Свёкор и его брат. Тихое счастье

Глава 1

Виктор достал из кармана связку ключей. Сын дал их года три назад — на всякий случай, сказал тогда. Случай наступил. Замок щёлкнул, дверь подалась, и в лицо ударил запах — спёртый, кислый, многослойный. В нём смешались несвежая еда, застарелый перегар и что-то ещё, едва уловимое, сладковатое, как духи, которые выдохлись, но не выветрились до конца.

В прихожей горела тусклая лампочка. Под ногами хрустнуло — Максим наступил на пластиковую крышку от пивной бутылки. Виктор опустил взгляд. Бутылка лежала тут же, под вешалкой. Рядом — вторая. Третья пряталась за дверью.

Анна вышла из кухни бесшумно. Просто возникла в проёме — босая, в мятом домашнем платье, с тряпкой в одной руке. Волосы, тёмные и густые от природы, были стянуты в узел, который давно растрепался и держался на честном слове. Увидев гостей, она замерла. Пальцы сжали тряпку. Костяшки побелели.

Виктор смотрел на неё и не узнавал. Он помнил другую женщину — ту, что пять лет назад стояла рядом с его сыном в загсе, светилась счастьем и от волнения всё время поправляла фату. От той женщины здесь ничего не осталось. Перед ним стояла тень — бледная, осунувшаяся, с кругами под глазами, которые не скрывал даже тусклый свет прихожей.

— Здравствуй, Анна, — сказал Виктор.

— Здравствуйте, Виктор Петрович. Максим Петрович. — Она отступила вглубь коридора. — Дениса нет.

— Знаю.

Виктор прошёл в комнату, не разуваясь. Ботинки впечатали в линолеум тёмные следы — на улице моросило. Анна дёрнулась было, заметив это, но промолчала.

Гостиная выглядела так, словно по ней прошёлся ураган. Диван продавлен, подушки на полу. На журнальном столике — россыпь грязных тарелок с засохшими остатками еды. В углу — пустые бутылки, выставленные в неровный ряд. На спинке стула висел женский шарф. Не Анны. Слишком яркий, бирюзовый, с люрексом.

Максим прошёл к окну, отдёрнул штору. На подоконнике обнаружилась переполненная пепельница. Он покосился на неё, потом перевёл взгляд на Анну. Та стояла в дверях и не двигалась.

— Давно он уехал? — спросил Виктор.

— Позавчера. Сказал, по делам.

— По делам, — повторил Максим. Его голос прозвучал глухо, без выражения.

Виктор опустился в кресло. Не в то, что стояло у стены, а в то, что занимало центр комнаты — Денис всегда считал это место своим. Кресло скрипнуло под его весом. Анна стояла перед ним, не решаясь сесть.

— Рассказывай, — велел Виктор.

— Что рассказывать?

— Всё. Как живёте. Чем дышите. Почему в доме бардак. Почему от тебя осталась половина.

Анна молчала. Пальцы, сжимавшие тряпку, начали дрожать. Она опустила тряпку на пол.

— Мы живём нормально, — сказала она. — Просто сейчас трудный период. У Дениса неприятности.

— Он не работает полтора года.

Анна моргнула. Враньё рассыпалось, не успев оформиться.

— Я знаю, что он не работает, — продолжил Виктор ровным голосом, в котором не было ни злости, ни сочувствия. — Я знаю, что деньги, которые я перевожу, он спускает в барах. Я знаю, что он приводил сюда женщин. Я знаю достаточно. Я хочу услышать от тебя.

Тишина в комнате стала плотной, как вода. Анна стояла посреди этого разгрома и молчала, и в её молчании было столько боли, что Максим отвёл взгляд.

— Зачем вы приехали? — спросила она наконец.

— За тобой.

Она не поняла. Нахмурилась, перевела взгляд с Виктора на Максима и обратно.

— В смысле?

Виктор поднялся. Подошёл к ней — не близко, на расстояние вытянутой руки. Его голос зазвучал тише, но от этого только тяжелее.

— Ты больше не будешь здесь жить. Собирай вещи. Поедешь с нами.

