Роман Кубов
Инженер тёплой жилы

Пролог

До обеда я сидел в кабинете главного инженера и доказывал, что старый квершлаг надо закрыть.

Доказывать пришлось долго, потому что доказывал я человеку, который в шахте не спускался одиннадцать лет. Его звали Виктор Андреевич, и он был хороший хозяйственник: он считал деньги, и он считал их правильно. А я считал крепь, и мы с ним говорили на разных языках.

- Глеб Андреич, - сказал он, - ты пойми. Горизонт четыреста двадцать - он же в плане. Он у нас в балансе.

- В балансе он потому, что его двадцать лет не списывали, - сказал я. - А по факту там третья стойка гнилая, девятая гнилая, а свод держится на честном слове и на том, что порода хорошая.

- Порода хорошая - вот и ладно.

- Порода хорошая до первого толчка, - сказал я. - А толчок будет. У нас за полгода три микро сейсмики было.

- Микро, - сказал Виктор Андреевич. - Ты сам сказал - микро.

и я сообразил, что он прав и что спорить бесполезно, и потому я сделал то, что делал всегда, когда начальник не хочет слышать: я положил перед ним бумагу.

- Подпишите заявку на осмотр, - сказал я. - Я сам спущусь. Ночью, в смену. Посмотрю и доложу.

- А если там плохо?

- Если там плохо, - сказал я, - я напишу акт, и вы закроете горизонт. А если я не спущусь, то через полгода там будет обвал, и акт будет писать комиссия, и в акте будут фамилии. Моя в том числе.

Он глянул на меня поверх очков и сказал:

- Ты всегда был формалистом.

- Я инженер, - сказал я.

Он подписал.

Я вышел из кабинета, спустился в раздевалку, переоделся в робу - свою, старую, с застиранными светоотражающими полосами, - и поехал в шахту.

Вечер был обычный.

Я помню этот вечер подробно, и не потому, что он был последний, а потому, что он был ничем не примечательный: серое небо, мокрый снег, автобус, в котором пахло мокрой курткой, и дежурная, которая сказала мне "здорово, Глеб Андреич" и не спросила больше ничего, потому что спрашивать было не принято.

В ламповой я взял фонарь, проверил каску, положил в карман тетрадь - ту самую, мягкую, в клетку, с карандашом на шнурке. Тетрадь я носил двадцать лет и менял раз в год, и каждый раз покупал одинаковую, потому что привык.

Наряд был короткий: квершлаг четыреста двадцать, осмотр крепи, замеры, фото. Один человек. Всё.

Потом был ствол: клеть, восемь минут вниз, и привычное чувство, от которого у меня до сих пор холодеет в животе, хотя я спускался две тысячи раз. Чувство это знаю не я один: это то самое, что чувствует всякий, кто едет в лифте в подвал дома, в котором жил всю жизнь. Всё знакомо, и всё-таки снизу не видно.

У деда, который был проходчиком и который взял меня в шахту первый раз, когда мне было четырнадцать, было правило. Он говорил: "Глеб, шахта - она как женщина. Если ты её уважаешь, она тебе даст. А если ты её уважаешь только на словах - она тебе даст по голове". И ещё он говорил: "Считай. Считай всегда. Крепь, шаг, воздух, время. Кто считает, тот живой".

Я считал двадцать лет. И до сих пор не знаю, правду ли он говорил про женщин, - а вот про счёт он говорил правду.

Потом был штрек, и конвейер, и люди.

Я шёл и считал, потому что считать - это моя работа и моя привычка. Третья стойка ослаблена. Пятая держит. Седьмая держит. Девятая - снова нет. Я отметил девятую карандашом и подумал, что делать надо было не заявлять, а брать людей и менять стойку сегодня, но людей мне бы не дали, потому что у людей была норма на действующем забое.

И ещё я подумал - мельком, не задерживаясь, - что шахта сегодня молчит.

Я знал это чувство. Всякий, кто двадцать лет под землёй, знает: шахта всегда что-то говорит. Капает. Скрипит. Гудит конвейер где-то за поворотом. А когда она молчит - это плохо, хотя объяснить почему нельзя: просто плохо, и всё.

Я прошёл до конца квершлага, посветил в забой, потрогал крепь, записал в тетрадь три цифры и две фамилии, и повернул назад.

А на середине пути остановился и подумал: а что я, собственно, здесь делаю?

Вопрос этот был не про работу. Работу я любил. Он был про остальное.

Мне было тридцать четыре. Я был главный инженер шахты, которая работала хуже, чем могла, и знал я это лучше всех. У меня была квартира, в которой я бывал по четыре часа в сутки, и дача, на которой я не был два года. У меня была жена, и она умерла три года назад, и я до сих пор не научился спать один, хотя уже привык. У меня не было детей, и не было никого, кто бы ждал меня домой, кроме кота, которого кормила соседка.

И вот я стоял в мокром квершлаге, считал гнилые стойки и думал, что тридцать лет готовился к жизни, а жизнь прошла мимо, пока я готовился.

Потом я пошёл дальше.

А через десять метров порода вздохнула.

Я не успел ничего подумать. Я успел только сделать то, чему меня учили на первом курсе и что я повторял двадцать лет каждому новому проходчику: уйти к крепи и встать спиной к ней, потому что если пойдёт кровля, она ляжет на крепь и оставит полосу в полметра, в которой можно выжить.

Я ушёл к крепи.

А потом был грохот, и белый свет, и пыль, и я лежал на боку и слушал, как шахта молчит уже по-настоящему.

Вот это я и хочу сказать напоследок, прежде чем рассказывать всё остальное.

Я не герой. Я не искал приключений, и я не хотел ни в какие другие миры, и если бы кто-нибудь тогда, в раздевалке, сказал мне, что через час я окажусь под землёй, где нет ни одного знакомого предмета, - я бы сказал, что он сошёл с ума.

Я просто пошёл посмотреть крепь.

Потому что я подписал заявку.

А подписывать бумагу и не ходить смотреть - это не про меня.

Глава 1. Обвал

Обвал начался не с грохота, а с тишины.

Я стоял в старом квершлаге горизонта четыреста двадцать и слушал, как шахта молчит. Так бывает перед плохим: вентиляционная струя тончает, конвейер где-то далеко гудит ровно, а порода молчит, хотя должна потрескивать. Я тогда подумал, что зря полез сюда в ночную смену. Но заявку на осмотр старого горизонта я сам же и подписал, а подписывать бумаги и не ходить смотреть - это не про меня.

На поверхности меня никто не ждал. Это не жалоба, это расклад: жена умерла три года назад, детей не было, из близких остался участок и тетрадь с пометками. Поэтому ночные смены я брал охотно. Ночью шахта честнее: меньше людей, меньше разговоров, больше породы, и порода ни от кого не требует, чтобы она была удобной. Я с ней в этом похож.

Крепь в квершлаге стояла ещё советская, местами заменённая, местами нет. Я шёл и считал стойки: третья от закладки ослаблена, пятая держит, седьмая держит, девятая - снова нет. Девятую я отметил карандашом в тетради и уже хотел разворачиваться, когда порода над головой издала звук. Не треск. Что-то вроде вздоха.

Дальше всё пошло быстро и правильно - в том смысле, что правильно было только одно: стоять у крепи, а не в середине выработки. Я стоял у крепи. Поэтому меня не расплющило сразу.

Потолок сел рывком, как садится крышка на кастрюлю. Воздух вышибло из квершлага за один удар, фонарь мотнулся и погас, а потом пришёл грохот. Грохот в шахте не похож ни на что на поверхности: он идёт не сверху, он идёт отовсюду, потому что порода проводит его в себя и отдаёт обратно. Я успел вжаться в нишу, где раньше стоял датчик метана, и эта ниша меня спасла. Потом по мне прошлось каменной волной, но не по всему - по касательной, и свет в голове на секунду стал белым.

Пока свет был белым, я успел подумать одну дурацкую мысль: что заявку на девятую стойку я теперь не подпишу. Потом свет стал чёрным, а потом - обычным, шахтным, с пылью.

Когда свет перестал быть белым, я лежал на боку. Вокруг была пыль. Она стояла такая, что луч налобного фонаря, который почему-то продолжал работать, упирался в неё через полметра и тонул.

Я полежал, проверяя себя. Руки работали. Ноги работали. Рёбра болели, но дышать давали. Значит, живой. Значит, надо думать дальше.

Первое: где я. Квершлаг за спиной был завален. Не обвалился - именно завален, плотно, я слышал, как за завалом оседают глыбы, и слышал этот звук так ясно, что понял: завал короткий, метр-полтора. Хорошая новость. Плохая новость была в том, что впереди, по ту сторону завала, остался участок, где мог быть человек. Один должен был быть. Митяев, проходчик, подавал заявку вместе со мной и пошёл к забою проветрить перемычку.

Второе: воздух. Воздух шёл. Тонко, со свистом, но шёл. Значит, струя не перекрыта, значит, завал не глухой. Значит, у меня есть время и есть чем дышать.

Я сел, достал из кармана тетрадь, по привычке проверил карандаш. Карандаш был цел. Тетрадь помялась, но страницы держались. Мелочь, а в голове от этой мелочи стало чуть тише.

- Митяев! - крикнул я.

Крик ушёл в пыль и вернулся ко мне. Ответа не было.

Я крикнул ещё раз и полез вдоль завала, нащупывая рукой, где он держится, а где живёт. Пальцы нашли щель, из которой тянуло воздухом, и я припал к ней ухом.

За завалом кто-то стонал. Не Митяев. Голос был не Митяев - тоньше, и слова были не русские. Я не понял слов. Я понял только, что живому за завалом плохо и что лежит он неглубоко, потому что слышно его было как из-за двери.

Вот тут и началась первая странность. Пока я прижимался ухом к щели, ладонь моя лежала на породе, и порода была тёплая. Не холодная, как должна быть порода на горизонте четыреста двадцать. Тёплая. Как стена дома, который топился весь день.

Я убрал руку и потрогал ещё раз. Тёплая.

Отложить это на потом было легко: у человека за завалом потом не будет.

- Эй! - крикнул я в щель. - Живой? Сколько вас?

Стон за завалом оборвался, и голос сказал что-то. Коротко. Две фразы. Я не понял ни одной, но понял тон: человек отвечал. Значит, в сознании.

Я выдохнул и начал думать как инженер, потому что больше мне в тот момент было нечем работать.

Завал короткий. Плотный. Разбирать сверху - долго и опасно: всё, что держится за разбираемый камень, пойдёт вниз. Значит, не разбирать, а проходить низом, под завалом, по почве, где порода целая. Щель с воздухом была справа от основного тела завала, у самой стенки. Там и идти.

Я снял куртку, остался в робе, взял с пояса складной нож, фонарь, моток капронового шнура. Всё остальное - домкрат, лом, аптечку - завалило вместе со штреком, и плакать по этому поводу было некогда.

Работа пошла. Сначала я выгребал мелочь руками, потом в ход пошёл обломок доски, который подвернулся под ноги, - им, как лопатой. Порода в этом месте была странная: не угольная, не сланцевая, какая-то зернистая, и снова тёплая, и держалась она хорошо, не сыпалась. Это было мне на руку. За полчаса я проделал лаз в человеческий рост, узкий, как труба, и полез в него головой вперёд.

За завалом было просторнее. Фонарь высветил выработку, и я замер.

Это была не наша выработка.

Я горный инженер. Я различаю крепь так же, как водитель различает марки машин, не думая. Наша крепь в квершлаге была металлическая, арочная, со стойками из спецпрофиля. То, что стояло передо мной, было деревом. Толстые брёвна в обхват, подогнанные друг к другу в замок, углы срезаны, стойки стоят на лежнях. Такую крепь я видел только в музее и на старых схемах, которые мне показывал дед, тоже шахтёр.

И пахло здесь не так. Не метаном, не пылью, не машинным маслом. Пахло тёплым камнем и чем-то вроде парафина.

На полу у дальней стойки лежал человек. Не Митяев. Маленький, в кожаной безрукавке поверх грубой рубахи, в шапке из войлока. Рядом валялась тележка на деревянных колёсах, перевёрнутая, с рассыпанной рудой. Руда в свете фонаря поблёскивала тускло-красным, как остывающие угли.

Человек смотрел на меня и говорил. Я снова не понял слов. Ни одного. Язык был не русский, не английский и никакой другой из тех, что я слышал в жизни.

- Тихо, - сказал я. - Лежи. Сейчас посмотрю.

И вот тут произошла вторая странность, которая потом, много позже, сложилась в объяснение. Но в тот момент я её не заметил, потому что мне было не до неё. Человек услышал меня. Кивнул. Перестал говорить и стал смотреть, как я его осматриваю.

Левая нога была прижата опрокинутой тележкой. Я уперся спиной в крепь, поддел тележку плечом и сдвинул. Человек зашипел. Нога осталась цела - сапог целый, кровь только из рассечённой щеки. Переломов не было видно, но встать он не смог: шатало, и глаза плыли. Контузия, решил я. Ушибы и контузия. Жить будет.

- Встать сможешь? - спросил я.

Он ответил. На этот раз я понял.

