Роман Богословский
Силуан Афонский
Святой, одолевший ад

«…каждое слово должно быть правдой о том, что содержит молчание»

Антоний Сурожский

© Богословский Р., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Часть 1
Путь

Глава 1

Сентябрь 1938 года на Афоне стоял поистине раскалённый. И хотя день уже клонился к вечеру, жара всё не унималась, заставляя монастырских кошек искать спасения в тени оливковых деревьев и кипарисов.

В Свято-Пантелеймоновой обители пришло время подкрепиться, и братья со всех концов монастыря тянулись к трапезной. Вокруг быстро опустело, лишь слышалось сквозь трели стрижей, как монахи разбирают посуду.

Инок Ириней опаздывал. Весь день он работал больше обычного: накануне перетаскал не все поваленные ветром деревья, загородившие проход в отдалённый скит Старый Русик, и сегодня работу нагонял. Есть ему хотелось страшно, потому он прибавил шагу, чтобы успеть.

Вдалеке он услышал шорох, словно кто-то чиркал камнем по камню. Ириней замедлил ход, обернулся и приметил фигуру. С большого расстояния он не рассмотрел, кто это. А подойдя ближе, увидел старца Силуана. Отец был огромного роста, но сейчас согнулся, прислонившись к стене, ему словно дыхания не хватало. При этом глаза его, по обыкновению, улыбались, выплёскивая на Иринея столько тепла и света, что тот сразу забыл про голод.

– Отец, вот так дела! Что такое? Почему стоишь тут один? – вопрошал инок.

Силуан улыбнулся, тяжело и сипло дыша:

– Где это я один? Ты чего выдумал? Птицы поют, оливки вон растут, небо надо мной, каменья вокруг, море раскинулось – это разве один?

Ириней совсем другое имел в виду, но перечить не стал. Весь образ старца внушал ему благоговение – гигантский рост его, стать, тихая, словно скрывающая себя, мудрость. И глаза – особенно они. Вроде обычные, но в то же время… Другие просто смотрят, а этот – видит.

– Помоги-ка мне до кельи моей добраться, – ласково сказал старец. – Успеешь поесть, не бойся.

Хотя Силуан пытался укрыть от него состояние, инок понял, что дело плохо. Ещё месяц назад старец легко закидывал один на другой мешки с мукой в торговой лавке, а вот теперь и до кельи дойти не может.

– Да могу я дойти, могу, – рассмеялся Силуан, хотя Ириней вслух не говорил, – только с тобой мне веселее. Расскажешь к тому же, что за мысль такая в тебе поселилась. Слышу, точно пчела какая бешеная жужжит у тебя в душе, жить не даёт.

Силуан закинул руку Иринею на спину, и они тихонько двинулись вперёд.

– Сны – это страшная напасть, – старец заговорил первым. – Вот едет человек на святую гору под покров небесный… И всё оставляет за спиной – отца, мать, пожитки там, какие были, дом, картошку в огороде. А сны берёт, как без них? Эх, наваждение!

Ириней хотя был всего-то двадцати с лишним лет и прожил в монастыре всего ничего, но успел понять, что есть тут удивительные люди, которые всё, что он полагал скрытым где-то в глубине душевной, не просто знают, а зрят… словно это лежит у них перед глазами, освещённое к тому же светом, который во много раз ярче того, что покрывает в полдень святую гору Афон. И старец Силуан как раз такой, самый удивительный из всех монахов. Инок почувствовал тонкость момента, настроился на беседу и осторожно сказал:

– Да, сны… Про книгу, вернее – про слова из неё.

– И что за слова в той книге? – хитро спросил старец.

– Тебе и так известно, – ответил Ириней.

– Ты скажи, так надо. Чтобы и тебе известно стало. Сон, когда его проговоришь, силу теряет.

И тогда инок рассказал старцу, как три года назад приехал к старшему брату на Орловщину, как тот показывал ему свою библиотеку, подолгу рассказывая о книгах, – а стояло их на стеллажах великое множество.

– Литераторов, отец, имена я не помню – к чему они мне? Запомнил только, как брат сказал, что пишут они умные вещи: что Бог не нужен, Христос устарел, иконы не нужны – и вообще, надо только в человека верить, вот дела! Убежал я тогда из дома брата, потому что страшно мне стало. Ей Богу, подумал – сейчас же замертво упаду, если останусь. Я потом жил, словно меня на ежа морского задом посадили. Пока сюда не приплыл – житья никакого не было, такие дела. Но сон этот… каждую ночь один: стоит брат надо мной, лицо чёрное, глаза светятся. И всё твердит он: Бог не нужен, любовь не нужна…

Пока инок рассказывал Силуану всё это, они дошли до скромного обиталища старца.

В келье всё было по-монашески просто: облезлый табурет – на нём Силуан имел обыкновение проводить ночи; ветхое подобие лежанки, на которую он изредка всё же ложился; на окошке – ржавый подсвечник с огарком свечи; несколько икон да три затёртые книжки – «Лествица», Евангелие и акафист святому Пантелеймону.

Как увидел старец молельный свой табурет, улыбнулся ему, словно другу лучшему:

– Посади-ка меня на стул мой, ох и люблю я его. Он трезвению души помогает, глаз сомкнуть не даёт. А сомкнёшь – на полу лбом окажешься, – Силуан тихонько засмеялся, добавив: – Это наука лентяям, таким вот, как я, грешный.