— Я не могу. Денис…

— Денис сбежал, как только узнал, что я еду. Бросил тебя разбираться. Он даже не позвонил тебе за эти дни. Я прав?

Анна опустила голову. Виктор увидел, как она сглатывала слёзы.

— Прав.

Максим шагнул к дивану. Нагнулся и поднял с пола то, что заметил ещё с порога. Маленькая женская серёжка. Дешёвая позолота, стразы. Он положил её на стол.

— Это твоё? — спросил он.

Анна посмотрела на серёжку. Кровь отхлынула от её лица — медленно, как вода из ванны. Она не ответила, но ответ был написан у неё на лице.

Виктор взял её за подбородок — не грубо, но властно, заставляя поднять голову. Большим пальцем отодвинул ворот платья. Анна дёрнулась, попыталась отстраниться, но он держал крепко.

На шее, сбоку, темнели синяки. Жёлтые, застарелые, поверх которых — свежие, багровые. Следы пальцев. Следы зубов. Следы того, что не имело ничего общего со страстью.

Виктор убрал руку. Его лицо не изменилось — ни один мускул не дрогнул. Но воздух вокруг него сгустился так, что стало трудно дышать.

— Он тебя бил?

— Нет, — прошептала Анна. — Он… это другое.

— Бил, — повторил Виктор тоном, не допускающим возражений. — Когда?

— Когда выпьет. Не всегда. Иногда он просто… не рассчитывает силы.

Максим выдохнул сквозь зубы. Отвернулся к окну и упёрся ладонями в подоконник. Плечи его напряглись.

Виктор опустил взгляд на её руки. Анна инстинктивно спрятала запястья за спину. Он протянул ладонь и ждал. Через несколько бесконечных секунд она вытащила руки и показала. Синяки. Круги от грубого захвата. Старые и новые.

— Ты никогда не говорила, — сказал Виктор.

— Кому? Вам? — В её голосе впервые прорезалась горечь. — Вы бы мне поверили? Это же ваш сын.

— А ты — его жена. Не чужак. Ты носишь его фамилию, живёшь в его квартире, терпишь его выходки. Почему?

Анна хотела ответить — и не смогла. Губы задрожали. Она прикусила нижнюю, пытаясь унять дрожь. Справилась не сразу.

— Потому что мне некуда идти, — сказала она. — Родителей нет. Подруги разбежались. Работы нет — Денис запретил. Сказал, жена должна сидеть дома. Я сижу. Пять лет сижу.

Она замолчала. В горле стоял ком. Виктор слушал и не перебивал.

— Вы думаете, я не пыталась? — продолжила она тише. — Пыталась. Два раза. Собирала вещи. Он находил. Забирал телефон, запирал дверь. А потом просил прощения. Говорил, что любит. Что без меня пропадёт. И я верила. Потому что больше некому было верить.

Максим повернулся. Лицо его было спокойным, но желваки на скулах ходили ходуном.

— Больше он тебя не тронет, — сказал он.

Анна подняла на него заплаканные глаза.

— Откуда вы знаете?

— Потому что мы тебя заберём. Прямо сейчас.

Она посмотрела на Виктора. Тот кивнул.

— Собирай вещи. Только самое нужное. Остальное потом.

— Я не могу просто взять и…

— Можешь, — оборвал Виктор. — Ты уже всё решила. Просто боишься себе в этом признаться.

Анна стояла посреди гостиной. Вокруг неё — остатки прежней жизни: чужие серёжки, пустые бутылки, грязная посуда, продавленный диван. Она смотрела на всё это и молчала. Виктор не торопил. Максим не двигался. Они ждали.

И она пошла. Медленно, словно ступая по льду, прошла в спальню. Достала из-под кровати старую спортивную сумку. Открыла шкаф. Вещей было немного — пара платьев, джинсы, свитер, бельё.

Через пятнадцать минут она стояла в прихожей, застёгивая пальто. Сумка стояла у ног. Максим взял её, закинул на плечо.

Виктор открыл дверь. Анна шагнула через порог. В подъезде пахло сыростью и кошками. Лампочка на площадке моргала.

— Ключи, — сказал Виктор.

Анна сняла с кольца ключ от квартиры и протянула ему. Виктор положил его на тумбочку в прихожей.