Не слова. Я понял смысл, как понимают смысл жеста. Он говорил, что не может идти, что нога отнялась, что светит мне в глаза - это "свет", а то, что гудит в породе, - это "жила сердится". Слова пришли в голову уже готовыми, как приходят значения дорожных знаков. Я смотрел на его рот, видел, что он говорит другое, чужое, и одновременно знал, что он сказал.

Голова у меня после обвала была плохая, и я списал это на неё. Потом я много раз вспоминал этот момент и понимал, что списал зря.

- Обопрись, - сказал я. - До своих дойдём?

Он закивал и показал в темноту, за перевёрнутую тележку, туда, где выработка уходила под уклон.

Мы пошли. Вернее, пошёл я, а он повис на мне, как мешок с песком. Фонарь я зажал в зубах. Тёплая порода шла рядом со мной стеной, и чем дальше мы уходили от завала, тем теплее она становилась. На уровне лица я видел в ней прожилки той самой красноватой руды, и прожилки светились. Не отражали свет фонаря - светились сами, тускло, как угли в печи, когда их не шевелят.

Я шёл и считал. Это у меня тоже привычка: в незнакомой выработке считать шаги и примечать, где что стоит. Шагов через двести началась крепь поновее: те же брёвна, но подтёсаны иначе, в пазы вбиты клинья. Шагов через четыреста потянуло воздухом - настоящим, не щелевым. Где-то впереди был выход на действующую выработку.

По дороге я складывал то, что видел, и то, что знал, и сумма не сходилась. Вентиляция здесь была естественная: тёплый воздух сам тянул вверх, и тяга была сильная, потому что тёплый камень грел его лучше любого калорифера. Рельсы под тележку лежали узкие, деревянные шпалы пропитаны чем-то пахучим. Ни одного кабеля. Ни одного светильника. Лампы, которые я видел у Тихона на тележке, работали на масле. Так шахты работали сто лет назад, и нигде в мире, где я жил, они так работать не могли, потому что людей в таких шахтах убивает быстрее, чем они успевают выдать на-гора первую вагонетку.

А здесь пахло работой. Пахло недавно пролитым потом, деревом, тёплым камнем и - совсем слабо - дымом ламп. Шахта была живая.

Человек на моём плече вдруг дёрнулся и сказал длинную фразу. В голове у меня она разложилась так: "надзиратель будет ругаться, надзиратель скажет, что ты, Тихон, опять полез в старый штрек за рудой, и снимет с тебя три дня".

- Тихон, значит, - сказал я. - А я Глеб.

Он глянул на меня снизу вверх и сказал слово, которое я понял как "ладно". Потом подумал и добавил ещё, и я понял это так: "старый штрек не наш, старый штрек держит не надзиратель, и ходят туда только те, кому жить надоело".

- Учту, - сказал я. - А кому он принадлежит?

Тихон ответил. Слово было длинное, и в голове оно не разложилось до конца: то ли "княжна", то ли "княжество", то ли и то и другое вместе. Я запомнил его на слух и положил в тетрадь памяти, к девятой стойке. Туда же отправилась тёплая порода и светящаяся руда. Тетрадь памяти у меня хорошая: то, что в неё попало, оттуда уже не девается.

На голос пришли быстро. Сначала впереди мелькнул свет - не электрический, живой, дрожащий, как от лампы. Потом послышались крики, много голосов, и по выработке побежали люди с фонарями и с чем-то вроде носилок.

Тут бы мне и выдохнуть. Я дошёл, я привёл живого, дальше пусть разбираются свои.

Но свои разбираться начали не с Тихона.

Первый же человек, подбежавший к нам, - здоровый, рыжий, в кожаном фартуке, - остановился как вкопанный и уставился на меня. Потом на мою робу. Потом на фонарь у меня на каске, который продолжал гореть и которого в этом мире, по всей видимости, быть не могло. Потом снова на меня.

Он сказал фразу. В голове у меня она разложилась так: "кто ты, безбумажный, и почему ты в выработке, когда шахта на счёту".

- Я не из этой шахты, - сказал я. - Там обвал. В вашем штреке.

Слова пришли к нему в голову так же, как ко мне его. Я видел это по его лицу: он меня понял, и ему это не понравилось.

За рыжим подошли ещё. Шестеро. У двоих были короткие палки, и держали они их не как инструмент. Один, постарше, в длинном плаще поверх рабочей куртки, поднял лампу и стал меня разглядывать. Разглядывал он долго. Моя каска. Мой фонарь. Мой комбинезон со светоотражающими полосами. Моя тетрадь в кармане.

Рыжий тем временем уже ощупывал фонарь на моей каске. Трогал он его осторожно, двумя пальцами, как трогают незнакомую зверюшку. Фонарь горел ровно, без огня и без дыма, и это людям не нравилось. Один из шестерых, помоложе, переступил с ноги на ногу и сказал что-то негромко. Я понял это как "брось его в клеть, пока он не загорелся".

- Не загорится, - сказал я. - Он на батарее. Батарея сядет - он сам потухнет.

Получилось хуже, чем я думал: слово "батарея" в голове у них не разложилось, и молодой сжал палку крепче.

Человек в плаще поднял руку, и все замолчали. Видно было, что замолкают здесь по одному его жесту.

- Из-за грани, - сказал он наконец. Тихо. Себе.

И вот это я понял без перевода.

Порода вокруг была тёплая. Крепь стояла такая, что мои прадеды её не строили. Руда светилась, как угли. Люди говорили на языке, которого я не знал, и понимал я его так, как понимают сон.

А человек в длинном плаще смотрел на меня и ждал, что я скажу, и взгляд у него был не злой и не добрый. Такой взгляд бывает у людей, которые принимают решение и знают, что решать придётся быстро.

- Обвал, - повторил я. - Ваш штрек завалило. Я вывел одного. Там, возможно, есть ещё. Надо разбирать, пока порода не села вторично.

Я говорил с ним как с начальником, потому что двадцать лет в шахте учат одному: если рядом начальник, говори по делу, а документы потом.

Человек в плаще молчал. Потом коротко приказал - и люди с носилками побежали к Тихону, а рыжий перехватил палку поудобнее.

- Пойдёшь со мной, безбумажный, - сказал человек в плаще. - К надзирателю.

Я пошёл. Спорить было не о чем: я не знал, где я, что это за шахта и почему порода здесь тёплая, как живая. Надзиратель так надзиратель. Начальство везде одинаковое: сначала не верит, потом ругается, потом заставляет расписываться.

Перед тем как уйти, я обернулся. Выработка за спиной жила своим светом: красноватые прожилки в тёплом камне, брёвна крепи, которым на вид было двести лет, и ни одного следа машины, ни одного кабеля, ни одной знакомой железки.

В груди у меня что-то медленно встало на место. Не страх. Хуже. Понимание, что считать шаги и примечать крепь теперь придётся очень долго.

Я сунул руку в карман, нащупал тетрадь и карандаш. Карандаш был цел.

Шахта вокруг молчала. Но молчала она не так, как молчит наша шахта перед обвалом.

Она дышала.

Глава 2. Порог

Надзирателя звали Прохор, и сидел он в конторе при шахте так, как сидят надзиратели во все времена и во всех мирах: устало и с бумагами.

Контора была срублена из толстого леса, пахла смолой и гарью ламп. На стене висела доска с зарубками, и я машинально понял, что зарубки - это счёт: десятки и единицы, а над ними знак, похожий на шестерню. Шахта называлась "Шестерня", и знак был её. Над столом висела вторая доска, поменьше, и на ней было выжжено слово, которое я прочитал без перевода: "СЧЁТ".

Прохор был сухощав, лет пятидесяти, с седой щетиной и с тем лицом, на котором все решения уже приняты и почти все оказались плохими. Он глянул на меня, потом на рыжего, который меня привёл, потом на бумаги, которые перед ним лежали.

- Безбумажный, - сказал он. - Из старого штрека. При обвале.

Рыжий подтвердил. Я стоял и молчал, потому что двадцать лет научили меня простому правилу: когда тебя приводят к начальству, первым говорит тот, кто привёл. Начальство само решит, когда тебе открыть рот.

- Зовут как? - спросил Прохор.

- Глеб.

- Род? Артель? Княжий знак?

- Нет у меня рода. И знака нет. Я не из этих мест.

Прохор посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который сказал, что он не из этих мест, но не сказал главного.

- А из каких?

Я открыл рот и закрыл его. Ответ "из другого мира" хорош в книжке и плох в конторе, где решают, что с тобой делать. Поэтому я сказал правду, которую можно было сказать:

- Издалека. Очень. Шёл, попал под обвал в старом штреке, вывел вашего человека. Дальше вы знаете.

- Тихон живой? - спросил Прохор у рыжего.

- Живой. Кости целы. Головой приложился, но это пройдёт.

Прохор поворошил бумаги. Бумаги были не бумажные: тонкие дощечки в ладонь, с выжженными строками. Я увидел на верхней своё будущее, нарисованное крупно: слово "ГРАНЬ" и стрелку от него.

- Безбумажных в город не берут, - сказал Прохор. - Безбумажных сдают в казну, а казна сейчас занята. До казны безбумажные сидят в яме. Яма у нас одна, и она сырая. Или за грань, если сам хочет. За гранью, говорят, места много.

Я смотрел на дощечку и думал, что грань - это, судя по всему, не стена и не забор. Граница так граница. Сначала разберёмся, где мы, а потом решим, что с этим делать.

- Я хотел бы сначала понять, куда я попал, - сказал я. - Шахта чья? Город чей? Кто платит за работу?

Прохор усмехнулся. Усмешка у него была без веселья.

- Шахта княжеская, княжества Студёного. Город Студёнец, семь вёрст. Платит артель, в которую тебя возьмут, если возьмут. Не возьмёт никто - не заплатит никто. У нас тут, безбумажный, всё через поруку. Есть поручитель - есть человек. Нет поручителя - нет человека.

Дверь конторы открылась без стука, и вошёл человек, которого я потом много месяцев называл просто Косна.

Он был невысок, широк в плечах, лет ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, и нёс себя так, как носят себя люди, которые тридцать лет спускались в одну и ту же шахту и ни разу не спрашивали разрешения. Одет он был как все: кожаная безрукавка, войлочная шапка, сапоги с подковками. Только на поясе у него висел не нож и не сумка, а короткая деревянная палка с железным наконечником, и я потом узнал, что эта палка называется надзор и что она даёт право стучать по крепи и по головам.

- Тихона смотрел? - спросил он вместо здравствуй.

- Смотрел, - сказал Прохор. - Живой.

- Это не Тихон живой, - сказал Косна. - Это его тот человек вытащил. - Он кивнул на меня. - Я с артелью шёл на смену, видел, как из старого штрека людей выносили. Рассказывай, безбумажный.

Я рассказал. Коротко и по делу: тишина перед обвалом, удар, завал, лаз низом по почве, крепь, человек под тележкой. Косна слушал и смотрел на мои руки. Потом прервал:

- Лаз низом. Почему не верхом?

- Верхом завал разбирают, когда за завалом никто не нужен, - сказал я. - А мне нужен был человек. Низом - два часа. Верхом - шесть, и порода пошла бы вниз.

- Кто тебя этому учил?

- Шахта.

Косна повернулся к Прохору.

- Я беру его в поруку.

Прохор поднял бровь.

- Ты в своём уме, надсмотрщик? Безбумажный. Из старого штрека. Ревизия через неделю.

- Ревизия через неделю, - согласился Косна. - А у меня в артели коногон ногу сломал, и Тихон теперь три дня будет головой трясти. Мне руки нужны. Он их мне даст. Три дня поруки, Прохор. Если через три дня он мне не понадобится - сдашь в казну. Если понадобится - оформишь как вольного работника. Уложение это позволяет, статья о поруке.

Я слушал и запоминал. Уложение. Статья о поруке. Вольный работник. Значит, здесь есть закон, и закон этот знают наизусть не только писари. Значит, с этой властью можно разговаривать.

Прохор смотрел на Косну долго. Потом достал чистую дощечку и стал выжигать в ней строки острым шильцем, накалённым на лампе. Пахло горелым деревом.

- Глеб, - сказал он, не поднимая головы. - Без рода. Порука надсмотрщика Косны, артель "Шестерни", три дня. Испытательный забойщик. Норма - как у коногона, плата - две щепы в день. Обвал в старом штреке в книги не вносится. Ты понял последнюю строку?

- Понял, - сказал я. - Обвала не было.

- Молодец, - сказал Прохор. - Жаль, что безбумажный.

Он поставил на дощечку печать - шестерню - и протянул её Косне. На меня он больше не смотрел. Аудитория была окончена.

Насчёт того, почему обвала не было, я спрашивать не стал. Спрошу потом. У любого начальника есть дела, которые он не хочет вписывать в книги, и если ты задаёшь про них вопросы в первый день, второй день ты встречаешь уже без работы.

На поверхности меня догнал рассвет.

Я вышел из штольни и остановился. Надзирательская контора, срубы, навесы, клети, конный двор - всё это было как у нас, и всё было не так. Дерево вместо металла. Лошади вместо конвейера. Лампы и факелы. И холмы вокруг: низкие, серые, в жёлтой осенней траве, а над холмами небо, и в небе - луна.