Ириней запротестовал:

– Да какой тебе сейчас стул, отец! Ты на ногах еле стоишь. Ляг вон на лежанку, я позову кого-нибудь. Ведь плохо тебе!

Силуан его будто не слышал. Он сам, без помощи инока, прошёл в келью и сел на табурет – тот ласково заскрипел, приветствуя хозяина.

Старец показал глазами на лежанку:

– Не ходи пока никуда. Садись вон. Расскажу тебе историю про книги, чтобы сны твои зловредные убавить.

Есть Иринею хотелось, но снами заняться пора, и правда, настала, замучили они его. Он прошёл в келью и присел на лежанку.

И тогда Силуан принялся за рассказ.

В те далёкие времена не звался он ещё Силуаном, а жил на свете простым крестьянским мальчишкой Семёном Антоновым пяти лет от роду.

– Эх, же! Окаянный, вчера хоть просто на бок валился, а сегодня совсем упал, – батя Семёна Иван Петрович ладил ножку к стулу, пытаясь его починить. Маленький Сёма, открыв рот, наблюдал, как он колотит по гвоздю деревянным молотком. – Иди-ка, Сёмушка, вот тут подержи, чтоб с малых лет знал, как дела работать.

Мальчик прыгнул с лавки, подбежал, схватился, где родитель указал. В тот же миг в дверь избы постучали.

– Кого там к вечеру принесло? – удивился Иван Петрович и крикнул: – Открыто!

Починку стула пришлось отложить.

Дверь распахнулась, и в избу шагнул грузный, довольно молодой человек, с большой сумкой на плече. Образ и вид его сразу говорили, что не местный он, не из Шовского – в родном-то селе все друг друга знают.

Волосы гостя спутались, висели, что солома после дождя. Они мотались до плеч, неряшливо падая на глаза. Был он одет в чёрное и косил на левый глаз. Сёма, испугавшись нездешнего странника, спрятался за батину ногу, крепко вцепившись в штанину.

– Здравия дому вашему, меня Константином зовут. Проездом вот. Из Лебедяни в Раненбург. Лошадь что-то захворала. Приседает на передние ноги, и всё тут… точно наваждение какое. Пустите, хозяева?

Отец Семёна был человеком весьма отзывчивым, странников он всегда привечал.

– Проходи, чего в дверях стоишь? Садись на лавку вон, чаю дам, – и сказал уже Семёну: – Отцепи руку-то, негоже тебе добрых людей бояться.

Константин прошёл и сел, где ему показали, снял мешок, положил на пол.

Таинственным и непонятным казался Семёну гость. Мальчик на всякий случай отошёл подальше, встал под иконами.

Родитель поставил на стол кружку с чаем, положил горбушку хлеба и кусок сахара, сам присел напротив.

– Меня Иваном Петровичем звать. Антоновы мы. А под иконами вон сынишка мой, Семён. Пей, ешь, что Бог послал. Ну и? Чего ходишь по миру, слоняешься из города в город?

Константин смахнул липкую прядь, жадно глянул на хлеб и сахар, по каждому его движению было ясно, что сильно он голоден. Гость отпил чаю, укусил сахар и сказал:

– Не слоняюсь я, а по делу хожу. Свет знания массам несу, вот о чём речь. В мешке у меня книги разные, важные, – он полез в сумку и достал оттуда несколько тонких книжек, повертел их в руках и положил обратно, оставив на лавке одну. – Во, точно! Вам эту в подарок дам. За чай и еду спасибо моё будет.

Иван Петрович любил всё новое и для себя неизвестное. Он с интересом сказал:

– Эх же как! Офеня[1] ты, значит? Знания – это завсегда хорошо! И что же там, в книгах твоих, сказано?

Гость быстро прожевал, глянул на Семёна, потом на иконы, затем вперил глаза в хозяина.

– Книги-то? Там мысли важные, точно говорю. Вы сказали, чтобы я ел, что Бог послал. А он не слал ничего. Это вы трудом своим заработали – и чай, и хлеб вот, и сахар этот, ведь точно же? Про то и книги мои. Что нет его, – он нервно кивнул на образа, – Бога никакого.

Стоящий под иконами Семён вздрогнул, сердце его задёргалось, метнулось к горлу, а потом точно разорвалось. Ноги будто вовсе пропали, мальчик присел на корточки, но глаз с пришельца не сводил.

Иван Петрович шумно набрал воздуха, посмотрел на гостя строго, уточнил:

– Вот же что, оказывается?.. И Христа нет?

Константин похлопал рукой по мешку с книгами, словно призывая их в свидетели.

– Точно. И Христа никакого нет и не было никогда, – он говорил убеждённо, пылко, – сказки всё это для детишек, – Константин указал на Семёна, что сидел в углу, не шевелясь.

Их глаза встретились, и тогда мальчик по-настоящему испугался. Казалось ему или было так на самом деле, но косой глаз офени почернел, словно вороньим стал. Он смотрел как будто на Семёна, а вроде и куда-то мимо него.

Иван Петрович тоже потерялся. Не мог он поверить только что слышанному. Многое он, бывалый рабочий крестьянин, привыкший к лишениям, в жизни слышал. Но вот что Христос – это сказка для детей…

Батя не знал, как продолжать разговор, оторопев от таких речей.

– Так а… а что же… Кто же тогда есть? – только и сумел он спросить.