— Пусть лежит. Когда вернётся — увидит.

Она вышла на лестничную клетку. Максим закрыл дверь. Замок щёлкнул. Звук отразился от бетонных стен и затих.

В машине Анна сидела сзади. Прижималась лбом к холодному стеклу и смотрела, как проплывают мимо серые коробки домов. Слёзы текли по щекам — молча, без всхлипов. Она не вытирала их. Виктор вёл машину и не смотрел в зеркало заднего вида. Максим сидел рядом с ним и тоже не оборачивался.

Они пересекли мост. Окраины сменились частным сектором. Дорога пошла вверх, потом нырнула в лесополосу. Анна закрыла глаза.

Когда она проснулась, машина уже стояла у ворот старого кирпичного дома. Пахло мокрой землёй и хвоей. Виктор заглушил двигатель.

— Приехали, — сказал он.

Анна вышла. Ноги затекли, она пошатнулась. Максим придержал её за локоть — коротко, без слов. От его прикосновения веяло теплом.

Дом смотрел на неё тёмными окнами. Высокое крыльцо, кованые перила, тяжёлая дубовая дверь. Чужое место. Чужое крыльцо. Чужой порог.

— Здесь вы живёте? — спросила Анна.

— Здесь мы живём, — поправил Виктор. — Теперь и ты тоже.

Он толкнул калитку и первым шагнул во двор. Максим подождал, пока Анна пройдёт, и запер за собой. Засов лязгнул. Калитка закрылась.

Начиналась новая жизнь.

Глава 2

Дом просыпался рано. В шесть утра внизу уже гремели кастрюли, гудел чайник, раздавались тяжёлые шаги — Виктор никогда не ходил на цыпочках. Анна лежала в постели, натянув одеяло до подбородка, и слушала эти звуки. За окном только начинало сереть. Ветер раскачивал ветку старой яблони, и та скреблась о стекло, словно просилась внутрь.

Прошла неделя с того вечера, когда они привезли её сюда. Неделя тишины, к которой Анна не могла привыкнуть.

В квартире Дениса тишины не бывало никогда. Там всегда что-то звучало: телевизор, который он не выключал даже ночью, его пьяный храп, звон бутылок, хлопанье дверей, крики. Тишина в том доме означала только одно — он ушёл, и можно перевести дух. Но даже тогда Анна не выдыхнула, потому что ждала его возвращения. Ждала и считала минуты.

Здесь тишина была другой. Она не давила, не угрожала, не прятала в себе ничего страшного. Она просто была — как воздух, как свет, как деревянные половицы под ногами. Анна лежала и привыкала к ней каждое утро.

В дверь постучали — коротко, два раза.

— Завтрак через десять минут.

Голос Виктора. Не попросил, не пригласил — поставил перед фактом. Анна успела заметить: он никогда не просил. Только ставил перед фактом.

Она спустилась на кухню ровно через десять минут. Стол уже был накрыт: яичница, хлеб, масло, крепкий чай в большом заварочном чайнике. Виктор сидел во главе стола, Максим — напротив. Для Анны оставили место между ними. Она села и подтянула к себе кружку.

— Как спалось? — спросил Максим.

— Хорошо. Спасибо.

Он кивнул и вернулся к еде. Разговоров за завтраком не вели — в доме это было не принято. Анна ела и украдкой разглядывала их.

Виктор — старший. Ему было под шестьдесят, но возраст не согнул его, не размягчил, а будто выточил до самой сути: острые скулы, глубокие морщины у рта, тяжёлые руки с въевшейся в поры древесной пылью. Он двигался скупо, говорил мало, но каждое его слово имело вес. Анна замечала: когда он входил в комнату, пространство менялось. Становилось меньше, собраннее, строже.

Максим был другим. Младше его на пять лет, но седина в висках уже серебрилась гуще. Он был быстрее брата — в движениях, в реакциях, в том, как вскидывал голову на звук. Если Виктор давил тяжестью, то Максим — присутствием. Он мог весь день молчать и всё равно оставаться в центре комнаты.

