Алекс Милтон
Вне времени

Пролог

…Осень пришла неожиданно.

Город остыл за одну ночь, и теперь ветер с реки пах дымом, железом и мокрыми листьями.

Где-то там, за серой водой, начинался мир, который он не помнил.

А здесь — был этот.

Новый.

Чужой.

И очень тихий.

Глава первая.

…Молот опускается на раскалённую полосу. Удар. Ещё удар. Металл поёт, подчиняется, принимает форму. Я делал это уже столько раз, что руки работают сами.

Сегодня я делаю меч. Не для кого-то. Для себя.

Я не знаю зачем. Просто руки знают, что делать, даже когда голова молчит.

…А голова молчит часто. Слишком часто в последнее время.

Я оказался в этом городе около года назад. Я не помню. Помню только, что открыл глаза в чужой одежде, на скамейке в парке, и внутри было пусто. Как будто кто-то взял и выскреб всё. Теперь я здесь. Живу. Работаю.

Иногда мне снятся сны. Странные сны. Я просыпаюсь с ощущением — что я что-то должен вспомнить. Но это просто сны. Так я думал тогда.

Я откладываю молот и смотрю на клинок. Он почти готов. Осталось закалить, отполировать, насадить рукоять. Но внутри — какая-то тяжесть.

Я закрываю кузницу и иду вдоль улицы.

Осень. Холодно. Ветер с реки.

Я часто гуляю. Просто иду, куда глаза глядят. Мимо домов, мимо машин, мимо людей, которые смотрят в свои телефоны. Мне нравится этот мир. Он непонятный, но в нём можно быть никем. И это — странное облегчение.

Иногда я выхожу к набережной.

Там всегда одна и та же картина: серая вода, редкие прохожие, ветер. И девушка. Она сидит на складном стульчике, кутается в большой шарф и рисует.

Я прохожу мимо неё почти каждый день. Сначала я просто шёл, не замечая. Потом стал краем глаза замечать — она всегда здесь, всегда рисует. Мелькнула и исчезла. Я не думал о ней. Она была частью пейзажа, как скамейка или фонарь.

Так было долго.

Я проходил мимо. Она не поднимала головы.

…А потом я остановился.

Поднял голову — и увидел её рисунок.

Замок.

Она рисовала замок.

Я не знаю, что это было. Может быть, линия. Может быть, свет. Может быть, то, как она держала карандаш. Я просто смотрел на бумагу и не мог отвести взгляд.

Я никогда не видел этот замок. Но что-то смутно знакомое, словно тень давно погасшей свечи.

Я стоял как вкопанный.

Внутри — что-то дрогнуло. Как будто там, в пустоте, зажглась искра. Маленькая. Слабая. Но она была.

Она подняла голову. Увидела меня.

Она молчала. Я молчал.

Ветер гнал волны по реке.

— Я рисую его каждый день, — сказала она тихо. — И не знаю, откуда он.

Я смотрел на неё. На замок. Снова на неё.

Она улыбнулась чуть заметно, и что-то у неё в глазах дрогнуло.

— Как вас зовут? — спросила она.

Я открыл рот и понял, что не помню. Странно. Обычно я помню своё имя. А сейчас — нет.

— Влад, — сказал я, и это прозвучало неуверенно. — Меня зовут Влад. Кажется.

— Кажется? — она чуть наклонила голову и вдруг рассмеялась так заразительно и живо, что я замер и почти перестал дышать.

Она посмотрела на меня внимательно. Как будто искала что-то в моём лице. Потом кивнула.

— Меня зовут Люси, — сказала она.

И мы замолчали.

Дождь начинался. Маленькие холодные капли падали на бумагу. Она закрыла мольберт пленкой и поднялась.

— Мне пора, — сказала она.

Я кивнул. Не знал, что сказать. Не знал, что делать.

Она ушла. Я остался стоять, глядя на серую воду.

…Внутри всё ещё тлела та искра.

Я не знал, что это было. Не знал, кто она. Не знал, почему остановился.

Но я знал, что завтра я приду снова.

Глава вторая.

Он не мог уснуть.

Влад лежал на спине, глядя в потолок. Маленькая комната над кузницей. Стены пахли железом и углём. За окном — редкий свет фонаря, дождь, который всё никак не кончался.

Он думал о ней. Он не знал, как её зовут, но голос её уже въелся под кожу. «Меня зовут Люси». И этот смех — неожиданный, живой, как вспышка.