Константин полез в мешок, покопался там, вытащил какую-то книжонку.

– Так, – довольно глядел он, – кто есть, спрашиваете? А вот тут всё и написано, – и он прочитал на обложке, – Нечаев, «Катехизис революционера». Что есть, говорите? О том тут и речь. Давайте поглядим.

Он пролистал книжку, но вдруг сунул её обратно, сказав:

– Да я и так всё помню. Есть, мил человек, общественное мнение, которое надлежит презирать. А ещё… надо беспощадно разрушать всё, что мешает человеку быть человеком. А мешает этому всё, что вокруг, – и законы, и общество непросвещённое, и предрассудки, – он с презрением обвёл рукой круг, словно весь мир ему мешал, – одна только революция даёт освобождение. И скоро народный бунт не оставит от старого мира камня на камне. Уж мы проследим. Вот о чём речь! И вот эти вот доски ваши деревянные, – он ткнул пальцем в иконы, – все сгорят до единой, как есть запылают!

Вдруг в избу ввалилась соседская баба и запричитала:

– Скорее, Иван, поспешай! Телега горит… Беда! На стога перекинется! Сгорим!..

Константин первым выбежал из избы, заорал:

– Это ж моя, батюшки! Там же книги, там их, почитай, двести штук!

Гость с вороньим глазом вместе с Иваном Петровичем побежали тушить телегу, запылавшую невесть от какой искры, а Семёну батя дома сидеть приказал.

Но мальчик украдкой выглянул на улицу – посмотреть, что там случилось. Телега полыхала, вокруг носились с вёдрами бабы и мужики. Среди его односельчан скакал, причитая, скалясь, ругаясь и сам книгоноша Константин. Издалека Семёну казалось, что он весь в густом огне, что пылает вместе с телегой своей и сам жуткий гость, извиваясь и танцуя, объятый сине-красным пламенем, – и даже во рту его виден огонь…

Потушили телегу быстро, но, наполовину горелая, она всё равно развалилась. И книги, за которые так переживал Константин, тоже почти все сгорели. Пешком офеня ушёл в Раненбург с двумя мешками уцелевших брошюрок.

Иван Петрович вернулся с пожара задумчивый, присел на лавку, склонил голову.

Семён подошёл к нему, заглянул в глаза, тихонько взяв родителя за руку.

– Почему он такие слова сказал, а, батя? Про Бога, про Христа? – спросил мальчишка.

– Забудь навсегда, Сёмочка. Забудь, как и не было его тут, – с этими словами Иван Петрович поднялся, взял с лавки книжку, что подарил книгоноша, и бросил её в печь, затем подложил дров – из устья печки вырвались иссиня-красные искры, чуть опалив мальчишку.

Сёма потёр худущую ручонку и сказал:

– А я найду его, Бога. Этот на иконках тоже хороший… Но я живого сыщу! Вот подрасту и по всей земле искать его пойду.

– До сих пор я иногда вспоминаю того офеню, – закончил свой рассказ старец. – Как бы в тонком сне, а иной раз и в обычном, крепком вижу его. Это было первое в жизни сотрясение всего человеческого во мне. Как вчера помню – и телега эта горящая, и книги его, и слова, и волосы его липкие…

Ириней сидел не шелохнувшись. История старца походила на его собственную – тоже книги, и тоже наполненные таинственными мыслями – непонятные, чужие.

– А ведь правда, книги те все сбылись. Революция по Руси расползлась, – инок хотел ещё что-то добавить, но Силуан его перебил:

– Так, милый, ступай, мне отдохнуть надо.

– А что же делать мне? Как сны эти мерзкие отогнать? – спросил Ириней, встав с лежанки, уставившись на Силуана.

– Сны-то? – как ни в чём не бывало, говорил старец. – Я скажу владыке, чтобы работы тебе прибавил, а то не устаёшь ты, вот и сны одолевают. Мало трудишься, одним словом.

Не такой помощи ждал от старца Ириней, потому и воскликнул:

– Старец, вот так дела! Что ты такое говоришь, это ведь не то!

Силуан хитро и добро взглянул на Иринея, взял «Лествицу» с окна, раскрыл её, стал вчитываться.

– Вот, – сказал он, указав пальцем в текст, – об отложении попечений и печали о мире. Будешь читать по три раза перед вечерней молитвой каждый день шесть недель. Много думаешь ты о доме, о матери и сёстрах, мы человеки, что делать. Днём от себя ты это гонишь. А ночью оно возвращается… вместе с братом и книгами. Одно выдаёт себя за другое, морочит тебе голову. Делай, как я сказал, – и пройдёт.

Ириней взял книгу из рук старца, повернулся, чтобы выйти из кельи, и вдруг увидел, что лицо Силуана побелело, с табурета он кое-как переполз на лежанку. Старец понял волнение инока.

– Ничего, иди, иди в трапезную. И позови ко мне отца Софрония, – улыбнулся он.

Старец остался один. Сорок шесть лет прожил он в этом благодатном месте. Менялась его работа – то на мельнице трудился, то экономом в продовольственной лавке, – но одно всегда оставалось с ним: это вера, что пока стоит Святая Гора, пока звонят колокола в её монастырях, и мир будет стоять на месте.

Размышления его прервал отец Софроний, верный и прилежный ученик. Он вошёл в келью и к своему неудовольствию понял, что наставнику его совсем худо.