После завтрака мужчины уходили в мастерскую. Анна оставалась одна. В первые дни она пыталась наводить порядок — мыла посуду, подметала пол, протирала пыль. На третий день Виктор застал её за мытьём окон и отобрал тряпку.

— Ты здесь не для этого.

— А для чего?

Он не ответил. Посмотрел на неё — долго, молча — и ушёл. Анна осталась стоять посреди гостиной с мокрой тряпкой в руке и чувством, что её только что отчитали, но она не поняла, за что.

Вечером пятого дня Анна решилась выйти во двор. Мастерская стояла в глубине сада — длинное строение из красного кирпича, с высокими окнами и широкими воротами. Внутри гудел станок. Пахло деревом, лаком и металлом. Анна остановилась на пороге.

Виктор склонился над верстаком — шлифовал ножку будущего стола. Рукава рубашки закатаны до локтей, на предплечьях проступали жилы. Максим стоял у другого конца мастерской, собирал раму для зеркала. Они работали молча, слаженно, без лишних слов.

— Можно посмотреть? — спросила Анна.

Виктор поднял голову. Кивнул.

Она вошла. Присела на старый табурет у стены и стала смотреть. Станок гудел ровно, успокаивающе. Стружка падала на пол светлыми завитками. Запах дерева обволакивал.

— Вы всегда этим занимались? — спросила она.

— Всегда, — ответил Максим, не оборачиваясь. — Отец научил. У него тут была первая мастерская. Мы с Виктором расширили, но кое-что оставили, как было.

— Это хорошо. Когда что-то остаётся.

Виктор отложил шкурку и посмотрел на неё.

— У тебя что-то осталось? От прошлой жизни?

Анна задумалась. Перед глазами встала квартира: грязная посуда, чужие серёжки, продавленный диван.

— Нет, — сказала она. — Ничего.

Он кивнул, будто ждал именно этого ответа.

— Значит, нечего жалеть.

Разговор оборвался. Анна ещё немного посидела в мастерской, потом ушла в дом. Вечером, лёжа в постели, она думала над его словами. Нечего жалеть. Это было правдой. И от этой правды почему-то становилось легче.

На шестой день Денис позвонил.

Телефон завибрировал на тумбочке. Анна взяла его, увидела на экране знакомое имя — и замерла. Телефон звонил и звонил, а она смотрела на него и не могла пошевелиться. В груди что-то оборвалось и покатилось вниз. Она нажала «ответить».

— Ты где? — голос Дениса был резким, трезвым.

— У твоего отца.

— Я знаю, что у отца. Ты совсем сдурела? Какого чёрта ты там делаешь?

— Он меня забрал.

— Забрал? Он тебя не забирал, Ань. Он тебя украл. Ты моя жена, ты должна быть дома. Собирайся, я сейчас приеду.

— Не надо.

— Что значит «не надо»? Ты что себе позволяешь? Ты…

Анна услышала шаги за спиной и обернулась. В дверях стоял Виктор. Она не слышала, как он подошёл. Он протянул руку — молча, требовательно. Анна отдала телефон.

— Слушаю, — сказал Виктор.

Пауза. Из трубки доносился сбивчивый голос Дениса — слова было не разобрать, только интонации: злые, потом оправдывающиеся, потом снова злые. Виктор слушал с каменным лицом.

— Ты её не заберёшь, — сказал он наконец. — Она останется здесь. Если хочешь поговорить — приезжай трезвый. У тебя есть ровно один шанс. Всё.

Он отключился и вернул телефон Анне.

— Он приедет, — сказала она, и голос её дрогнул.

— Пусть приезжает.

— Вы не понимаете. Когда он злится, он…

— Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Виктор взял её за плечи — крепко, уверенно. — Он тебя здесь не достанет. Ты меня слышишь? Не достанет.

Анна кивнула. Слёзы подступили к горлу, но она сдержала их. Виктор разжал руки и вышел из комнаты.

Денис приехал на следующий день. Ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и двор заливало рыжим светом. Анна услышала шум мотора у ворот и подошла к окну. Машина Дениса стояла у забора. Сам он вылезал из-за руля — помятый, но трезвый. В его движениях читалась та особенная, наигранная уверенность, за которой прячется страх.