Луна была одна, и этого хватило бы. Рядом с ней, ниже и правее, стояла вторая, поменьше и бледнее, как недорисованная. Две луны в утреннем небе над шахтой.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри меня работает тот же механизм, который работал в завале: страх отдельно, расчёт отдельно. Страх говорил, что это сон или бред после обвала. Расчёт отвечал, что бред не бывает таким подробным: вот доска с зарубками на стене, вот дым из трубы, вот лошадь фыркает, и пар у неё изо рта настоящий, и пахнет она лошадью.

- Домой хочешь? - спросил Косна. Он стоял рядом и тоже смотрел на небо, но без интереса, как смотрят на небо люди, у которых небо всю жизнь одно и то же.

- Хочу, - сказал я. - Сначала разберусь, где я.

- Это правильно, - сказал Косна. - Кто сначала разбирается, тот дольше живёт. Пошли. Покажу тебе, где ты будешь спать и что ты будешь делать.

Артель "Шестерни" жила в длинном срубе у самой штольни. Внутри было двадцать нар, печь, два стола и запах, который ни с чем не спутаешь: пот, мокрая кожа, дым и еда. Человек пятнадцать сидели за столами и ели кашу. Когда мы вошли, ложки стучать перестали.

- Это Глеб, - сказал Косна. - Три дня на поруке. Кто его тронет без моего слова - будет иметь дело с надзором. Кто ему поможет - тому я не забуду. Радыш.

От стола поднялся человек, которого я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Ростом он был выше всех в срубе, плечи имел такие, что в дверной проём входил боком, и лицо у него было из тех лиц, которые в армии называют "не беспокоить". Бывший дружинник, понял я. Из дружинников уходят либо в могилу, либо в такие вот артели.

- Кладовую знаешь, - сказал Косна. - Дай ему место, ложку и работу.

Радыш кивнул, посмотрел на меня, и взгляд у него был спокойный, как у человека, который уже всё про всех понял.

- Безбумажный, - сказал он. Это не было оскорблением. Это было имя.

Кашу мне дали, и хлеб дали, и я ел, а артель смотрела. Смотрели по-разному: с любопытством, с опаской, двое - с открытой неприязнью. Я ел и думал, что еда - это тоже язык. Там, где тебя кормят, с тобой будут и разговаривать.

После каши Косна повёл меня в шахту показывать работу. По дороге он говорил, и говорил он коротко, как рубил:

- Правило первое. Шахта живёт счётом. Есть норма огневика на артель, есть сдача, есть плата. Норма - закон. Сдал норму - получил щепу. Не сдал - сидишь без щепы.

- Огневик, - повторил я. Слово было новое.

Косна остановился, поднял с земли камень размером с кулак и положил мне в ладонь. Камень был тёплый. Не нагретый на солнце - утро было холодное, и камни вокруг были холодные. Этот был тёплый сам по себе, ровным живым теплом.

- Огневик, - сказал Косна. - Камень, который держит тепло. В нём вся наша жизнь. Жила даёт тепло, огневик его копит, мы его берём и сдаём. Чем теплее огневик на вид, тем он дороже. Горячий огневик - гривна за воз. Холодный - ведро за воз. Понял разницу?

- Понял, - сказал я. - Жила - это то, что греет.

- Жила - это то, что греет, - подтвердил Косна. - Только не говори это громко. Жила у нас по документам не греет. По документам у нас выработка тёплой породы. А по жизни жила греет, жила дышит, и жила помнит. Это тебе потом расскажут. Или не расскажут. Зависит от того, кем ты тут станешь.

Мы подошли к устью штольни. В свете ламп блестели рельсы, и по рельсам шла вереница тележек, гружённых красноватым камнем. Люди в войлочных шапках толкали их молча и споро. Работа шла так, как идёт работа в любой шахте мира: тяжело, буднично, без разговоров.

Я смотрел на эту работу и понимал, что она моя. Не потому, что я её выбрал. Потому что я её умею. Двадцать лет я спускался под землю, и земля, в которую я попал, была другой, но работа в ней была та же самая. Держать кровлю. Вести воздух. Выводить людей. Считать.

- Два дня будешь коногоном, - сказал Косна. - Водить коней с возами, смотреть за рельсом, чинить, где сломано. На третий день посмотрю, что ты за человек, и решу, куда тебя ставить. Вопросы?

- Один, - сказал я. - Старый штрек. Почему его нет в книгах, и почему обвалов в нём не бывает?

Косна посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сказал:

- Потому что старый штрек не наш. Он остался от тех, кто копал здесь до нас. А обвалов в нём не бывает потому, что ходят туда только дураки, а дураков шахта выбирает сама.

Он повернулся и пошёл к устью. Я пошёл за ним, и огневик, который он мне дал, лежал у меня в кармане и грел ладонь через ткань.

Ночью я не спал.

В бараке храпели. Печь остывала, и угли в ней дышали красным. Я лежал на нарах у окна, смотрел в темноту и раскладывал по полочкам то, что у меня было.

Было: шахта, артель, три дня поруки, две щепы в день, тёплый камень в кармане и язык, который я понимал, не зная. Не было: дома, документов, объяснения и ответа на вопрос, зачем порода в старом штреке тёплая, как кожа.

Я достал огневик и положил его на ладонь.

В темноте барака камень светился. Слабо, на самом краю видимости, но светился - и свет этот шёл изнутри, из глубины камня, красноватый и ровный. Я накрыл его второй ладонью. Тепло пошло в руки, и вместе с теплом пришло ощущение, которое я потом научился называть правильно, а в ту ночь назвал единственно возможным словом.

Пульс.

Камень лежал у меня в ладонях и пульсировал. Ровно. Неглубоко. Как бьётся сердце у большого зверя, когда зверь спит.

Я подержал его так до рассвета. К утру пульс стал тише, а потом пропал, и камень стал просто тёплым. Я положил его обратно в карман и подумал, что если это бред после обвала, то бред у меня с хорошим чувством ритма.

А если не бред, то камень живёт. И у жизни этой есть ритм.

И ритм этот я почему-то слышу.

Глава 3. Косняк

Лошадей в шахте звали не по именам, а по номерам, и я понял почему: имена им давали давно, а номера каждый год новые.

Работа коногона оказалась не про лошадей. Работа коногона оказалась про рельс. Конь - он простой: ему скажешь "тпру", он стоит; скажешь "пошёл", он идёт, и если по дороге его не бить, он даже не кусается. А вот рельс - это живой организм со скверным характером. Рельс гуляет от сырости, рельс проседает под грузом, рельс отходит от шпалы именно там, где тележку с огневиком ведёт конь в полную тягу, и тележка в этом месте сходит, и огневик сыплется, и надсмотрщик смотрит на тебя так, будто огневик этот сыплется из твоего кармана.

На второй день я починил стрелку у конного двора. Просто посмотрел на неё полчаса, потом взял молот, клин и кусок железа от старой шины и сделал так, чтобы стрелка не заедала. Косна постоял рядом, посмотрел и ушёл, ничего не сказав. Это была похвала: у Косны слова стоили дорого, и он их не раздавал.

На третий день я полез менять шпалы там, где рельс просел, и тут мне пригодилось всё, что я умел. Я не умел класть шпалы по-здешнему, топором и скобой. Я умел считать: куда ляжет груз, где пойдёт вода, где порода мягкая. Шпалы я клал по расчёту, и бригада, которая надо мной сначала посмеивалась, к вечеру смеяться перестала, потому что тележки на моём участке перестали скакать.

А в промежутках между рельсами я слушал шахту.

Шахта говорила со мной. Не словами - не надо думать, что я сошёл с ума. Она говорила тем, чем говорят все шахты: треском крепи, свистом воздуха, гулом породы, которая переносит вес с пласта на пласт. Обычный шахтёр слышит это и не слышит, как человек не слышит собственного дыхания. А я слышал, и с каждым днём слышал всё яснее. Треск в дальнем квершлаге я отличал от треска в ближнем. Гул под почвой я отличал от гула над кровлей. И был ещё один звук - очень низкий, на границе слуха, ровный, как ход хорошо смазанной машины, - и я не мог понять, откуда он идёт. Он шёл отовсюду.

Я спросил про него у Радыша, когда мы вдвоём грузили крепёжный лес.

- Слышишь гудение? - спросил я. - Низкое. Под почвой.

Радыш положил бревно, вытер ладони и прислушался. Слушал он долго и серьёзно, и лицо у него было такое, как у человека, который честно хочет помочь, но не понимает задачи.

- Нет, - сказал он. - Ничего не гудит.

- А если не слушать, а просто стоять?

Радыш постоял. Потом посмотрел на меня с той особой осторожностью, с которой смотрят на людей, после обвала говорящих лишнее.

- Глеб, - сказал он. - Ты если что слышишь - ты Косне скажи. А мне не говори. Я коногон.

Это был первый раз, когда мне сказали: то, что ты слышишь, - не для всех. Я запомнил.

Всё случилось на четвёртый день, под конец смены.

Я вёл пару гружёных тележек от забоя к конному двору. Конь шёл ровно, рельс под ногами был мой, проверенный, и думал я о том, что завтра Косна будет решать мою судьбу и что решать он её будет по тому, как я работал, а не по тому, как я говорил. Это была честная сделка, и она мне нравилась.

Сначала погасли лампы.

Не все и не сразу. Лампы в шахте горят на масле, и гаснут они от сквозняка: струя воздуха дунет - и пламя легло. Лампы легли одна за другой, как ложатся костяшки, начиная от дальнего штрека. А лампы в шахте без причины не ложатся. Лампы ложатся, когда воздух идёт туда, куда ему идти не положено.

Потом пришёл звук. Тот самый, низкий, который я слышал неделю, - только теперь он был не на границе слуха. Он прошёл под почвой, как проходит под землёй тяжёлый поезд, и рельс у меня под ногами зазвенел.

А потом ударило.

Удар был не над головой - сбоку, из дальнего штрека, из той его части, которую артель называла "вентиляционным квершлагом". Воздух метнулся по выработке так, что тележки качнулись на рельсах, и в наступившей темноте кто-то закричал.

Я бросил поводья и побежал на звук. Бежать в темноте по шахте нельзя - это я знал. Но я бежал, потому что кричали не от страха. Кричали от боли.

Вентиляционный квершлаг завалило не весь. Он был узкий, этот квершлаг, и порода в нём стояла хорошая, но крепь в нём ставили давно и из того леса, что подешевле. Я понял это за секунду, пока светил в завал фонарём: стойки сгнили у основания, лежни провисли, и порода, которой надоело держаться на честном слове, выбрала ночь.

Завалило двоих. Я слышал обоих. Один стонал близко, слева, из-под первой же обвалившейся стойки. Второй кричал дальше, из глубины, и кричал он не от боли - он кричал, что воздух кончается, и я сообразил, что второго завалило плотнее и что у него нет струи.

Вокруг меня уже были люди. Фонари, крики, толкотня. Кто-то сунулся разбирать завал сверху, и я схватил его за шиворот.

- Стой! Сверху пойдёт вниз! - крикнул я. - Кровля живая, слышишь треск?

Треск слышали все. Порода над завалом жила и потрескивала, как живёт порода над всяким свежим обвалом.

- Кто здесь старший? - крикнул я.

Старшего не было. Косна был наверху, в конторе, и до него было полчаса бега. А воздух у второго кончался сейчас.

Я взял командование сам. Это тоже шахтерская привычка: если рядом нет того, кто командует, командует тот, кто знает, что делать.

- Двое - крепи! - крикнул я. - Вон те стойки, косняком, под кровлю, не жалея! Если кровля сядет - нас всех тут похоронит. Трое - со мной, низом, вдоль стенки, по почве! Остальные - лес сюда и воду! Кто с лампой - свет на крепь, а не в глаза!

Косняк - это косая стойка, которая держит кровлю наискось, и ставится он там, где прямая уже не встаёт. Ставить косняк - это искусство. Я ставил их двадцать лет, и руки у меня помнили это лучше, чем голова. Люди вокруг были хорошие, рабочие, и они поняли главное: я знаю, что делаю. Кровлю мы взяли быстро - четыре косняка встали, как четыре ребра, и треск над головой стал тише.

Первого откопали за полчаса. У него была сломана рука и выбиты два пальца, но он был живой, и его унесли. Второй сидел в каменном мешке в двух метрах от нас, и струя к нему шла тонкая, через щель, и щель эта сужалась, потому что порода оседала.

- Держись! - крикнул я в щель. - Как тебя звать?

- Оська! - ответили из щели. Голос был хриплый. - Дяденька, я воздуха не чую!

- Воздух будет, - сказал я. - Ты мне вот что скажи: у тебя над головой крепь есть?

- Есть! Стойка одна!

- Целая?

- Целая, только трещит!

Я закрыл глаза и представил себе этот мешок так, как представлял его Оська: стойка, кровля, щель, оседающая порода. Потом открыл глаза.

- Слушай меня, Оська. Сейчас я буду стучать по стойке. Ты мне отвечай. Если стойка треснет - ложись под неё и закрой голову руками. Понял?

- Понял!

Я стукнул. Он ответил. Я начал разбирать завал с того края, где порода держалась на моей новой крепи, и разбирал так, чтобы каждый камень, который я вынимал, опирался на то, что я уже поставил. Это была работа на четверть часа, и она заняла у меня полтора, потому что порода оседала и приходилось ставить косняки на ходу. Руки у меня к концу онемели, и рубашка была мокрая, и фонарь сел наполовину.

