка стоит ручкой влево.

Я смотрю на неё долго. Может быть, я сама так поставила? Торопилась, не выспалась, думала о палате 312. Может быть. Люди ставят кружки как попало, это нормально.

Только я не ставлю кружки как попало.

Ящик комода в спальне закрыт неплотно. Щель в палец. Я всегда задвигаю его до конца, потому что он скрипит, и этот скрип сводит меня с ума.

Книга на тумбочке лежит обложкой вверх. Я оставляла её раскрытой.

Каждая мелочь по отдельности — ничто. Я бы посмеялась над любой пациенткой, которая пришла бы ко мне с таким списком: «Доктор, у меня кружка повёрнута не в ту сторону». Я знаю, как это называется. Я видела это десятки раз. Тревожная пациентка ищет подтверждения своему страху и находит его везде. Мозг — очень услужливая штука: попроси его найти опасность, и он найдёт, даже в кружке.

А может быть, я просто схожу с ума. Работаю в психиатрической больнице, живу с паническим расстройством, и вот оно, пожалуйста: очередь дошла и до меня.

Я иду в прихожую и открываю шкаф.

Тревожный рюкзак стоит за зимней курткой. На месте. Я расстёгиваю его: паспорт, деньги, корм, поводок. Всё здесь, всё пересчитано до доллара.

Я уже почти выдыхаю, когда замечаю молнию.

Я всегда застёгиваю рюкзак до упора, до самого конца, и заправляю язычок молнии под клапан. Всегда. Чтобы ничего не выпало, если придётся бежать.

Язычок висит снаружи.

Кто-то открывал мой рюкзак. Кто-то искал в нём что-то. И это что-то было не деньги и не паспорт, потому что деньги и паспорт на месте.

Они искали то, что я унесла той ночью.

* * *

Я не держу это дома. Я не такая дура. Но я всё равно бросаюсь проверять, сама не знаю зачем. Руки делают это раньше, чем голова успевает возразить.

Старая батарея под окном в гостиной, чугунная, под деревянным декоративным коробом. Если снять короб, между батареей и стеной есть узкая щель. Там лежит конверт с фотографией. Одной-единственной. Всё остальное далеко отсюда, но эту я держу рядом, чтобы помнить, зачем всё это было.

Конверт на месте. Пыль на коробе не тронута. Сюда они не добрались.

Я сажусь на пол рядом с Греем, прижимаюсь спиной к дивану и обхватываю колени руками.

Вот теперь Гостья приходит. Она не стучит и не выбивает дверь. Она просто садится рядом со мной на пол, как старая подруга, и кладёт холодную ладонь мне на грудь.

Вдох на четыре. Задержка на четыре. Выдох на шесть.

«Передай ей: пусть сменит замки».

Он знал. Он сидел в палате 312, за запертой дверью, и знал, что сегодня кто-то придёт в мой дом. Значит, либо он и есть тот, кто послал сюда человека. Либо он знает того, кто пришёл.

Я не знаю, какой вариант хуже. Кажется, я говорю это уже второй день подряд.

* * *

Ближе к полуночи я иду в спальню. Грей так и спит на подстилке в гостиной, и я не решаюсь его переносить. Я проверяю замки: оба, и цепочку. Проверяю окна. Закрываю дверь спальни и придвигаю к ней комод, тот самый, со скрипучим ящиком. Он скрипит на весь дом, пока я его двигаю, и впервые за два года этот скрип меня радует: по крайней мере, я услышу.

Я ложусь в кровать и протягиваю руку к ночнику.

Щелчок.

Ничего.

Я щёлкаю ещё раз. И ещё. Темнота.

Я встаю, включаю верхний свет и снимаю с ночника абажур.

Лампочка на месте. Целая, не перегоревшая. Просто кто-то аккуратно выкрутил её на пол-оборота. Ровно настолько, чтобы она не горела.

Я стою посреди спальни, с абажуром в руках, под беспощадным белым светом люстры, и чувствую, как немеют губы.

Про ночник не знает никто. Ни Маркус, ни доктор Нолан, ни один человек в этом городе. Я никому никогда не говорила, что боюсь темноты. Это слишком стыдно: взрослая женщина, медсестра психиатрической больницы, которая не может уснуть без света, как пятилетний ребёнок.

Кто-то знал.

Кто-то стоял здесь, в моей спальне, у моей кровати, и выкрутил лампочку. Не чтобы украсть. Не чтобы навредить. А чтобы я поняла.