Силуан не дал ему заговорить, начав первым:

– Не хочу я в госпиталь, хочу в келье своей ко Господу отойти.

Софроний нахмурился, присел рядом. Говорил тихо:

– Ты, собственно, куда отходить собрался? Поживёшь ещё, нас уму-разуму поучишь, вот так. Смотри, белый, как облако. Пойду в госпиталь, пусть место приготовят. Отходить будешь ещё не скоро, я знаю. Ты нам здесь нужен!

С улицы донеслась громкая брань.

– Что там? – глянул на Софрония монах, прерывисто вздыхая.

– Об этом ли, собственно, тебе сейчас думать? – укорил отец Софроний старца. – Работники, что стену трапезной перекладывают, где-то налакались анисовки больше положенного, да стали разговоры глупые вести, про… женское всякое. Ну а те, кто потрезвее, вразумлять их принялись. Тебе-то что? Ты о себе думай!

– Да я и думаю… Иди, ладно. А про госпиталь – как скажешь, так и будет. Люблю я тебя, а потому сделаю, как решишь, – старец печально глянул на Софрония.

Довольный исходом разговора, монах пошёл в госпиталь хлопотать о месте для наставника. И хотя настоящих лекарей в обители не было, Силуан нуждался хотя бы в какой-то помощи.

А сам он в это время, помолившись и забыв о боли, предался воспоминаниям о давно минувшей юности – как раз про это, про «женское всякое»…

Глава 2

К восемнадцати годам Семён вырос под два метра ростом, плечи его раздались в разные стороны, словно две скалы, а руки стали, что стволы дуба, – богатырь, каких поискать.

Уже три года Семён работал в артели столяром и дело своё знал хорошо. В июле работники закончили постройку двух изб в Шовском, а в августе появилось дело посложнее, но и подороже – князь Трубецкой заказал большую конюшню в своём имении.

Старший брат Семёна руководил процессом. Время шло к обеду, братец спрыгнул с незаконченной ещё крыши, отряхнул руки и запел, щурясь на солнце:

– В поле ба-а-а-ба пойдёт, ух! Жениха позовё-ё-ёт, ух!

Песню хором подхватили и остальные – Иван, Косма и Митяй:

– А как петух пропоё-ё-ёт, ух! Она домою пойдё-ё-ёт, ух! А как время пройдё-ё-ёт, ух! В подоле принесё-ё-ёт, ух!

Семён в это время проверял на глаз бревно – не криво ли оно. Он не подпевал. И даже крикнул на остальных:

– Чего распелись? Работы ещё вон дотемна.

Длинный и худющий Косма рассмеялся:

– А чего нам не петь-то? А тебе бы всё по церквям шастать, чадо Христово, вот и песни не поются. Вон куды шастать надо – гляди. Она-то на тебя все зенки проглядела, а ты всё в церковь.

Все загоготали над хмурым Семёном, глянули, куда указал Косма. По тропинке к ним шла, точно плыла по ветру средь густой травы, Маланья Коровина. Даже издали любой мужик оценил бы её широкую, но без лишнего, фигуру, и солнечно-открытое, светлое какое-то лицо, обрамлённое рыжеватыми волосами. Девица несла артельщикам харчи.

– Подкрепиться настала пора, работнички, – засмеялась Маланья и стала раскладывать хлеб, яйца и огурцы. Она украдкой, стеснительно, взглянула на Семёна, он сделал вид, что взгляда не заметил.

Зато его увидел брат, усмехнулся:

– Иди, поешь, – крикнул он младшему. – Чай краса девичья через огурцы к тебе не пристанет.

Все опять прыснули, глядя на понурого Семёна.

Маланья ушла, ещё разок обернувшись на сконфуженного парня. А к еде он так и не притронулся – обиделся, что над ним хохочут и подначивают.

Вечером, когда все артельщики разошлись по домам, Семён остался, чтобы сложить инструменты под замок. Маланья знала, что сегодня его очередь убирать после работы, и как только он закончил, была уж тут как тут.

Она присела на краешек бревна, глянула на Семёна хитро, придерживая ладонями развевающееся на ветру платье:

– Вчера, значит, целовал… целовал час целый, а сегодня не глянул даже? Такой ты, да?

Семён присел на корточки чуть поодаль, заговорил:

– Я тоже человек, вот и целовал. Не нужен я тебе, пойми. Я уйду скоро, чую, есть у Бога путь-дорога для меня. Не здесь моя жизнь будет.

Маланья посмотрела вверх, на небо. А потом опустила голову, пряча накатившие слёзы.

Семён и сам готов был заплакать – так мучительно жалко ему стало девушку, которую знал он с самого ребячества.

А она запричитала:

– Куда ты пойдёшь? Хочешь в Бога верить – верь тут. Вон, Иоанн наш Сезёновский никуда-никудашеньки не ходил, родную землю не бросал, а поболе твоего верил! А ты, значит, гордый?

Конечно, Семён понимал, что под «родною землей» Маланья разумеет себя саму. Но в голове его занималась тоска. Да, она красива, добра и нежна. Но какое-то предчувствие зарождалось в нём… что-то неуловимо тонкое, пока лишь еле видимое за буднями обычной жизни, куда-то тянуло и тянуло его, вытягивая все соки, осушая молодую жизнь его.

Семён встал и молча побрёл к сараю, чтобы закрыть его на замок. Лишь только он вынул ключ и повернулся, Маланья бросилась к нему на грудь и разрыдалась в голос.