Оську мы вытащили. Он был маленький, лет двадцати, весь в каменной пыли, и держался за щель руками до последней секунды, потому что не верил, что его отпускают. На руках у него были ссадины, а в остальном он был цел, и когда его вынесли на свет, он заплакал - тихо, без звука, как плачут мужчины, которым стыдно плакать.

Я сел на рельс. Меня трясло - не от страха, от работы. Так трясёт, когда отпустишь то, что держал на весу.

Косна прибежал через десять минут, запыхавшийся, с надзором в руке. За ним шёл Прохор, не запыхавшийся и злой.

- Кто командовал? - спросил Прохор с порога.

- Я командовал, - сказал Косна. Он даже не спросил, что случилось. Он посмотрел на косняки, на крепь, на Оську, которого уводили, и всё понял. - Я и отвечу.

- Ты отвечал, когда ставил гнилую крепь в вентиляционном квершлаге, - сказал Прохор. - Ты отвечал, когда писал, что леса на замену нет. Ты отвечал, когда артель в этот квершлаг ходила. А теперь ты мне отвечаешь за то, что я пишу в книги. А в книги я пишу вот что: осадка породы. Не обвал. Осадка. Понял разницу?

- Понял, - сказал Косна. - Обвал - это счёт. Осадка - это ничего.

- Осадка - это ничего, - сказал Прохор. - Потому что через считанные дни ревизия, и если ревизия узнает, что на "Шестерне" обвалы, шахту закроют на счёт, а счёт у нас с тобой такой, что шахту закроют навсегда. Ты этого хочешь?

- Я хочу, чтобы у людей была крепь, - сказал Косна.

Косна сказал это негромко, и стоял он прямо, и палка-надзор висела у него на поясе, и я вдруг увидел, что Косна старше Прохора, и сильнее Прохора, и что Прохор его боится. Не как человека - как того, что за Косной стоит вся артель, и что артель эта работает, а без артели шахта стоит.

- Крепь будет, - сказал Прохор. - После ревизии. А до ревизии у нас осадка. И ещё, надсмотрщик. Штраф. За самовольные работы в аварийном квершлаге. Три гривны с артели.

Вот тут я и узнал, что гривна - это пятьдесят щеп, потому что рядом со мной кто-то из артели присвистнул: сто пятьдесят щеп. Полтора месяца работы коногона.

- Штраф за что? - спросил Косна.

- За самовольные работы.

- Самовольные работы вёл человек на поруке, - сказал Косна. - Испытательный забойщик. По Уложению за действия испытательного отвечает поручитель. Штраф пиши на меня.

Прохор смотрел на Косну. Косна смотрел на Прохора. Я сидел на рельсе и понимал, что сейчас решается не только моя судьба, и что Косна встал в эту стойку не из-за меня, а потому что иначе нельзя, - но мне от этого было почему-то тепло. Не как от огневика. Как от дома.

- На тебя так на тебя, - сказал Прохор. - Но имей в виду, надсмотрщик. Ревизор приедет из столицы, и ревизор будет спрашивать. Если про осадку спросит кто-нибудь лишний - ты сам знаешь, на кого падёт.

Он повернулся и ушёл, и артель стояла и молчала, потому что при Прохоре говорить было не принято.

Когда шаги стихли, ко мне подошёл Косна. Он постоял надо мной, как стоят над чертежом, который рассматривают впервые.

- Три дня прошли, - сказал он.

- Прошли, - сказал я.

- В казну я тебя не сдаю. Работаешь в артели до ревизии. Коногоном, но с оплатой крепильщика: три щепы в день. Потом посмотрим.

- Спасибо, - сказал я.

- Не за что, - сказал Косна. - Ты сегодня поставил четыре косняка и вынул двоих. Это не спасибо, это расчёт. - Он помолчал. - Где ты так ставить научился?

- В шахте, - сказал я. - У нас там все так ставят.

Косна покивал, как будто я ответил правильно. Потом сказал то, что я потом вспоминал не раз:

- У нас тут тоже все так ставили. Давно. До нас. Ты, Глеб, работаешь как те люди, которые эту шахту копали. Это плохо, потому что тех людей давно нет. А может, и хорошо.

Он ушёл. Я посидел ещё немного на рельсе, глядя, как артель разбирает мой завал и ставит новую крепь из свежего леса, который наконец привезли.

Потом пришёл Оська. Он шёл по рельсу неуклюже, вытирая лицо рукавом, и остановился напротив меня.

- Дяденька Глеб, - сказал он. - Спасибо.

- Не дяденька, - сказал я. - Я тебе в дядьки не гожусь, лет-то сколько?

- Восемнадцать.

- Вот и мне не дядька, - сказал я. - А за спасибо в шахте не платят. Запомни лучше: стойка трещит - уходи. Стойка молчит, а порода над ней дышит - уходи. Железо и дерево терпят, а ты нет.

- Запомню, - сказал Оська. Он помолчал. - А правда, что вы услышали завал раньше всех?

Я посмотрел на него. Смотрел он честно, без хитрости, и было ему восемнадцать лет, и жить ему хотелось сильно.

- Правда, - сказал я. - Только это не считается. В следующий раз уходи раньше, чем услышишь.

Оська кивнул и ушёл, а ко мне подсел Радыш. Он всегда садился так: молча и сразу по делу.

- Косна штраф заплатит сам, - сказал он. - Три гривны. У него есть. Он копил на дом в городе, хотел из артели выйти. Теперь не выйдет.

- Я отдам, - сказал я. - Я работал.

- Ты на поруке, - сказал Радыш. - У тебя своих три щепы в день. Косна это знает. Он не возьмёт. - Радыш помолчал. - Не кори себя. Косна сам выбрал. Он так всегда делает: выбирает, а потом несёт.

- Хороший человек, - сказал я.

- Хороший, - согласился Радыш. - Поэтому и надсмотрщик. Плохие у нас долго не держатся.

Огневик в кармане грелся. Я сунул туда руку и почувствовал: он пульсирует. Тихо, ровно, как билось сердце у большого зверя. И мне показалось - только показалось, - что бьётся он чуть быстрее, чем неделю назад.

Как будто шахта сегодня испугалась.

И как будто теперь ждёт, что будет дальше.

Глава 4. Ревизия

О том, что ревизия придёт сегодня, на шахте узнали ещё вчера вечером, и шахта провела ночь так, как проводят ночь перед проверкой все шахты мира: тихо и неспокойно.

Утром я сидел в бараке над кашей и слушал, как артель говорит про ревизию. Говорили все, а по сути не говорил никто: слова были про казну, про счёт, про дом Зарницких, а между слов ходило то, о чём говорить было не принято. Шахту заберут. Долг не выплатить. Глубокие горизонты пустые, а если пустые глубокие, то и вся "Шестерня" - пустоцвет, и тогда артель разгонят, а нас пошлют по другим шахтам, и хорошо если в княжестве, а то ведь и за грань могут.

- Глубокие не пустые, - сказал вдруг Косна. Он вошёл в барак незаметно, взял у кашевара миску и сел с краю. - Глубокие закрыты. Это разные вещи.

- А нам какая разница? - спросил кто-то из артели.

- Такая, что пустой горизонт списывают, - сказал Косна. - А закрытый ждут. Ревизор списать захочет, а я скажу: не пусто, а закрыто. Закрыто по уложению, сорок лет назад, и кем закрыто - про то в книгах записано. Пусть казна сначала прочитает, кто закрывал, а потом считает.

Артель помолчала. Потом Радыш спросил:

- А кто закрывал?

- Те, кого теперь нет, - сказал Косна. - Ешь кашу. Ревизия не любит, когда её встречают пустыми мисками.

Вот так я и узнал, что глубокие горизонты не пусты, а закрыты, и что закрыли их сорок лет назад те, кого теперь нет. Знание легло в тетрадь памяти рядом с тёплой породой и пульсом огневика, и тетрадь памяти у меня к этому дню стала уже толстая.

Ревизия пришла на шахту так, как приходит на шахту всякое начальство: сначала приехали люди с бумагами, потом приехал человек без бумаг, и именно его все начали бояться.

Людей с бумагами было трое. Писец в дорожном плаще, два помощника с мерными цепями и с ящиком, в котором звенело железо. Писец развернул на конторском столе свою бумагу - плотную, столичную, с водяным знаком, - и стал читать вслух, и читал он громко, чтобы слышала вся артель, потому что читал он не для Прохора и не для Косны. Он читал для нас.

- Указом казны Вересовой империи шахта "Шестерня" княжества Студёного ставится на счёт, - читал писец. - Счёт ведётся по долгам княжества перед домом Зарницких. Ревизии надлежит установить: состояние жилы, выработку, остаток руды и способность шахты платить. По итогам ревизии казна решает судьбу шахты. Таково уложение, и против уложения не идут.

Артель слушала молча. Я стоял с краю, у рельсов, потому что испытательным забойщикам стоять впереди не положено, и думал о том, что уложение - это хорошо. Уложение - это когда есть правила. Там, где есть правила, можно разговаривать.

Потом приехал человек без бумаг.

Его звали Радко Зарницкий, и он был из тех людей, про которых говорят: одет просто, а стоит дорого. Плащ на нём был тёмный, без украшений, сапоги без подков, чтобы не стучали, и весь он был какой-то бесшумный. Вошёл в контору тихо, поздоровался с Прохором первым - и сразу было видно, кто в конторе хозяин, хотя хозяином конторы он не был.

С ним был рудознатец. Этот был другой: крупный, в очках на цепочке, с бородкой клином, и звали его Увар. Увар нёс себя так, как носят себя люди, которые знают цену себе и цену всем остальным, и вторая цена им нравится больше первой.

Из конторы ревизия вышла на шахтный двор, и там уже стояла вся артель, потому что ревизия на шахте - это как суд: все знают, что решаться будет чужая судьба, а приходят смотреть свою.

Радко Зарницкий не стал говорить громко. Он сказал негромко, и люди сами подались ближе, чтобы слышать.

- Дом Зарницких не враг княжеству, - сказал он. - Дом Зарницких сорок лет ждёт свои деньги. Долг княжества - девять тысяч шестьсот гривен с процентами. Уговор был простой: долг возвращается добычей глубоких горизонтов. Сорок лет шахта говорит, что глубокие горизонты бедны. Мы приехали проверить, так ли это. Если так - мы забираем шахту в заклад и ждём дальше. Если нет - мы забираем шахту сейчас. Вот и вся ревизия.

Он сказал это ровно и ушёл в контору. А Увар остался и стал раздавать помощникам указания, и указания были короткие: мерить западное крыло, мерить нижний горизонт, мерить откаточный штрек.

Я слушал и запоминал. Западный горизонт я уже знал: я возил там лес два дня. Нижний горизонт знал по рассказам: там работали главные забои. А вот откаточный штрек Увар велел мерить тот, который шел вдоль старой выработки, - и вот это было странно.

- Девять тысяч шестьсот, - сказал Радыш тихо. Он стоял рядом со мной у тележки, и голос у него был ровный, но слова он цедил, как цедят то, что давно стоит поперёк горла. - Это по гривенке с каждого, кто в княжестве живёт, от младенца до старика. И по три гривны с каждого двора. Сорок лет платим.

- А что за долг? - спросил я. - Сорок лет назад.

- Выброс был, - сказал Радыш. - Малый. Сорок лет назад. Жила вспухла, нижний горизонт завалило, людей вывели не всех. Княжество заняло у Зарницких на работы и на семьи. С тех пор и платим. - Он помолчал. - Дед мой тогда погиб. На нижнем.

Больше он ничего не сказал, и я не спрашивал. У каждого шахтёра есть такой пласт: не верхний, который всем виден, а нижний, где лежат свои. К нижнему не лезут.

Мерили весь день. Я возил лес мимо замеров и видел, как это делается. Увар работал быстро и уверенно: мерная цепь, отвес, книга, в которую помощник писал цифры. Увар смотрел на породу, стучал по ней молотком, слушал и записывал. Работа была знакомая, и делал он её хорошо.

Плохо было другое.

Мерили они только то, что было бедно. Я видел это своими глазами, потому что три дня возил по этим штрекам лес и знал, где порода тёплая, а где холодная. В западном крыле, где жила шла жирно и огневик брали горячий, Увар поставил одну мерную точку. Одну. А на старом откаточном, где жила выдохлась лет десять назад и где теперь брали только холодный камень, точек было шесть.

Я не рудознатец. Я не умею считать запасы по камню. Но я умею смотреть, где у начальника интерес, и интерес у Увара был весь в холодном камне.

К середине дня я уже возил лес так, чтобы каждый круг проходить мимо замеров. Увар меня не замечал: коногон для рудознатца - это часть пейзажа, вроде рельса или стойки. А я смотрел. Смотрел, куда он ставит штыри для цепи. Смотрел, какие куски породы он берёт в мешочек на образцы. Образцы он брал из холодного откаточного, а мимо тёплого квершлага прошёл даже не повернув головы, хотя квершлаг этот грел воздух так, что пар стоял над почвой.

Один раз он всё-таки посмотрел на меня. Посмотрел коротко, поверх очков, как смотрят на рельс, который лежит не там, где положено, - и снова отвернулся к цепи. Я сделал вид, что поправляю упряжь, и повёл коня дальше.

К вечеру приехала она.