Влад закрыл глаза, но она всё равно стояла перед ним.

…Он снова видел её рисунок. Тот самый замок.

Он сел на кровати.

— Что это? — спросил он у пустой комнаты.

Никто не ответил.

Он встал, подошёл к столу. Взял карандаш. Лист бумаги — грубый, не для рисования, из старого блокнота. Но другого не было.

Он начал рисовать. Не думая. Не выбирая. Просто рука вела карандаш.

Линии. Тени. Углы.

Он не знал, что выйдет. Он просто водил карандашом, как делал это много раз, не зная, когда научился.

…Когда он открыл глаза, на бумаге было её лицо.

Люси. Не та, которую он видел на набережной — серьёзная, уставшая. Другая. Она улыбалась. Смотрела прямо на него, и в её глазах был свет. Тёплый, как огонь.

Влад замер.

— Откуда я знаю это лицо? — прошептал он.

Но ответа не было.

…Где-то в глубине, в самом тёмном углу его памяти, что-то шевельнулось. Как будто тень, которую он не мог разглядеть, стала чуть плотнее.

Он отложил карандаш и долго смотрел на рисунок.

…Она снилась ему. Или она была реальной. Он уже не понимал.

И он лёг спать, положив рисунок на грудь, как единственное доказательство того, что она существует.

…В ту же ночь, в другой части города, Люси не спала.

Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на свой блокнот. Там, на последней странице — замок. И в окне — силуэт человека. Она не помнила, когда его нарисовала. Просто открыла блокнот и увидела.

…Она думала о том человеке. О Владе. Странное имя. Простое. Короткое. Как удар.

Он стоял и смотрел на её рисунок так, будто видел его во сне. Будто искал что-то — и нашёл.

— Странно, — сказала она вслух.

Она провела пальцем по силуэту в окне. Бумага была тёплой. Или это ей казалось?

…Она легла. Закрыла глаза. И провалилась.

…Сначала был только шум. Голоса. Много голосов. Она не понимала, что они говорят, но чувствовала — они злые. Сытые. Жаждущие.

Потом — свет. Красный. Оранжевый. Он бил в глаза.

Потом — руки. Кто-то держал её за плечи. Крепко. Она пыталась вырваться, но не могла.

— Ведьма! — закричали рядом. — Сжечь ведьму!

Люси открыла глаза.

Она стояла на деревянном помосте. Грубые доски под ногами. Вокруг — люди. Много людей. Их лица — искажены злобой и чем-то ещё. Голодом. Страхом. Внизу, у её ног — вязанка хвороста. И факелы.

Она хотела закричать, но голос пропал. Только хрип.

Кто-то подошёл к помосту. Она не видела его лица — только факел в руке. Пламя лизало воздух.

— Ведьма, — повторил он и поднёс факел к хворосту.

Огонь коснулся сухих веток. Дым пополз вверх. Жар ударил в лицо.

И тогда — она услышала топот.

…Копыта.

Громкий, тяжёлый. Кто-то скакал по площади. Быстро. Слишком быстро.

Толпа начала расступаться. Кто-то закричал, кто-то отскочил в сторону.

И он ворвался в центр площади. На коне. В плаще, который развевался на ветру. При нём — меч.

Он не кричал. Не требовал остановиться. Он просто спрыгнул с коня и пошёл к помосту.

— Стоять! — крикнул кто-то из толпы.

— Стоять! — повторили другие.

Он не остановился. Он шёл вперёд, и те, кто пытался преградить ему путь, отлетали в стороны. Как будто их сдувало ветром. Толпа загудела громче — зло, угрожающе.

Кто-то сзади попытался схватить его за плечо. Он развернулся — резко — и толпа отшатнулась, потому что в его руках блеснул меч.

— Я сказал, — произнес он, и голос его был ровным, холодным, — уберите факелы. И отойдите от неё.

Люди замерли. Кто-то попятился. Кто-то — наоборот, шагнул вперёд, но меч уже лезвием касался его горла.

Он сделал ещё один шаг к помосту. И ещё. Толпа расступалась перед ним, как вода перед кораблём.

Он остановился рядом с ней.

— Вставай, — сказал он. Коротко. Без лишних слов.

Она не могла пошевелиться. Он перерубил верёвки одним движением, подхватил её и поставил на ноги.