– Не уйдёшь, не оставишь, а? – всхлипывала девушка.

Она стала целовать его плечи, лицо – куда доставала. Льнула, прижималась к любимому всем телом. И только Маланья решилась поцеловать его в губы – резко, с громким раскатом ударил гром и зашуршал по траве ливень.

Семён прижал девушку к себе, она сотрясалась – мокрая, нежная. А он смотрел вдаль, на молнии-лезвия, что полосовали поднебесье по всем сторонам света. Одна из них шарахнула в молодой дуб, ствол его сломался посередине и с тяжёлым скрипом завалился. Дерево пылало, невзирая на дождь. И металось что-то странное около него, словно скакал кто. А может, Семёну просто так привиделось…

Страшно стало парню, он вспомнил горящую повозку и огненного офеню, что плясал вокруг неё, глядя на него сквозь пламя косым чёрным глазом.

Маланья вдруг отстранилась, посмотрела не своими глазами, как бы со злой насмешкой.

– Где ж огонь твой, где твоя мужичья сила, которую никакой дождь с небес не потушит? – спросила она, огрубев голосом. – Дай же, дай мне её сейчас и тут!

Маланья льнула, прижималась, сладко и вместе с тем хитро улыбалась. Она словно желала просочиться в него. Но вдруг почти уже ополоумевший от вожделения Семён увидел избавление: издалека к месту работ шёл зачем-то староста, укрываясь от дождя огромным лопухом.

Маланья со злым ехидством улыбнулась Семёну и вдруг отстранилась, облизывая губы.

…И ушли, погасли воспоминания, старец умел владеть ими: когда желал, мог повспоминать былое, глядя на ушедшие годы как бы со стороны, как на смешной и нелепый спектакль, а когда никакой надобности вопрошать память не было – легко поднимался в чистоту ума.

Два года назад Силуан уже лежал в монастырской больнице с досадной напастью – налетевшим невесть откуда лающим кашлем. Тогда отец Фома, монах, что заведовал госпиталем, вылечил его быстро: много волшебных травок растёт на Афоне, они подняли Силуана на ноги. Об одном только просил он, чтобы перевели его в другую палату, потому что под тикающими часами было ему тяжело молиться. Отец Софроний это помнил, и потому сразу, как только привёл старца и усадил на стул в коридоре, спросил у отца Фомы:

– Ты, собственно, только под часами не клади его, помнишь, он просил тогда?

Силуан не дал ответить, перебил слабым голосом:

– Прости меня, отец Фома. Гордый я то-гда был, малодушный. Сейчас клади хоть головой на часы вместо подушки – всё равно мне.

– Помню, помню, – ответил лекарь Софронию, не обратив внимания на слова старца. – Сейчас другие места есть, слава Богу.

Пока он говорил, отвёл Софрония чуть в сторону, прошептав:

– Ты знаешь ведь, у нас тут больница-то… слово одно. Да и я что за доктор? А на старце лица нет, бел, как пена морская. Я и узнать, чем он болен-то не смогу, не то, что вылечить.

– Отец Софроний, – слабо окликнул старец, – сходи-ка, попроси меня причастить, хочу я сладости Христовой, мочи нет, уважь.

– Всегда ты такой, поговорить не дашь! – понарошку разозлился отец Софроний и вышел.

Старец с внимательной улыбкой смотрел на отца Фому. И вкрадчиво заговорил:

– Лежат под кипарисом три змеи. А мимо человек идёт. Какая из змей первой его шаги услышит, а, отец Фома?

Доктор-монах растерялся от такого вопроса, но быстро сообразил:

– Все три разом?

– Правильно, – улыбнулся Силуан. – А кинется на него какая первой?

Тут врач совсем потерялся. Он стал думать над ответом, но тут же провалился в рыхлую кучу разнородных мыслей; он просто стоял, обречённо моргая, глядя на старца по-детски. Потом развёл руки в стороны и озадаченно произнёс:

– Да нет ответа на такое.

Силуан рассмеялся, будто вся болезнь его разом отступила.

– То-то и оно, – сказал он. – Есть то, что человек умеет предположить. А есть вот такое вот лицо, как у тебя сейчас. Так что брось думать о пустом. Ты тут не властен, а один только Господь. Буду лежать, где скажешь, отец Фома.

– Вот же ты, а? – только и смог возразить доктор. – Мы к тебе сердцем всем, а ты?..

Силуан протянул руку к отцу Фоме, взял его ладонь и постарался, насколько это было возможно в немощи его, сжать её – получилось слабо. А ведь бывало, делал он это во много раз сильнее.

Резвилась тогда широкая Масленица. В Шовском гуляли и веселились дети малые, и родители их, и даже многие старики. Грязный снег валялся по обочинам, глубоченные лужи мешали весёлым и пьяным гулякам бродить по дорогам, но никого это не занимало: мужики, бабы и дети шатались по селу, пели частушки и жгли костры, славя Бога на свой причудливый лад – смешивая древнюю веру славян с православной.

У дома своего товарища Лёшки Сёмен поражал всех силой. Плотник Еремей был мужик здоровый, но Сёма на спор так сжал его ладонь, что несчастный завыл, присев на корточки. Силач хохотал вместе с остальными, наслаждаясь во хмелю страданиями мужичка.