Я сначала увидел лошадь - хорошую, гнедую, с княжеским клеймом на сбруе. Потом увидел всадницу. Она была в дорожном плаще поверх рабочего платья, и плащ был запылён, как у человека, который ехал не из города, а по делу. Лицо у неё было из тех лиц, которые запоминаются не красотой, а точностью: тонкие черты, светлые глаза, и выражение такое, будто она смотрит не на тебя, а на задачу, которую ты из себя представляешь.

Ей было лет тридцать. Может, чуть меньше. На поясе у неё висела сумка рудознатца - кожаная, с латунными застёжками, - и в руке она держала не плеть, а мерную цепь, смотанную в кольца.

- Зждана, - сказал рядом со мной Радыш. - Рудознатица. Дочка Мечислава. Мечислав у нас тут был главный по камню, пока не погиб. Теперь она.

- Чья она? - спросил я.

- Ничья, - сказал Радыш. - Княжеская по службе, а по себе ничья. Она с ревизией ездит, потому что без княжеского рудознатца ревизия недействительна. Уложение.

Зждана не стала заходить в контору. Она спешилась, отдала лошадь конюху и пошла прямо к замерам, и шла она так, как ходят люди, которые знают, куда идут. Увар увидел её и перестал диктовать помощнику.

- Рудознатица княжества, - сказал он писцу. - Опоздали, милостивая государыня. Замеры начаты утром.

- Замеры начаты без рудознатца княжества, - сказала Зждана. - Значит, это не замеры. Это упражнение с цепью. Покажите книгу.

Увар подал ей книгу. Зждана листала её недолго. Я стоял с тележкой у рельсов и видел, как менялось её лицо: оно не менялось, оно становилось точнее. Так становится точнее лицо у человека, который нашёл в чертеже ошибку и теперь ищет, кто её сделал.

- Западный горизонт, - сказала она. - Одна точка.

- Запад пройден, - сказал Увар. - Пусто.

- Запад не пройден. Запад закрыт двадцать лет назад по уложению, а не пройден. Точка ставится на живую жилу, а не на закрытый горизонт. Где точки на нижнем?

- На нижнем работы, - сказал Увар. - Людей отрывать нельзя.

- Людей отрывать нельзя, - повторила Зждана. - А шесть точек на холодном откаточном ставить можно. Хорошо. Завтра я ставлю свои точки сама. Книга ваша мне не нужна.

Она повернулась и пошла, и Увар смотрел ей вслед с тем выражением, с которым смотрят на человека, который сломал удобно устроенную вещь.

Я пошёл за тележкой, и получилось так, что мы с ней поравнялись у конного двора. Она остановилась и посмотрела на меня так, как смотрела на книгу Увара.

- Ты смотрел на замеры весь день, - сказала она. Не спросила. Сказала.

- Смотрел, - сказал я.

- И что видел?

Я прикинул, сколько мне стоит говорить. Говорить лишнее ревизору из столицы - значит становиться фигурой в чужой игре. Но она была не из столицы. Она была княжеская. И она только что сломала Увару удобную вещь.

- Видел, что меряли холодный камень, - сказал я. - Шесть точек там, где огневик брали десять лет назад и бросили. И одна точка там, где жила живая. Если так считать запас, то запас выйдет маленький.

Она смотрела на меня. Потом сказала:

- Ты коногон?

- На поруке. Испытательный.

- Испытательный, который считает запас по теплу камня, - сказала она. - Как тебя зовут?

- Глеб.

- Зждана. - Она не подала руки. Она кивнула. - Если увидишь ещё что-нибудь про замеры - скажи Косне. Косна передаст мне. Прямо ко мне не ходи, пока ты на поруке. Уложение про безбумажных строгое.

- Понял, - сказал я. - А книга Увара? Она ведь пойдёт в казну.

- Книга Увара пойдёт в казну, - сказала Зждана. - И моя пойдёт в казну. А казна читает обе и верит той, которая ей выгоднее. Так что, Глеб, не важно, какая книга правдивая. Важно, какая книга доказана. Запомни это.

Она ушла в контору, а я остался у конного двора и подумал, что за один день узнал про этот мир две вещи. Первая: здесь, как и у нас, правда без доказательства - это просто слова. Вторая: у ревизии есть враг, и враг этот меряет холодный камень.

Вечером я чинил стрелку у конного двора и увидел в окне конторы свет. Контора была уже заперта, но в окне горела лампа, и у окна стоял Увар и чертил. Чертил он на большом листе, прижимая углы камнями, и лампу поставил так, чтобы свет падал на лист ровно.

Я не собирался смотреть. Я чинил стрелку. Но стрелка была починена, а Увар чертил долго, и я смотрел, как он чертит, потому что смотреть на чужую работу интересно, а делать мне было больше нечего.

Увар рисовал план шахты. Я понял это по очертаниям: вот устье, вот откаточный, вот западное крыло. Рисовал он быстро, уверенно, и план ложился на лист правильно - я узнавал свои маршруты, рельсы, повороты, конный двор.

Потом он провёл линию на север.

Линия шла от нижнего горизонта, мимо старой выработки, туда, где, по моим расчётам, был сплошной массив. Я возил лес по северной дороге три дня. Я знал каждый поворот на ней. Никакого штрека там не было. Был забой, был квершлаг, была крепь, а штрека не было.

Увар провёл линию и написал над ней слово. Я не мог прочитать слово через окно, но видел, что слово короткое. Потом он свернул план, задул лампу и вышел из конторы через заднюю дверь.

Я стоял в темноте у стрелки и чувствовал, как огневик в кармане греет ладонь.

План с несуществующим штреком - это не ошибка. Ошибку делают, когда не знают. Увар знал, что мерил холодный камень. Увар знал, что точек мало. Увар знал, что Зждана права, и шёл против неё осознанно. Человек, который чертит несуществующий штрек на плане, который пойдёт в казну, делает не ошибку.

Он делает документ.

И мне почему-то казалось, что документ этот рисуют не ради девяти тысяч гривен долга.

Девять тысяч гривен - это просто деньги. А несуществующие штреки рисуют ради того, что дороже денег.

Глава 5. Ладонь

Косна пришёл ко мне на нары перед рассветом, когда барак спал самым крепким сном - тем, который бывает только перед побудкой.

- Оденься, - сказал он. - И тихо.

Мы вышли во двор. Утро было серое, с изморозью, и вторая луна ещё висела над холмами, бледная, как ноготь. Шахта молчала: смена начиналась через час, и час этот принадлежал нам.

Косна нёс лампу, завёрнутую в мешковину, чтобы не светила раньше времени, и моток верёвки. Я шёл за ним и не спрашивал, потому что Косна сам скажет, когда захочет, а если не захочет - спросить всё равно не поможет.

- Ты сказал вчера, что знаешь, где лес гнилой, - сказал он, когда мы отошли от барака. - И ты первый, кто поставил косняк за те годы, что я здесь надсмотрщиком. Мне нужен глаз, а не руки. Пойдём смотреть то, что ревизия не меряет.

- Закрытый горизонт, - сказал я.

Косна посмотрел на меня.

- Ты догадался вчера вечером?

- Нет. Вчера утром, когда вы сказали про закрытые горизонты. Вы не просто так это при нас сказали.

- Не просто так, - сказал Косна. - Это верно. Я тебя проверял.

- И?

- И ты один из артели поднял голову. Остальные ели кашу.

Мы подошли к устью штольни. Косна снял мешковину с лампы, и свет упал на рельсы, на мокрые стенки, на деревянную крепь, которая уходила вниз, в темноту, и уходила она так, как уходит лестница в колодец.

- Ты не был в шахте ночью, - сказал Косна.

- Был.

- Не в этой. - Он поправил лампу. - Слушай правило. Днём шахта работает и тебе подчиняется. Ночью шахта живёт и ты ей гость. Днём слышно людей. Ночью слышно камень. Не перебивай камень разговором.

Мы пошли вниз.

Спуск был долгий. Сто пятьдесят ступеней лестницы, потом уклон, потом опять ступени, и я считал их, потому что считать - это единственный способ не думать о том, что наверху уже светает и что если мы попадёмся, Косне конец, а мне хуже, чем Косне.

На глубине шахта становилась другой.

На верхних горизонтах порода была холодная: обычный камень, сырой и равнодушный. Здесь, внизу, она была тёплой. Не просто тёплой - она была разной температуры. В одном месте стенка грела ладонь, как печь. В двух шагах дальше она была чуть тёплой, как скамья на солнце. Ещё дальше - прохладная, и по ней шла тонкая трещина, и из трещины тянуло воздухом, который пах не пылью, а чем-то вроде сухого сена.

- Жила, - сказал Косна. - Идёт справа и вниз.

Я приложил ладонь к стенке.

Раньше я просто чувствовал тепло. В первый день - тепло. Во вторую ночь - пульс. А теперь я чувствовал направление.

Это трудно объяснить человеку, который не держал в руках работающий электромотор. Ты кладёшь ладонь на корпус - и знаешь, где крутится ротор, и знаешь, в какую сторону он крутится, хотя не видишь его и не слышишь. Тепло шло не отовсюду. Оно текло. Оно шло по камню полосой, широкой в полметра, и текло сверху вниз и на север, и там, где оно текло плотнее, камень был горячее.

- Она течёт, - сказал я.

Косна остановился так резко, что лампа качнулась.

- Что?

- Тепло течёт, - сказал я. - Полосой. Сверху вниз и на север. Не греет со всех сторон, а идёт в одну сторону, как вода.

Косна смотрел на меня долго. Потом сказал тихо:

- Тепловеи это называют "слушать жилу". Ты это слышишь без обучения?

- Я не знаю, что я слышу. Я слышу, что тепло идёт полосой. У вас это разве не у всех так?

- У нас это умеют трое на всё княжество, - сказал Косна. - И двое из них служат в столице.

- Кто такие тепловеи? - спросил я.

Надсмотрщик не ответил сразу. Он шёл, держа лампу у бедра, и свет ходил по стенкам, и тёплая полоса в камне то появлялась, то пропадала за выступом.

- Тепловей - это человек, который слышит жилу, - сказал он наконец. - Не глазами и не ушами. Руками. Такой человек может сказать, где жила идёт, где она ложится, где она сердится. Ещё он может отвести тепло: если в забое печёт так, что людей выносит, тепловей ставит ладонь и уводит жар в сторону, в пустую породу. Работа опасная и короткая. Уложение про тепловеев есть, да толку мало: статья есть, а людей нет.

- Почему нет?

- Потому что жила за слух берёт плату, - сказал Косна. - У нас говорят: ступени. Первая - Искра. Человек начинает чувствовать тепло. Искра почти ничего не стоит. Вторая - Уголёк. Человек начинает чувствовать, куда тепло течёт. За Уголёк платят уже заметно. Третья - Пламя. Человек начинает тепло вести: брать и отводить. За Пламя платят жизнью, и жизнь эта короткая. А есть четвёртая, про неё только легенды - Очаг. Очаг это когда человек не ведёт тепло, а договаривается с жилой. Очага не было сто лет.

- Чем платят? - спросил я.

Тут он остановился, повернулся ко мне и поднял лампу так, чтобы свет падал мне в лицо.

- Ты спросил про цену раньше, чем про силу, - сказал он. - Это хорошо. Платят теплом своим. Человек ведёт чужой жар через себя, и жар этот выжигает в нём что-то, что не чинится. Уголёк съедает сон. Пламя съедает годы. Тепловеи долго не живут: сорок лет - уже старик. А кто жадничает и ведёт много - тот горит. Говорят, красиво горит и недолго.

- Откуда вы столько знаете?

- Отец мой был тепловеем, - сказал Косна. - Угольком. Умер в пятьдесят два. Спал по два часа в сутки двадцать лет, пока сердце не сдало. Я не тепловей. Я просто шахтёр, который помнит, что отец говорил.

Он пошёл дальше, и я пошёл за ним, и огневик в кармане у меня был уже не просто тёплым, а горячим, и я впервые за всё время пожалел, что взял его с собой вниз.

У стенки надсмотрщик задержался ещё на минуту. Он смотрел на тёплую полосу, по которой я провёл ладонью, и лицо у него было такое, как будто он проверяет то, во что не верит. Потом он пошёл вперёд и больше про это не спрашивал.

Мы дошли до замурованного входа.

Это была дверь. Не деревянная, не железная - каменная плита, вставленная в проём и залитая по краям чем-то вроде цемента. Сделано было на совесть: я постучал по плите рукояткой молотка и понял, что плиту ставили надолго. На плите была надпись, высеченная глубоко, и Косна поднял лампу, чтобы я прочитал.

- "Закрыто по уложению", - прочитал я. - Княжества Студёного. Дальше даты и подписи. Чьи?

- Не читай подписи, - сказал Косна. - Подписи прочитаешь, когда тебе можно будет. А можно будет тебе, когда у тебя будет княжеский допуск, а допуск у тебя будет, если этот Зарницкий не заберёт шахту. А сейчас - смотри на камень.

Я смотрел на камень.

Плита была закрыта сорок лет назад, и за сорок лет по ней прошёл воздух, вода и время. Вода оставила на ней потёки. Воздух оставил на ней пыль. А время оставило знак.