Мы знаем, чего ты боишься.

Я закручиваю лампочку обратно. Включаю ночник. Выключаю люстру. Ложусь, накрываюсь одеялом до подбородка и смотрю на мягкий жёлтый круг света на потолке, пока за окном не начинает сереть.

Утром я вызываю мастера и меняю замки.

Глава 5. Нора

Выходные я провожу как человек, которому объявили осаду.

В субботу утром мастер меняет оба замка. Он молодой, в наушниках, жуёт жвачку и всё время рассказывает про свою девушку, которая хочет завести кота, а он хочет собаку. Я киваю, говорю «ага» и «как интересно», а сама смотрю, как он возится с дверью, и думаю: сколько времени понадобилось бы тому, кто был здесь в пятницу, чтобы открыть уже эти, новые замки? Час? Минута?

Потом я везу Грея к ветеринару. Моя овчарка уже почти пришла в себя: лапы ещё заплетаются, но хвост работает исправно, а на медсестру в регистратуре он смотрит с прежним достоинством, как пожилой лорд на нерасторопного дворецкого. Врач осматривает его, берёт кровь и говорит, что пёс, видимо, съел что-то с успокоительным. Может быть, чьи-то таблетки, выброшенные в мусор. Так бывает, говорит он, собаки жуют всякую гадость.

Я не спорю. Я плачу по счёту и увожу Грея домой.

В воскресенье я не выхожу из квартиры совсем. Смотрю сериал, не понимая ни одного слова. Дважды проверяю конверт за коробом батареи. Пять раз проверяю замки. Спасибо, Гостья, что не приходишь, у меня и без тебя всё отлично.

Ночник горит обе ночи. Лампочку я закрутила так туго, что теперь, наверное, придётся менять её вместе с ночником.

* * *

В понедельник в Сент-Джуд пахнет свежим кофе. Настоящим, а не той горькой жижей из автомата в холле, которую мы пьём годами, как пьют лекарство.

— Новый заведующий принёс, — шепчет мне Лиззи в раздевалке, та самая Лиззи, у которой не бывает мурашек. Глаза у неё блестят. — Две огромные коробки из кофейни на Пайк-стрит. На всё отделение. Нора, он всех запомнил по именам. Всех! Меня, Маркуса, даже новенькую из хозчасти, которую никто не помнит.

— Может, у него шпаргалка в кармане, — говорю я.

— Вот увидишь, — загадочно отвечает Лиззи.

Утренняя планёрка проходит в ординаторской. Нас человек пятнадцать: врачи, медсёстры, санитары, все с бумажными стаканчиками. Доктор Нолан, наш главный психиатр, строгая, в очках на цепочке, стоит у окна.

— Коллеги, — говорит она. — Позвольте представить: доктор Джулиан Хейл. С сегодняшнего дня он заведует нашим отделением.

И он входит.

Не знаю, чего я ждала. Наверное, после слов Лиззи чего-то вроде врача из сериала: идеальная улыбка, зубы, как реклама пасты, замедленная съёмка. А входит обыкновенный человек. Высокий, лет сорока, в сером свитере с закатанными рукавами. Тёмные волосы с проседью на висках, небритость, какая бывает у людей, которые встали в пять утра и не успели. Очки в тонкой оправе. Лицо не красивое, а скорее хорошее. Уставшее и тёплое.

Он не проходит в центр комнаты, а садится на край стола, как будто пришёл не командовать, а поболтать.

— Привет всем, — говорит он. — Я Джулиан. Можно просто Джулиан, если доктор Нолан не будет возражать.

— Буду, — сухо говорит доктор Нолан.

Все смеются. И он смеётся вместе со всеми, легко, без обиды.

— Тогда доктор Хейл. Но только при ней. — Он подмигивает залу, и все смеются ещё раз.

Ну вот, думаю я. Ещё один обаятельный.

Я не люблю обаятельных. Обаяние — это инструмент, как скальпель или шприц. Очень полезный инструмент, если знаешь, как с ним обращаться. И очень опасный, если не знаешь, кто его держит.

Потом он говорит о работе, и я, к собственному удивлению, начинаю слушать. Он говорит не как начальник, а как человек, который правда здесь работает. О том, что пациентам нужно больше времени на улице, даже в дождь. О том, что медсёстры отделения выгорают, и это не слабость, а нагрузка, которую пора пересчитать. О том, что он хочет знать мнение каждого, потому что «лучше всех пациента знает не тот, кто его лечит, а тот, кто его кормит, моет и слушает ночью».