Лёшка подал победителю ковш с водкой, тот взял его и, расплескав немного на снег, выпил без закуски, не отпуская воющего Еремея. Осмотрел Семён шальными глазами толпу и крикнул:

– Ну? Кто следующий, а? Чьими костями теперь похрустеть?

Больше смельчаков не нашлось.

– Отпусти, Сёма, не могу терпеть, – детским голоском умолял Еремей.

– Тот-то же, – сказал здоровяк, отпустил несчастного и грубо сунул ему ковш с водкой.

Плотник быстро выпил, а остатки вылил на припухшую ладонь, стал её растирать. Семён и остальные рассмеялись.

– Пошли к Вельяминовой, у них водки много, погуляем! – крикнул он, пьянея на глазах. Распахнулся, выставив грудь напоказ, и потащился к дороге. Его товарищи-артельщики Косма и Митяй двинулись за ним, тоже нахальные, пьяненькие.

Навстречу им шёл, аккуратно переступая лужи, местный священник, отец Николай. Увидев Семёна в неприглядном виде, он строго посмотрел на него, попеняв:

– Что-то на службах не видать тебя, молодец-удалец. Раскраснелся, смотрю…

– А он, отче, прошлый год за нонешний отходил, – ответил за Семёна Митяй и засмеялся.

– Подзатих бы ты, – остудил Семён товарища, дав ему лёгкую затрещину. Друг был хотя и старше, но в последнее время стал Семёна побаиваться – молодец вошёл в полную мощь, и равных ему по силе в Шовском теперь не осталось.

Семён кинул на батюшку пьяный взгляд, пошёл быстрее, лишь бросив через плечо:

– Приду… Оставь сейчас свои научения.

Отец Николай печально улыбнулся, а когда трое гуляк пошли вперёд, покачиваясь и наступая в лужи, незаметно перекрестил их.

Навстречу Семёновой компании двигалась другая. Балагур и весельчак Иван Харитонов шёл, приплясывая, играл на гармошке. Рядом с ним веселились пьяные дружки его – Егор, Сидор и Лев. Сидор был голый по пояс, да ещё и снегом обтирался, размазывая талую грязь по рукам, шее и животу.

Иван рвал гармонь и горланил:

– Приезжала в Лебедянь, покупала шубу. Шуба – гадость, дело – дрянь, одарю ей Любу!

Далее они запели втроём:

– Как во нашем во лесу девица лежала. Не воспользовался я – водкою воняла!

Компании поравнялись, стали здороваться, кичливо толкаясь плечами.

Семён давно имел вопрос к Ивану Харитонову. Лет пять назад, когда батя чинил на дворе мамкину прялку, Харитонов кинул огрызок яблока и попал Ивану Петровичу прямо в голову. Может, специально бросил, может, нечаянно – теперь как поймёшь? Тогда Семён был ещё совсем юным и не решился драться, но случай тот запомнил. И вот сейчас давняя обида смешалась в уме его с водкой – и вздыбились, шумно вспенились в душе молодца горячие волны.

– Дай-ка сам поиграю, – попросил Семён гармонь у Ивана.

– Сам, говорят, самочку обрюхатил – и был таков. Вот и ты проходи, – Иван прекратил пиликать, смотрел на Семёна с пьяным вызовом. Ум его был взбаламучен гулянием, и потому опасности он не чуял.

Семён повернулся на Косму:

– Гля, Косма. Он чегой-то просит у нас, так?..

Косма усмехнулся, поймав настрой товарища. А ответил за него Митяй:

– Ну вот и дай ему, чего просит-то. Нельзя отказать в честь праздника.

Не сказать, что Семён был сильно зол. Он только играл, куражился. И когда шибанул Ивана кулаком в грудь, сам удивился, как сокрушительно это вышло. Гармонь отскочила в сторону, словно брошенная ребёнком кукла, а Иван полетел в сугроб, раскинул руки и стал ловить ртом воздух. Зрачки его забегали, глаза расширились, пальцами он хватал пустоту, сучил ногами в луже, точно хотел убежать прямо в небо.

Семён и другие подбежали к убитому другу, лицо его быстро синело, он хрипел и задыхался.

– Да ты совсем осатанел, скотина?! – закричал на Семёна Сидор, бегая вокруг Ивана, не зная, что делать и с какого боку к нему подойти.

У парня шла пена изо рта, глаза его закрылись, веки дрожали. Он помирал.

Семён вертел головой, смотрел по сторонам, потом сел рядом с Иваном, взял его за руку.

– Да ты что, дорогой, – запричитал он. – Ты куда собрался? Давай-ка, милый, распахивай зенки. Давай, а?..

Семён разодрал на Иване рубаху, оголил ему грудь – на ней быстро, само собою рисовалось иссиня-чёрное пятно, словно неведомая страна на карте. Что-то в груди Ивана хлюпало и содрогалось.

Рванул Семён крест с груди и положил на синяк. Иван затих. Косма и Лев сняли шапки.

– Не бывать этому! Не бывать, – шептал Семён, сгребая пальцами мокрую грязь.

Прошла минута, и вдруг «мертвец» очнулся, резко сел и густо харкнул кровавой жижей. Глаза его распахнулись, он спешно как-то задышал, стал озираться по сторонам, потом зашёлся булькающим кашлем, скорчившись от боли.