Знак был на плите справа, в углу, там, где плита стыковалась с крепью, и выглядел он как круг, а в круге - отпечаток ладони. Пять пальцев, линия ладони, линия запястья, всё как положено. Высечено неглубоко, но старательно, и камень в углублениях знака был чище, чем вокруг, - как будто знак этот протирали рукой много раз.

- Кто это протёр? - спросил я.

- Не знаю, - сказал Косна. - Знак я видел, протирку - нет. Иди сюда, смотри вбок.

Он отвёл меня на десять шагов в сторону, туда, где штрек поворачивал, и показал на стену крепи. На бревне, на высоте груди, был такой же знак: круг, а в круге ладонь. Выжжен, а не высечен, и тоже чёткий.

- Их сколько? - спросил я.

- По всей шахте, - сказал Косна. - Я их тридцать лет собираю и сбился со счёта. На стойках, на лежнях, на плитах, на дверях. Всегда в одном месте: там, где человеку удобно положить руку. И всегда по правой стороне, если идти от устья вглубь.

- Что это значит?

- А вот это я и хочу узнать, - сказал Косна. - Сорок лет спрашиваю, и никто не знает. Старики говорят: знак хранителя. Хранитель жилы. Были такие люди при шахте, пока шахта была не княжеской, а своей. Они жилу слушали и знак ставили там, где жила слушается. А где жила не слушается - там знака нет.

- А где знака нет, там ходи осторожно, - сказал я.

Косна посмотрел на меня и впервые за всё время улыбнулся.

- Ты не такой дурак, - сказал он. - Пошли смотреть, где знака нет.

Мы пошли по закрытому горизонту - вернее, по тому, что от него осталось доступным: обходной ход, который шёл параллельно плите и выходил к старому уклону.

и вот тут до меня дошло, зачем Косна взял меня с собой.

Ходил он по шахте так, как ходят по собственному двору: знал, где низко, где скользко, где ступенька сгнила. Но смотрел он не под ноги, а на крепь. Крепь на закрытом горизонте стояла старая, сухая, местами подтёсанная заново, и видно было, что кто-то здесь ходит регулярно и за кем-то здесь смотрят.

- Кто смотрит? - спросил я.

- Я смотрю, - сказал Косна. - И отец мой смотрел, и дед. Артель сюда не ходит - запрещено уложением, и за уложением следит Прохор, а Прохор следит за тем, за что платят. Он сюда не лезет, потому что здесь платить не за что.

- А вы лезете.

- Я лезу, - сказал Косна. - Потому что мой дед тут умер, и потому что мне снится, что я тут умру.

Он сказал это просто, без надрыва, как говорят про погоду, и я сообразил, что Косна не шутит и не храбрится.

Мы вышли к старому уклону. Уклон уходил вниз под сорок градусов, и вниз по нему шли рельсы, а по рельсам стояла - не валялась, а именно стояла - тележка. Колёса у неё были смазаны. Я потрогал ось: смазка была свежая.

- Сюда кто-то ходит, - сказал я. - Недавно.

- Ходят, - сказал Косна. - Вот тут я и хотел, чтобы ты посмотрел.

Он показал на крепь.

Крепь на этом участке была поставлена заново. Не сорок лет назад, не двадцать - недавно. Я видел это по дереву: брёвна были свежие, с неостывшей смолой, и подтёсаны они были не так, как тёсала артель, а иначе, мелко и аккуратно, чужим инструментом. И стояла эта крепь не как попало. Она шла ровной линией по левой стороне уклона, и линия эта вела вниз, туда, где, по моим расчётам, был массив, - туда, где на плане Увара был нарисован несуществующий штрек.

Знака на новой крепи не было. Круг с ладонью обрывался за двадцать шагов до неё и дальше не шёл.

- Вот, - сказал Косна. - Вот это я и нашёл месяц назад. Крепь чужая, свежая, и ведёт в массив. Я не полез: у меня ни допуска, ни людей, ни права. А теперь приехала ревизия, и ревизия рисует план, на котором этот ход есть.

- И ход нарисован как штрек, - сказал я. - А нарисован он как штрек потому, что его уже прошли.

Косна кивнул.

- Я так и думал. Только мне нужен был человек, который скажет это не "кажется", а "вижу". Ты сказал.

Я стоял у чужой крепи и чувствовал, как огневик в кармане греет ладонь, и греет он сильнее, чем наверху. Здесь, на глубине, он был горячий. Не тёплый - горячий, и пульс в нём был частый, как у загнанной лошади.

- Косна, - сказал я. - Здесь надо уходить. Сейчас.

- Почему?

- Потому что камень здесь горячий не в меру. И потому что крепь чужая. И потому что мы с вами стоим там, где по уложению ходить нельзя, а за уложением следят не только Прохором.

Косна посмотрел на меня, потом на крепь, потом на плиту с ладонью, которая осталась у нас за спиной.

- Уйдём, - сказал он. - Только сначала ты мне ответь. Ты сказал: тепло течёт. Куда оно течёт здесь?

Я закрыл глаза и положил ладонь на бревно чужой крепи.

Тепло шло полосой. Оно шло мимо нас, вниз, за чужую крепь, туда, где массив. И шло оно слишком быстро. В шахте, где я работал двадцать лет, мы меряли температуру породы каждые сутки, и я знал правило: если порода теплеет на градус за сутки - это тревога, а если на три - это эвакуация. Здесь было не так. Здесь не было градусов. Здесь было ощущение, которое я не мог измерить, но мог сравнить: как если бы за стеной включили печь, которую не топили сорок лет.

- Оно течёт туда, - сказал я, показав на чужую крепь. - И оно прибывает. Здесь неделю назад было холоднее.

- Откуда ты знаешь?

- Потому что смазка на оси свежая, а смола на брёвнах ещё липкая. Значит, здесь были на днях. И потому что если бы здесь было так горячо месяц назад, как вы сюда первый раз пришли, вы бы сюда второй раз не полезли.

Косна долго смотрел на меня в свете лампы. Потом сказал:

- Пошли наверх. И если кто спросит, мы были на старом откаточном, считали лес. Понял?

- Понял, - сказал я. - На старом откаточном.

Мы пошли обратно. У плиты с ладонью Косна остановился и положил на знак руку - так, как кладут руку на перила, за которые держатся.

- Сорок лет, - сказал он. - Сорок лет я сюда хожу и не знаю, что это.

- А что говорит уложение про хранителей? - спросил я.

- Ничего, - сказал Косна. - Уложение про них молчит. Уложение вообще про жилу молчит. Там написано "выработка тёплой породы". А хранители - это не уложение. Это память.

Мы вышли наверх, когда шахта уже проснулась: стучали тележки, кричали люди, и сменный десятник ругался на коногонов. Никто не заметил, что нас не было.

Косна пошёл в контору. Я пошёл к лошадям.

У конного двора меня ждал Увар.

Он стоял, опираясь на посох, и смотрел не на меня, а на мою одежду: на робу, на грязные руки, на сапоги, по которым было видно, где я ходил. Смотрел он долго, и в этом не было ничего случайного. Рудознатец смотрит на грязь на сапогах так же, как я смотрю на трещину в крепи.

- Коногон, - сказал он. - Рано ты сегодня.

- Работа ранняя, - сказал я.

- И грязная, - сказал Увар. - У нас на шахте грязь разная. Есть грязь с откаточного: серая, пыльная, в ней песок. А есть грязь с нижних горизонтов: в ней копоть ламп и смола свежего дерева. Ты понимаешь, о чём я?

- Понимаю, - сказал я. - Вы хотите знать, где я был.

- Я хочу знать, где ты был, - согласился Увар. - Потому что нижние горизонты закрыты уложением, и я, как человек, который ведёт ревизию по уложению, обязан спросить.

Он улыбался. Улыбка у него была вежливая, и мне она не понравилась больше, чем если бы он не улыбался.

- Я был на старом откаточном, - сказал я. - Считал лес для косняков. Гнилую крепь выявляли после осадки, надсмотрщик велел.

- Надсмотрщик Косна?

- Он самый.

- Он самый, - повторил Увар. - А я видел сегодня надсмотрщика Косну в конторе, и сапоги у него были чистые. Он с утра не спускался, коногон. Он с утра пил в конторе чай с писцом. Я сам его видел.

Я промолчал. Врать человеку, который уже знает, - занятие безнадёжное, а врать человеку, который хочет тебя поймать, - занятие глупое.

- Молчишь, - сказал Увар. - И правильно делаешь. Молчать полезно. Особенно человеку без бумаг, без рода и без поручителя, который может подтвердить, где он был этой ночью.

- Поручитель у меня есть, - сказал я.

- На три дня, - сказал Увар. - Ревизия идёт дольше трёх дней. Через три дня порука кончится, и ты будешь безбумажным, который ночью ходил по закрытому горизонту. А это, коногон, уже не шахтное дело. Это дело казны.

Он постучал посохом по земле, развернулся и пошёл к конторе. А я стоял у конного двора и понимал, что он прав в главном: у меня есть три дня, а ревизия идёт дольше, и что Увар только что показал мне, где у меня самое тонкое место.

Не в шахте. В бумаге.

И по дороге я понял, что теперь у меня есть две вещи, которых не было вчера.

Первая: знаю, что чужой штрек существует не только на бумаге.

Вторая: знаю, что знак ладони обрывается ровно там, где начинается чужой штрек.

А если знак ставили там, где жила слушается, то за чужой крепью она не слушается никого.

И туда её кто-то ведёт.

Глава 6. Цена Искры

Утром меня вызвали в контору. Прохор сидел за столом, листал свои дощечки и делал вид, что меня не замечает. Косна стоял у окна.

- Порука кончается сегодня, - сказал Прохор, не поднимая головы. - Три дня прошло. По уложению я обязан сегодня решить: вольный ты работник или безбумажный.

- И какое решение? - спросил я.

- Решение такое, - сказал Прохор. - Вольного работника из безбумажного делает княжеский писец, а писец приедет с ревизией и будет здесь два дня. До его приезда я тебя оформляю на поруку повторно, ещё на три дня. По уложению можно: порука продлевается, если поручитель не отказался. Отказался ли ты, надсмотрщик?

- Не отказался, - сказал Косна.

- Записываю: не отказался, - сказал Прохор и стал выжигать на дощечке строки.

Пока он выжигал, я смотрел на него и думал, что человечество, при всех его различиях, удивительно однообразно в том, что касается бумаг. Надзиратель, который не хочет брать на себя лишнее, делает это всегда одинаково: не решает, а продлевает. И продлевает он ровно настолько, чтобы решение принял кто-то другой.

- А если писец не приедет? - спросил я.

Прохор поднял голову.

- Приедет. Ревизия без писца - не ревизия. А если не приедет - пойдёшь в яму. У меня яма одна и сырая, я уже говорил.

- Он говорил, - подтвердил Косна. - Я тоже там сидел, двадцать лет назад. Недели хватило.

- Ты, надсмотрщик, сидел за драку, - сказал Прохор.

- За драку, - согласился Косна. - А теперь сажают за бумагу. Прогресс.

Мы вышли из конторы. На дворе Косна остановился и сказал:

- Хваль сегодня с тобой в седьмом. Смотри за ним.

- А что с ним?

- Не знаю, - сказал Косна. - Знаю, что когда человек девять лет работает хорошо и ни разу не просит прибавки - это не человек, это должность. Иди.

На второй день после ночного спуска я работал в забое на нижнем рабочем горизонте и впервые за этот месяц делал то, для чего меня сюда взяли: не возил, не чинил, а брал камень.

Забой назывался "седьмой", и был он старый, длинный и неудобный: жила в нём шла узко, полосой в четверть метра, и брать её приходилось лежа на боку, потому что высота выработки была метр десять. Работали в нём втроём: я, Оська и ещё один - пожилой, молчаливый, по имени Хваль.

Хваль мне не нравился с первого дня. Не скажу, что он был плохой работник: работал он хорошо и споро, со сноровкой человека, который тридцать лет машет одним и тем же молотком. Но всё в нём было не про работу. Он первым замолкал, когда входил Косна. Он первым поднимал голову, когда во двор въезжал кто-то чужой. И он дважды за смену уходил "по нужде" в сторону старого откаточного, откуда возвращался не через десять минут, а через полчаса.

В тот день мы работали с утра, и к полудню стало печь.

В забое печёт всегда: жила рядом, порода тёплая, воздух стоит. Но есть "печёт" и есть "печёт". К полудню рубаха у меня прилипла к спине, Оська сел и сказал, что у него в глазах рябит.

- Воды, - сказал я. - И наверх, на десять минут. Живой забой не стоит мёртвого забойщика.

Оська полез наверх. Хваль остался. И вот тут я сделал то, что делал всю жизнь: приложил ладонь к стенке забоя и послушал.

Тепло шло полосой. Оно шло, как и внизу, сверху вниз и на север, и шло оно ровно, без рывков. Но за последний час в нём появилось что-то новое: не прибавка, а дрожь. Как будто в трубе, по которой течёт вода, где-то прикрыли задвижку, и труба начала гудеть.

Я не знал, что это значит. Я знал одно: так не должно быть.

- Хваль, - сказал я. - Выходи.

- С нормой не выйдем, - сказал он, не оборачиваясь.

- Хваль. Выходи.

Он обернулся, и я увидел, что он не спорит. Он ждёт. Ждёт чего-то, и ждёт он не от меня.