Виктор вышел на крыльцо. Максим появился со стороны мастерской — встал у калитки и скрестил руки на груди. Анна осталась в доме. Ей сказали не выходить. Она и не рвалась. Стояла у окна и смотрела, как двое мужчин встречают третьего. Как тот мнётся у калитки, не решаясь войти.

— Здорово, пап, — сказал Денис.

— Здорово. Заходи, раз приехал.

Они прошли во двор. Денис оглядывался по сторонам — на мастерскую, на яблони, на дом. Он вырос здесь, но сейчас смотрел как чужой.

— Я за Анной.

— Знаю, — ответил Виктор. — Я тебя вчера услышал. Ты меня — нет. Она останется здесь.

— Это моя жена.

— Жена — это та, о ком заботятся. Та, кого берегут. Та, кого не бьют и не запирают в квартире. — Виктор говорил медленно, и каждое слово падало как камень. — То, что ты делал с ней, называется по-другому.

— Ты не знаешь, что я делал!

— Я видел её синяки. Я видел квартиру. Я видел серёжки твоих шлюх на полу. Мне достаточно.

Денис вспыхнул. Лицо его пошло красными пятнами.

— Ты лезешь не в своё дело! Она сама меня провоцировала! Она…

Договорить он не успел. Максим сделал шаг вперёд. Не быстро, не угрожающе — просто шагнул, и Денис осёкся на полуслове.

— Ты сказал достаточно, — произнёс Максим тихо. — Теперь уходи.

— Это мой дом! Это дом моего отца!

— Твой дом — там. — Виктор кивнул в сторону ворот. — А сюда ты приходишь только тогда, когда тебя зовут. Сейчас тебя не звали.

Денис стоял и тяжело дышал. Кулаки сжимались и разжимались. Анна видела из окна его лицо — искажённое, беспомощное, злое. Она знала это выражение. За ним всегда следовал удар. Но сейчас ударить было некого. Перед ним стояли не она, не перепуганная соседка, не собутыльник. Перед ним стояли двое мужчин, которые не боялись его.

— Уезжай, Денис, — сказал Виктор. — Пока я тебя прошу.

И Денис уехал. Хлопнул дверцей, взвизгнул шинами, сорвался с места. Машина скрылась за поворотом, оставив за собой облако пыли. Во дворе повисла тишина.

Максим запер калитку. Виктор поднялся на крыльцо. Анна стояла у окна, не в силах отойти, и только когда его шаги раздались в коридоре, она позволила себе расслабить плечи.

Вечером они сидели на кухне. Анна пила чай, обхватив кружку обеими ладонями. Пальцы всё ещё дрожали. Максим сидел напротив, чинил старый настенный хронометр — перед ним на столе лежали крошечные шестерёнки. Виктор стоял у окна и смотрел во двор.

— Он вернётся, — сказала Анна. — Он всегда возвращается.

— Пусть, — ответил Виктор, не оборачиваясь. — Здесь он тебя не достанет.

— Почему вы это делаете? — Она подняла глаза. — Почему вы меня забрали? Я вам никто. Я просто женщина, которую ваш сын…

Виктор повернулся.

— Ты — человек, — сказал он. — Этого достаточно.

Анна опустила взгляд в кружку. Чай давно остыл.

— Мой сын — слабый, — продолжил Виктор. — Я знаю это давно. Слабый и злой. Я надеялся, что женитьба его изменит. Что ты его изменишь. Не получилось. Это не твоя вина. Ты держалась дольше, чем любая другая. Теперь хватит.

— Хватит, — повторила Анна, пробуя слово на вкус.

Максим отложил хронометр и посмотрел на неё.

— Ты не никто, — сказал он. — Ты просто забыла, кто ты есть. Мы напомним.

И Анна не выдержала. Закрыла лицо руками и заплакала — беззвучно, одними плечами. Она плакала не от горя, не от страха, не от обиды. Она плакала от того, что впервые за пять лет ей сказали правду.

Виктор подошёл, опустился перед ней на корточки. Не обнял, не погладил по голове — просто взял её руки в свои, оторвал от лица, заставил посмотреть на него.

— Ты дома, — сказал он. — Запомни это. Ты дома.

И Анна запомнила.