Друзья осторожно подняли его, взяли под руки, медленно повели. Семён так и сидел в снегу, не в силах пошевелиться. Когда Ивана поднимали, крест с груди его упал в лужу. Сёма поднял его, обтёр, надел на себя, затем в сердцах пнул гармошку – она разлетелась на куски, проскулив что-то напоследок.

– Бог миловал… Дай-ка водку, – сказал он Косме, вскочил, сам выхватил у него бутыль и стал, прикрыв глаза, лакать из горлышка, проливая на себя.

У дома купчихи Вельяминовой друзья пристроились в хоровод и зашлись в пляске возле костра. Семён скакал, как умалишённый. Перед взором его, кроме раскрасневшихся лиц односельчан, проплывали какие-то хари – кто со свиным пятачком, кто с волчьими зубами, а иные вскидывали вверх медвежьи лапы и гоготали. Семён и сам дико хохотал и всё пил водку, икая и захлёбываясь. От пьяной этой вакханалии в небеса поднимался горячий пар.

Неподалёку мужики развлекались тем, что ломали руками доски. Семён вышел из хоровода, растолкал их, выбрал самую толстую деревяшку и с хохотом обрушил на неё ладонь – дерево переломилось, остальные на всякий случай отошли от безумца подальше. Не в силах держаться на ногах, он упал на колени, выронив бутыль – водка полилась в снег.

Вдруг Семён увидел перед глазами женскую ладонь – такую нежную, бледную, почти прозрачную. Он поднял голову. Сверху глядела вдова Катерина Коблова. Она смотрела на Семёна снисходительно, но без осуждения. Раньше он и не замечал, как она хороша. Взгляд её изливал притворную кротость, скрывавшую настоящее её желание.

– Напраздновался, вижу. Пошли-ка, отдохнёшь. Вон, мокрый весь, – ласково говорила вдова, кое-как поднимая пьяного бугая.

Он еле встал с земли, перед глазами мельтешило, расплывалось, и только печальное лицо Маланьи видел он чётко. Девушка стояла в стороне ото всех, не прыгала и не резвилась, лишь с горечью и ревностью смотрела на любимого, уходившего с другой.

Семён и сам не понял, как оказался у вдовы дома, как подставлял лицо своё под её поцелуи, как навалился обмякшим телом и овладел ею с такой силой и страстью, что затряслась посуда на столе да заплясали на полу чугунки.

…А ночью брёл он в темноте по селу, натыкаясь на заборы, скамейки и столбы, падал и вставал, пытаясь отогнать руками наваждение – ухмыляющееся лицо вдовы Кобловой сменялось светлым ликом Маланьи, превращаясь тут же в страшный образ хрипящего, плюющего кровью полумертвеца Ивана Харитонова.

Лишь к утру, весь мокрый, грязный, измятый, добрался Семён до дома, вошёл и, в чём был, завалился спать.

Глаза он разлепил далеко за полдень. Бати дома не было, братьев и сестёр тоже. Только родительница его, Соломония, хлопотала у печи.

Семён сел в кровати, с чувством тошнотворной гадливости оглядывая себя – грязного, скверного, смердящего перегаром.

Матушка, увидев, что сын проснулся, глянула на него с горькой укоризной, тихо сказав:

– Ничего я говорить тебе не буду. Живи, как знаешь. И Бог тебе судья. Что могли, мы с родителем твоим сделали – взрастили в труде, вере. А дальше… Дальше уж твоя голова, если она есть.

Семён украдкой взглянул на иконы. И так стыдно ему стало, что накрыл он голову подушкой и лежал без движения, пока не пришёл Иван Петрович.

Не дожидаясь вопросов от него, Семён начал первым:

– Пусти меня в Киево-Печёрскую лавру. Буду монахом жить. Тут мне погибель одна.

Батя скинул на пол дрова, присел к сыну. Он устало глянул на него, положил шершавую ладонь на его руку.

– Эх же, сынок… Лавра, говоришь?.. Вот тебе моё слово, – он выводил слова по-доброму, но твёрдо. – Сходи послужи, что ли, сначала, ума наберись. Потом глянешь, что и как на душе будет. А теперь ступай переоденься и харю свою помой.

Семён вышел на двор, несколько раз окатил себя ледяной водой и начал оживать, похмельный морок отступал. Потом он съел сразу пятнадцать варёных яиц – при своих росте и мускулах питался Семён обильно. Но в тот раз сила ему пользы не дала.

Иван Петрович собрался починить забор и отправил сына за пилой – он оставил её в саду. Сытый, вымытый и переодетый молодец повеселел, и теперь недавние слова про Киево-Печёрскую лавру казались ему поспешными, лукавыми, выдуманными полупьяным умом.

– Сейчас, бать, обожди, всё сделаем, – весело крикнул Семён и пошёл в сад.

Большие дороги в Шовском почти оттаяли, а вот плодовые деревья в придомовых садах всё ещё утопали в набухших сугробах.

Семён пошёл по батиным следам. Начинало темнеть. Когда он увидел пилу, воткнутую Иваном Петровичем меж двух суков вишни, сбоку послышались шаги, и кто-то сзади до искр в глазах огрел его по голове. Семён всё смотрел на пилу. Ему казалось, что она вдруг стала ездыкать меж сучьями туда и сюда сама, без помощи.

Всё вокруг закрутилось вихрем из снега, деревьев и серого неба, и Семён рухнул в сугроб, услыхав сзади:

– Привет от Харитонова, коего ты чуть не угробил. Теперь будешь знать, как ручонками размахивать.