Вот тут я впервые по-настоящему испугался. Не за себя - за то, что человек в забое знает про дрожь больше, чем я, и остаётся.

- Порода дрожит, - сказал я. - Ты слышишь?

- Слышу, - сказал Хваль. - У меня уши есть.

- И?

- И ничего. Дрожит и дрожит. Жила дышит.

Я схватил его за плечо и потянул к выходу, и он пошёл - не сопротивляясь, но и не помогая, как идёт мешок. Мы прошли десять метров. Пятнадцать. Дрожь в камне нарастала, и нарастала она не в стенке, а в почве под ногами.

Потом за спиной у нас хлопнуло.

Не грохот - хлопок. Как если бы в бочку ударили ладонью. Воздух метнулся по забою нам в спины, и нас бросило вперёд, на рельс.

Я упал на правую руку. Упал неудачно: ладонь подвернулась, и по ней прошёл край рельса, острый, как нож. Боли я сначала не почувствовал - почувствовал тепло, много тепла, и оно было не от камня.

Оська, который как раз спускался с водой, закричал. Хваль вскочил первым и побежал наверх, не оборачиваясь.

Я лежал на рельсе, смотрел на свою правую ладонь и видел, что рукавица пропиталась кровью и что кровь идёт быстро. Из кармана у меня выпал огневик, и он покатился по почве, и светился он так, как не светился никогда: как уголёк, на который дуют.

- Оська! - крикнул я. - Слушай меня. Жгут. Из рубахи. Выше локтя, тяни, пока я считаю. Раз, два, три...

Мальчишка сделал всё правильно. Руки у него дрожали, голос срывался, но жгут он затянул туго и считал вслух, и я слышал, как он считает, и по счёту понимал, что он держится.

Потом прибежали. Косна был первым - не запыхавшийся, бледный, и в руках у него был надзор, а не аптечка.

- Живой? - спросил он.

- Живой, - сказал я. - Рука. Рельсом.

Косна размотал жгут, посмотрел, затянул обратно и сказал сквозь зубы:

- Хваль, где?

- Убежал, - сказал Оська. - Он его за плечо тащил, а он...

- Видел, - сказал Косна. - Ладно. Неси его наверх. Я сам.

Он взвалил меня на плечо, как мешок с огневиком, и пошёл по штреку. Шёл он быстро, и я, вися у него на спине, видел кровь на рельсах за нами, ровную дорожку, и думал не про кровь, а про то, что Косне шестьдесят и что нести меня ему тяжело, а он несёт и не останавливается.

Наверху меня положили на стол в конторе. Было больно, и было противно: противнее всего было то, что резаную ладонь надо было мыть, а мыть её было нечем, кроме как водой из ведра, и вода в ведре была шахтная.

Потом пришла она.

Зждана вошла без стука, с сумкой рудознатца, и лицо у неё было таким, как у человека, который пришёл работать, а не утешать.

- Покажи руку, - сказала она.

Я показал.

- Глубокая, - сказала она. - До сухожилия, кажется, не дошло. Повезло. - Он глянул на меня. - Где ты был, когда это случилось?

- В седьмом забое.

- Ты слышал дрожь?

Я не успел соврать. Она спросила так, как спрашивают о том, что уже знают.

- Слышал, - сказал я.

- И что ты сделал?

- Потянул Хваля на выход.

- А Хваль?

- Хваль знал, - сказал я. - Он оставался. Он ждал.

Рудознатица промыла рану чем-то жгучим и перевязала. Руки у неё были сильные и точные, и работала она молча, и я видел, что она думает о чём-то своём, и думает быстро.

- Хваль работает в артели девять лет, - сказала она наконец. - Пришёл из города, из мелких, без рекомендации. Косна его брал. Он не из здешних.

- Вы его проверяли?

- Я не полиция, - сказала Зждана. - Я рудознатица. Я камень считаю. Но я тебе скажу вот что. - Она затянула узел. - Дрожь в седьмом забое не от жилы. Жила так не дышит. Дрожь идёт снизу, из массива, и приходит она не сама.

- Наведённая, - сказал я.

Рудознатица подняла голову.

- Откуда ты знаешь это слово?

- Не знаю, - сказал я. - Сказал.

- Наведённая, - повторила Зждана. - Да. Это правильное слово, и его здесь почти никто не знает. - Она помолчала. - У тебя температура есть?

- Нет.

- Будет. Рана грязная. Неделю руку не трогать. Левую береги: ей работать придётся.

Она собрала сумку и пошла к двери, и у двери остановилась.

- Глеб, - сказала она. - Ты слышишь жилу. Я это вижу по тому, как ты про замеры говорил, и по тому, что ты в седьмом услышал. У тебя Искра, и она у тебя с первого дня, без обучения. Это бывает раз в поколение, и это всегда плохо кончается для того, у кого бывает.

- Почему плохо?

- Потому что Искра без Уголька - это человек, который слышит пожар и не знает, куда бежать, - сказала Зждана. - А Уголёк без учителя - это человек, который сам себя сжигает. У нас учитель один на княжество, и он в столице. Тебе повезло: ты инженер, ты умеешь считать. Считай. И не веди тепло, пока не поймёшь цену. Понял?

- Понял, - сказал я. - Не вести.

- Не вести, - подтвердила она. - А если поведёшь - считай, что я тебя предупреждала.

Она ушла. Я лежал на столе в конторе, с перевязанной правой рукой, и смотрел в потолок, по которому ходили отсветы лампы.

Вот что я знал к вечеру этого дня.

Первое: дрожь в седьмом забое была не от жилы. Она приходила снизу, из массива, туда, где на плане Увара был нарисован несуществующий штрек.

Второе: Хваль знал, что она придёт, и оставался.

Третье: слово "наведённая" я произнёс сам, не зная его. Как и слово "батарея" - не его. Как и то, что тепло течёт полосой, - не его.

В голове у меня всё это уже не складывалось, и я перестал складывать. Я просто держал facts, как держат на складе мешки: пока не знаешь, что с ними делать, - держи, не распаковывай.

Вечером, когда стемнело, я пошёл смотреть, куда ходит Хваль.

Глупость это была известная: человек с распоротой ладонью, без бумаг, на чужой шахте, ночью, один. Я это понимал. Но у меня было преимущество, которого у меня не было ни разу в жизни: я знал, что Хваль меня не ждёт. Человек, который оставил тебя в забое под дрожащей породой, уверен, что ты либо мёртв, либо лежишь и смотришь в потолок. О третьем варианте он не подумает.

Я обошёл барак, прошёл мимо кучи крепёжного леса и сел на корточки за штабелем у старого откаточного - там, где Хваль "ходил по нужде" дважды за смену.

Ждать пришлось недолго.

Хваль пришёл один. Он шёл быстро, не оглядываясь, и в руке у него была лампа, прикрытая полой. У входа в старый откаточный он остановился и дважды стукнул по стойке - не громко, но слышно, и стукнул он как-то по-особенному: два коротких и один длинный.

Из темноты ответили.

Человека я не увидел. Плащ, капюшон, рост - всё как у того, в плаще, который вёл меня к Прохору в первый день, и я сообразил, что людей в плащах на этой шахте двое и что второй - не Увар.

Они говорили тихо. Я подобрался ближе, насколько позволила рука, и уловил полфразы, и этой полуфразы хватило.

- ...ещё сутки, - говорил голос из темноты. - Ревизия должна увидеть последнюю точку.

- Он слышит, - сказал Хваль. - Он камень слышит. Он сегодня вытащил меня из-под неё.

- Кто?

- Безбумажный.

Пауза. Потом голос сказал то, от чего у меня на затылке поднялись волосы:

- Тогда он сгорит сам. Не мешай.

Дальше я не слышал: они отошли в штрек. Я просидел за штабелем ещё четверть часа, но Хваль не вернулся, и голос ушёл с ним.

Я встал и пошёл в барак, и по дороге думал не про то, что Хваль стучит в стойку по условному стуку и ходит на свидания в плащах. Я думал про три слова.

"Он сгорит сам."

Это было не про топку и не про казнь. Это было сказано так, как говорят про тепловея, который ведёт больше, чем может. Про человека, который слышит камень и лезет туда, куда слышать не надо.

Они знали, что я слышу. И они не собирались мне мешать.

К вечеру следующего дня я понял, почему: услышать мало. Надо ещё суметь доказать, а доказательств у меня не было никаких.

Вечером в барак принёс огневик Оська. Он шёл по бараку, держа камень двумя руками, как держат живую птицу.

- Дяденька Глеб, он светился, - сказал он. - Когда вы упали, он светился, как уголь. Я подобрал. Он сейчас...

- Дай, - сказал я.

Я взял камень левой рукой. Он был тёплый. Обычный, рабочий, тёплый - такой, каким он был в первый день, когда Косна дал мне его на ладони у штольни. Никакого пульса. Никакого света.

- Он остыл, - сказал Оська. - Или испугался.

- Или выгорел, - сказал я.

Я положил камень под подушку, потому что больше его было некуда положить, и долго лежал без сна, слушая, как барак дышит, и думая о том, что Зждана сказала про цену.

Искра без Уголька - это человек, который слышит пожар, но не знает, куда бежать.

Я знал, куда бежать. У меня была инженерная привычка, которую я не терял двадцать лет: сначала мерить, потом решать. И я решил, что завтра начну мерить.

Только вот мерить мне предстояло не камень.

Мерить мне предстояло людей.

Потому что камень в этой шахте был честный. Он грел, он дрожал, он предупреждал. А Хваль стоял в забое и ждал, и это был не камень.

Глава 7. Строка из старого журнала

Правую руку я трогать не мог, поэтому на третий день меня поставили на вороте: крутить ручку подъёма у клети, работой левой руки и ног. Работа эта на шахте считается лёгкой, а на самом деле она самая нудная из всех и самая ответственная: если человек на вороте отвлечётся, клеть идёт вниз быстрее, чем надо, и люди в ней не молятся, а матерятся.

Крутить было больно. Перевязка на ладони натягивалась, и к концу смены рука горела. Но крутить можно было одной левой, а думать - вообще без рук, и думал я весь день.

К полудню я составил список.

Список был короткий, и писал я его не на бумаге, а в голове, карандашом по той самой тетради памяти.

Первое. Ревизия меряет холодный камень и не меряет живой. Значит, ревизии нужен маленький запас.

Второе. На плане Увара нарисован штрек, которого нет. Значит, план делается под вывод, а вывод под план.

Третье. За закрытой плитой стоит чужая свежая крепь, и ведёт она туда же, куда нарисованный штрек. Значит, кто-то этот ход прошёл на самом деле, а не только на бумаге.

Четвёртое. Хваль знал, что забоем дрожит, и остался. Значит, дрожь эта - не природная, и люди её ждут.

Пятое. Дрожь идёт снизу, из массива, и Зждана называет её наведённой.

Пятое было главным, и лежало оно у меня в голове как гвоздь в сапоге: вроде и не мешает идти, а каждый шаг напоминает.

Наведённая дрожь - это дрожь, которую кто-то вызвал. В моём мире такую вещь делали просто: если ты хочешь, чтобы порода дрожала, ты её либо бьёшь, либо греешь, либо пускаешь по ней воду. Здесь, в мире тёплых жил, способ был четвёртый: навести тепло. И если ты наводишь тепло в массиве, которое сорок лет лежало закрытым, то рано или поздно оно найдёт, куда выйти.

А когда тепло, которое сорок лет держали за плитой, находит выход, - это называется выброс.

Сорок лет назад на "Шестерне" уже был выброс. Малый. Нижний горизонт завалило, людей вывели не всех, дед Радыша остался там навсегда, и княжество заняло девять тысяч шестьсот гривен у дома Зарницких, и платит до сих пор.

Я крутил ворот и думал, что история имеет обыкновение повторяться, особенно когда её повторяют люди, которым это выгодно.

Если шахту признают пустой, её забирают в заклад. Кто забирает? Дом Зарницких. А если после этого на шахте случится выброс, то забирать будет уже нечего - и забирать будет никто, потому что шахту спишут.

Значит, выброс кому-то выгоден. Но не Зарницким: Зарницким выгодна шахта целая.

И вот это был первый вопрос, на который у меня не было ответа.

В обед ко мне подошёл Радыш. Он принёс воды, поставил ковш у ворота и сел рядом, как садится человек, у которого разговор есть, а торопиться некуда.

- Рука как? - спросил он.

- Терпит, - сказал я. - Кручу.

- Крути, - сказал Радыш. - А я тебе вот что скажу. Ты у нас человек новый, и спрашивать тебе не с кого. Так вот: дрожь в седьмом - она не первый раз.

Я перестал крутить.

- Когда ещё была?

- Месяц назад. И два месяца назад. И осенью прошлой. Всегда в одном месте: седьмой забой и соседний с ним. Всегда недолго: час, два. И всегда так, что людей в забое к тому времени мало.

- Почему раньше не говорили?

Радыш посмотрел на меня.

- А кому? Прохору? Так он знает. Косне? Косна знает. Артели? Артели знать не надо: артель за normу работает, а не за дрожь. А ты спросил - я сказал.

- А Хваль?

Радыш помолчал.

- Хваль в седьмом был каждый раз, - сказал он. - Каждый. Я это прошлой зимой заметил, когда он с десятником менялся. Думал - совпадение. Теперь не думаю.