Лиззи смотрит на меня через стол с видом «я же говорила».

В конце он проходит по списку пациентов, коротко, по делу. Доходит до конца.

— И триста двенадцатый, — говорит он. — Кейн Моррис, принудительное лечение по решению суда. Доктор Нолан вела экспертизу, но теперь, если вы не возражаете, Патриция, я возьму его сам. Случай сложный, мне интересно.

Доктор Нолан кивает.

Я опускаю глаза в свой стаканчик и слежу, чтобы кофе в нём не дрожал.

* * *

Всё случается после обеда.

Я иду по коридору с подносом лекарств. Мистер Шоу из 310-й, тихий старик, который обычно целыми днями смотрит в стену, вдруг выскакивает из палаты у меня за спиной и кричит. Просто кричит, без слов, высоким, режущим звуком.

Такое бывает. Я видела это сто раз. Я знаю, что делать.

Но сегодня за моей спиной кто-то внезапно кричит, и мир рассыпается.

Поднос звякает. Стены коридора плывут. Гостья врывается так, будто ждала за углом все эти три спокойных дня и копила силы. Сердце бьётся в горле, воздух становится густым, как вата, и его невозможно втянуть. Я прислоняюсь к стене. Я знаю, как это выглядит со стороны: бледная медсестра с подносом, которая медленно сползает вниз. Я знаю и ничего не могу с этим сделать.

Вдох на четыре. Не выходит. Вдох на…

— Нора.

Голос спокойный, негромкий. Кто-то забирает у меня поднос. Кто-то стоит передо мной: серый свитер, закатанные рукава.

— Нора, посмотрите на меня. Не нужно дышать правильно. Не нужно ничего делать правильно. Просто скажите мне пять вещей, которые вы видите.

Я смотрю на него. Он сидит на корточках, чтобы быть ниже меня. Глаза за очками карие, внимательные.

— Пять вещей, — повторяет он мягко. — Любых.

— Ваши… очки, — выдавливаю я.

— Хорошо. Ещё.

— Огнетушитель. Дверь. Пятно на полу. Ваш… свитер.

— Отлично. Теперь четыре вещи, которые вы можете потрогать.

Стена под ладонью, холодная. Поднос, который он вернул мне в руки. Собственные колени. Ткань формы. Три звука: мистер Шоу, которого уже уводит в палату Маркус, гудит лампа, где-то капает кран.

Когда мы доходим до одного запаха (антисептик, конечно, в этом здании всегда антисептик), Гостья уже стоит в дверях, недовольная, с пальто в руках, собираясь уходить.

Я делаю вдох. Он проходит до самого дна лёгких.

— Вот так, — говорит доктор Хейл и поднимается. — С возвращением.

Мне стыдно так, что горят уши. Медсестра психиатрического отделения, у которой паническая атака на рабочем месте, на глазах у нового заведующего, в первый же его день. Великолепно, Нора. Прекрасное первое впечатление.

— Простите, — говорю я. — Это больше не повторится.

— Почему? — Он удивлённо поднимает брови.

— Что «почему»?

— Почему не повторится? Вы что, умеете это выключать? Научите, я опубликую статью и стану знаменитым.

Я смотрю на него и неожиданно для себя смеюсь. Коротко, нервно, но по-настоящему.

— Слушайте, — говорит он уже серьёзно. — Здесь нечего прощать. Это не проступок. Вы не уронили никого с лестницы, вы просто испугались. Люди пугаются. Даже люди в белых халатах, особенно они.

Он молчит секунду, потом добавляет:

— Я не могу быть вашим врачом, я ваш начальник, это было бы неправильно. Но если захотите просто поговорить, без записей, без карточки, я пью кофе на парковке в семь, после смены. Там никто не подслушает, кроме чаек.

Кроме чаек.

Я вздрагиваю, совсем чуть-чуть. Он не замечает. Или делает вид, что не замечает.

* * *

Я, конечно, не иду.

То есть я честно собираюсь не идти. Я переодеваюсь, беру сумку и выхожу через служебный выход на парковку, потому что это самый короткий путь домой. Просто самый короткий путь, ничего больше.

Он стоит у старой зелёной «Вольво» с двумя бумажными стаканчиками в руках. Протягивает один мне, как будто мы договаривались.