После этих слов ударивший его быстро заскрипел по снегу куда-то в сторону – и скоро всё стихло.

Семён валялся в сугробе, не в силах двинуться с места. По всему телу пошёл вдруг с нарастанием жар, память снова подкинула танцующего в огне книгоношу. Он хотел шевельнуть рукой, но она не слушалась.

На снег рядом с ним вдруг сел жирный, почему-то чёрный снегирь, и зашептал в самое ухо:

– Христа никакого нет. И не было никогда, – и отдавались слова эти эхом, носилось оно по небу. – Не было никогда… не было никогда… не было никогда…

Парень сделал усилие, чтобы перевернуться, но вдруг понял, что тело его будто за километр от него валяется и он не властен над ним. Но как оставил попытки – снова оказался в себе. Он водил глазами, пытаясь рассмотреть птицу, но снегирь словно сквозь снег провалился.

Сверху нависали ветви яблони. Один сук вдруг отломился, упал в сугроб, ожил и пополз к Семёну. Он краем глаза видел это страшное движение. И вот по ноге его ползла уже не деревяшка, а жирная, ярко-зелёная змея. Семёна затрясло: он то выходил из тела, то входил в него снова, мерцая между жизнью и смертью.

– Сёма, ты где там? – услышал он вдалеке голос бати, но сам был абсолютно нем.

Змея уже ползла по груди его, он ощущал её вес и мерзкую пульсацию внутри гада. И тут рот его сам собою открылся, змея медленно заскользила внутрь. Ничего более отвратительного в жизни он не испытывал. Парень стал захлёбываться слюнями, рыгать и задыхаться, а холодное и скользкое нечто всё продвигалось внутри него – в глубину, прямо в естество, в душу ползло. Семён мысленно начал просить у Бога скорейшей смерти.

И тогда он услышал женский голос. Не было на земле звука, с которым его можно было сравнить. Ни самая прекрасная музыка, ни кроткое пение монахинь на клиросе, ни даже колыбельная любящей матери – ничто не могло встать вровень с этим надмирным, полным печали, но в то же время и торжества над всей земною суетой, голосом:

– Противно тебе, гадко? А представь, каково мне смотреть на то, как ты живёшь?

Семён не мог говорить, он почти уже умер, но сразу понял, кто беседовал с ним.

В нём тогда погибло всё, кроме одного. Потекла, зажурчала, заструилась в глубине его изуродованного жизнью ума молитва:

– Богородице, дево, радуйся! Благодатная Мария, Господь с тобой! Благословенна ты в женах…

Угасающим разумом Семён уловил, как подбежал к нему Иван Петрович, аккуратно перевернул и потащил по снегу, а из уст бати неслось горячее, вторившее умственной молитве сына:

– …и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душ наших.

Семён утих, полетел в черноту. И пока батя волок его до дома, он, конечно, не видел горьких слёз его, не слышал голоса истерзанного печалью родителя:

– Ох же дела, сынок мой любимый. Что же делать мне с тобой. Одно горе. Одно горе-горькое вкруг тебя.

Семён очнулся ночью, голова нестерпимо болела, хотя и была заботливо перевязана. Засыпал, потрескивая, огонь в печи, все родные его спали. Только Иван Петрович сидел и с горечью смотрел на угли. Тяжело было Семёну глядеть на скорбное лицо его – тосковал-то он из-за него. Ведь не первый и не десятый раз такое – водка, драки, разбитая башка…

Парень смотрел в чёрный потолок, понимая, что жизнь его должна перемениться сейчас же, иначе – только смерть чёрная.

– Что мне делать, батя? Не могу я тут больше, – тихо сказал он, сглатывая слёзы.

Родитель дал ответ не сразу, он был мудрым человеком, всегда и всё взвешивал на точных внутренних весах.

– Я тебе давеча всё сказал, – наконец отозвался Иван Петрович. – Утром встанешь – на службу собирайся. За шесть годков мозги прочистишь. Эх, же! Эх, эх…

Глава 3

За сорок шесть лет, что прожил в обители, Силуан совершенно отвык спать каждую ночь на лежанке. Он проводил ночи на табурете, и лишь в крайнем случае, когда изнеможение от духовных трудов достигало пика, позволял себе прилечь. В госпитале же отец Фома строго-настрого запретил старцу вставать, и потому он ворочался с боку на бок, лишь бы как-то разнообразить своё время.

К вечеру Силуан немного задремал. Из дрёмы его вырвали громкие звуки, летевшие из коридора.

Отец Фома и инок Ириней завели в палату монаха Илию. Они несли его под руки, молодой схимник стонал, одна нога была согнута в колене, на второй он смешно прыгал, из ладони сочилась кровь.

– На лежанку его и бегом за анисовой, и горячую воду неси! – скомандовал отец Фома, укладывая несчастного. Он вытащил несколько чистых тряпок, порвал их на лоскуты и стал осторожно прикладывать к ранам Илии.

– Что с ним? – Силуан чуть приподнялся, вглядываясь.

– Лежи, отец, нельзя тебе сейчас тревожиться. Пошёл он за валунами на берег да на морских ежей напоролся, весь искололся.

– Упал я на них, вот напасть, – мучительно-плаксиво сказал Илия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Офеня – то же, что коробейник, книгоноша.

Вернуться