- И что ты сделал?

- Ничего, - сказал Радыш просто. - Я коногон. Коногон везёт и молчит. Ты бы на моём месте тоже молчал: у тебя бумаг нет, у меня семья есть.

Он встал, допил воду и пошёл к лошадям. А я остался у ворота и понял ещё одну вещь, которую раньше не понимал: на этой шахте все всё знают. Каждый знает своё: Прохор знает про дрожь, Косна знает про чужую крепь, Радыш знает про Хваля, артель знает про долг. И никто не знает всего, потому что знание здесь не складывают, а прячут.

Складывать будет некому, если не начну я.

К вечеру я пошёл к Прохору.

Прохор работал в конторе, как работал всегда: сидел над дощечками и выжигал. Он не удивился мне и не обрадовался.

- Тебе чего? - спросил он.

- Журналы, - сказал я. - Старые. По шахте.

Прохор положил шило.

- Журналы в казне. В столице. У нас тут только текущий счёт.

- А у вас?

- А у меня то, что мне положено по должности, - сказал Прохор. - Счёт за двадцать лет. Дальше - в столицу, если тебе надо. А тебе зачем?

- Я хочу знать, что было сорок лет назад.

Надзиратель посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидел в этом взгляде то, что видел в первый день: человек принимает решение, и решение ему не нравится.

- У меня нет, - сказал он наконец.

- А у кого есть?

Тут он помолчал. Потом встал, подошёл к сундуку в углу, порылся и вынул связку дощечек, перевязанных шнуром. Дощечки были старые, потемневшие, и края у них были стёрты, как стирается книга, которую читают много раз.

- Это не журнал, - сказал он. - Это моё. Я списывал. Двадцать лет списывал, когда в город ездил и в казне сидел. Уложение разрешает: надзиратель ведёт память шахты для себя. Для себя, понимаешь? Не для казны.

- Понимаю, - сказал я. - Для себя.

- И ты это никому не скажешь, - сказал Прохор. Это был не вопрос.

- Не скажу.

- Скажешь - я скажу, что ты украл. И ты будешь прав: ты украдёшь. - Он положил связку на стол. - Сорок лет назад - не ищи. Тут с тридцатого года. Дальше в столице, а в столицу я не ездил.

Он вышел из конторы и закрыл дверь снаружи. Я понял: он дал мне час и дал себе алиби.

Я сел за стол с дощечками.

Дощечки были берестяные - тонкие, гибкие, исписанные с обеих сторон. Писал Прохор мелко и аккуратно, и разбирать его почерк было трудно, но я разобрал: двадцать лет он вёл одно и то же. Год. Месяц. Сколько взято огневика. Сколько сдано. Сколько людей. Сколько леса. И в конце каждой строки - короткая пометка, вроде "порода спокойна" или "нижний сухой".

Я читал левой рукой, перекладывая дощечки, и читал долго, и к середине связки понял, что Прохор врёт.

Не мне - себе. Он двадцать лет списывал журналы и не замолчал бы главного. Он бы записал.

И он записал.

Пометка была на дощечке за тридцать первый год, в самом низу, под строкой о сдаче, и писал её Прохор не своим мелким почерком, а крупно, как пишут то, что боятся забыть:

"Нижний горизонт закрыт. Выработка прекращена по уложению. Причина закрытия в столичных книгах не указана. В книгах княжества записано: проведено Великое Остужение жилы сорок второго года. Остужение не закончено. Кто вёл - не указано. Знак хранителя снят с глубины триста сажен и ниже."

Прежде чем дойти до тридцать первого года, я прочитал все двадцать лет цифр, и цифры эти оказались интереснее пометок.

Я не рудознатец, но таблицы я читаю сорок лет, и таблица Прохора мне сказала вот что. За двадцать лет добыча огневика на "Шестерне" падала ровно и медленно: на два-три процента в год, без провалов и без всплесков. Так не бывает. Жила так не отдаёт. Жила отдаёт рывками: год жирный, год худой, а потом опять жирный, потому что пошла новая ветка. Ровное падение на два процента в год - это не жила. Это план.

И второе. Лес. Двадцать лет назад на крепь шло леса вдвое больше, чем сейчас, при том что выработок было меньше. Крепь двадцать лет назад ставили часто и густо. А сейчас - редко и тонко. И дрожь, и осадка, и гнилая стойка в вентиляционном квершлаге были не потому, что леса нет.

Лес был. Его перестали ставить.

Я сидел над берестой и чувствовал то же, что чувствуешь, когда читаешь чужой проект, в котором экономия на креплении заложена не по расчёту, а по приказу. Экономия на крепи - это либо глупость, либо подготовка. Если шахту собираются закрыть, крепь не ставят: зачем крепить то, что спишут.

А если шахту собираются... разбудить, крепь тем более не ставят. Зачем крепить то, что должно рухнуть.

Я прочитал это дважды. Потом ещё раз.

Великое Остужение.

Сорок лет назад на этой шахте остужали жилу. Не разработку прекратили - жилу остужали. Провели обряд, или работу, или бог знает что, названное Великим Остужением, и не закончили его. И знак хранителя - ту самую ладонь в круге, которую я видел на плите и на брёвнах, - сняли с глубины, и ниже этой глубины его нет.

А ниже этой глубины, за плитой, стоит чужая свежая крепь. И ведёт она туда, где Остужение не закончено.

Я сидел в конторе, держа в левой руке берестяную дощечку, и у меня в голове сошёлся первый по-настоящему страшный вывод за всё время.

Не "кто-то хочет забрать шахту". Не "ревизия врёт".

Всё было проще и хуже.

Кто-то наводил тепло на старую жилу, которую сорок лет назад не до конца остудили. И этот кто-то знал, что делает.

А шахта знала, что её не достудили.

Дверь открылась. Прохор вошёл, посмотрел на меня, посмотрел на дощечку в моей руке и побелел.

- Ты дошёл до тридцать первого, - сказал он.

- Дошёл.

Надзиратель сел на лавку. Он сидел и молчал так долго, что лампа на столе успела оплыть.

- Я думал, этого нет, - сказал он наконец. - Двадцать лет думал, что я это придумал, когда списывал. Что я устал и перепутал.

- Вы не перепутали, - сказал я.

- Я не перепутал, - согласился Прохор. - Значит, правда. - Он поднял голову. - Ты понимаешь, что ты теперь знаешь?

- Понимаю.

- Нет, не понимаешь. - Прохор говорил тихо и зло, и злость его была не на меня. - Ты понимаешь, что Зарницкие узнают, что ты это читал? Ты понимаешь, что я тебе дал? Ты понимаешь, что если ревизия найдёт эту дощечку, меня повесят не за должность, а за память?

- Не найдёт, - сказал я.

- Не найдёт, - повторил Прохор. - А ты пойдёшь и скажешь княжеской рудознатице. Скажешь - и она повезёт это в столицу, и столица пришлёт своих, и они откроют нижний горизонт, и... - Он сглотнул. - И они его откроют, Глеб. А его открывать нельзя. Сорок лет нельзя. Я старик, я здесь тридцать лет. Я видел, что бывает, когда жилу будят. Я видел один раз. Малый выброс. Они его малым называют.

Он встал, подошёл к столу и забрал у меня дощечку. Руки у него дрожали.

- Я тебе вот что скажу, - сказал он. - Ты человек чужой и без бумаг. Ты здесь три недели. Ты ничего не докажешь, потому что доказывать тебе нечем: дощечка моя, журнал в столице, а ты - никто. Тебя спросят: откуда знаешь? Ты скажешь: из памяти надзирателя. Тебя спросят: а надзиратель откуда? Ты скажешь: из книг. А книги столичные, и в них не указано. И всё. Конец.

- А что надо, чтобы доказать? - спросил я.

Прохор посмотрел на меня, и впервые за всё время я увидел в нём не надзирателя, а человека, который тридцать лет держит крышку, под которой шевелится.

- Надо то, что можно показать, - сказал он. - Не рассказать. Показать. Тёплый камень на столе у князя доказывает больше, чем сто дощечек. Ихний камень против твоего слова. Ты понял?

- Понял, - сказал я. - Надо достать камень оттуда, откуда его не доставали сорок лет.

Прохор кивнул. И сказал то, чего я от него не ждал:

- Я тебе дам людей. Двоих. Не артель - артели нельзя. Двоих, которые не спросят. И лес дам, и железо дам. Но ты поймёшь, Глеб: если ты полезешь и ничего не найдёшь - я скажу, что ты украл дощечку. И ты сгниешь в яме, и я буду спать спокойно, потому что шахту не разбудят.

- А если найду?

- Если найдёшь - я скажу, что это я послал.

Он сунул связку за пазуху и пошёл к двери.

- Прохор, - сказал я.

Он обернулся.

- Почему вы мне верите? Вы же меня не знаете.

Надзиратель постоял в дверях, глядя на лампу.

- Знаю, - сказал он. - Ты четвёртый день ходишь с завязанной рукой и ни разу не попросил лёгкой работы. У нас в артели таких двое: Косна и ты. Косна старый. А ты - нет.

Он ушёл. Я остался в конторе один, с лампой и с дощечкой, которую он мне не оставил.

В окно было видно, как на дворе зажигают лампы у штольни и как вторая луна встаёт над холмами.

У меня было сорок восемь часов до конца ревизии, завязанная правая рука, две щепы в день, никаких бумаг и надзиратель, который даст мне двоих людей и повесит меня, если я ничего не найду.

А ещё у меня было слово, которое я прочитал на бересте и которое теперь стояло у меня перед глазами, как штырь поперёк дороги.

Остужение.

Его не закончили сорок лет назад. Его не закончили, потому что те, кто его вёл, перестали вести, - и я знал по шахтам одну простую вещь: работу не бросают на середине, если её можно закончить.

Значит, её бросили, потому что закончить было нельзя.

И кто-то, сорок лет спустя, решил её закончить.

Только не так, как надо.

Глава 8. Чужой штрек

Двоих людей Прохор дал мне к ночи, и я их не выбирал.

Первым был Радыш. Второй - Оська. Я открыл было рот сказать, что Оське восемнадцать и что он второй раз за неделю лезет в то, из чего я его вытаскивал, но Радыш меня опередил:

- Оська идёт, - сказал он. - У него уши есть, а рот закрытый. Ты его сам учил: стойка трещит - уходи. А здесь стойка трещать не будет, здесь стойка чужая. Он её и посмотрит.

- А если не уйдёт? - спросил я.

- Уйдёт, - сказал Радыш. - Я ему велю.

Косна узнал обо всём в тот же вечер. Он пришёл в барак, когда мы собирали снасть, посмотрел на верёвки, на лом, на лампы, на мой мешок, в котором лежал выгоревший огневик, и сказал:

- Прохор дал добро?

- Дал.

- Я с вами.

Я покачал головой.

- Не надо.

- Почему?

- Потому что если нас накроют, вы единственный, кто сможет сказать правду в лицо княжне. А если вас накроют вместе с нами - говорить будет некому.

Косна смотрел на меня, и я видел, как он злится, и видел, что он понимает.

- Ты говоришь как человек, который командовал, - сказал он.

- Я человек, который командовал, - сказал я. - В другой жизни. Двадцать лет, сменами.

- Сколько у тебя людей было?

- Тридцать восемь в смену. Иногда пятьдесят.

Косна покивал.

- И много потерял?

- Ни одного, - сказал я. - За двадцать лет - ни одного.

Он глянул на меня в последний раз, развернулся и ушёл. А через четверть часа вернулся с мотком хорошей пеньковой верёвки и двумя железными клиньями, положил всё на стол и сказал:

- Верёвка казённая, спишешь на осадку. Клинья мои. И ещё, Глеб. - Он остановился в дверях. - Ты идёшь не камень искать. Ты идёшь смотреть, чего они там делают. Камень - это для князя. А для меня ты посмотри, что они там делают.

- Посмотрю, - сказал я.

- И если там люди - не геройствуй. Уводи своих и иди. Понял?

- Понял.

- Не понял ты, - сказал Косна. - Но ладно. Иди.

Мы спустились в полночь.

Спускаться втроём было и легче, и тяжелее, чем вдвоём с Косной. Легче - потому что Радыш нёс лес, а Оська нёс верёвку и железо. Тяжелее - потому что я был за троих, и за троих я отвечал, и отвечал я правой рукой, которая не работала.

Оська молчал всю дорогу, как и обещал Радыш. Но где-то на середине спуска он сказал:

- Дяденька Глеб, а если там жила?

- Что если?

- Если там жила живая - нам что, платить будут? За то, что нашли?

- Нет, - сказал я. - Нам не заплатят. Нам скажут спасибо и забудут.

- А зачем тогда?

Я подумал, прежде чем ответить. Мальчишке восемнадцать, он дважды за неделю был на волосок от смерти, и он имеет право знать, зачем лезет в третий раз.

- Затем, - сказал я, - что если мы не найдём, шахту спишут. А спишут - артель разгонят. Тебя, меня и Радыша. Меня - в яму или за грань. Тебя - на другую шахту, а то и в дружину, в солдаты. Радыша - с семьёй на улицу. А если мы найдём - шахту не спишут. Вот и весь расчёт.

- А жила? - спросил Оська. - Её жалко?