Виктория Шнайдер
Мужик. Битва за нашу тайгу

Мужик. Битва за нашу тайгу

Виктория Шнайдер

Екатерина Мелкова

Глава 1. На гвоздях в тайгу

Старая белая «Нексия» с глухим скрежетом села картером на замшелый валун. Двигатель взвизгнул и заглох; в салоне запахло жженым сцеплением. В тесном салоне повисла тяжелая тишина, пахнущая перегретым тосолом, сырой обивкой и моим застарелым городским страхом.

Колея окончательно оборвалась там, где глухая уральская тайга превратилась в непролазный завал из вывороченных пихт, черного сланца и бездонной чавкающей глины.

— Всё, приехали, хозяйка, — Ахмет заглушил зажигание и нервно вцепился в баранку. — Дальше хода нет. Вон за протокой хутор Северова. Пешком давай. Триста метров по гати через ручей. Мужик этот, Матвей, в районе волком слывет, чужих на колесах не терпит. Выгружайся, мне до темноты на трассу выбраться надо, пока дорогу окончательно не размыло.

— Какая гать, Ахмет? — я прижалась лбом к холодному стеклу. По ту сторону моросил мелкий, колючий дождь, затягивая верхушки пихт плотным сизым туманом. — Вы же клялись довезти меня до ворот! У меня сорок килограммов сложнейшего оборудования!

— Сама видела, куда ехали! Выходи!

Я сжала зубы до боли в висках. Плакать было нельзя. Слезы в Петербурге кончились три дня назад, когда я застала офис на Литейном опечатанным приставами, счета мастерской — заблокированными, а моего жениха и управляющего Вадима — исчезнувшим со всеми деньгами студии. У меня оставались последние личные наличные, авторский бренд «Шоколадный Дом Соколовой», заявка на Международный кубок шоколатье в «Гранд Отеле Европа» через сорок пять дней и адрес таёжного бортника, хранившего в уральских дебрях неприкосновенный запас реликтового липового монофлора.

Я толкнула дверцу. Ледяной воздух обжег легкие влажным запахом прелой хвои и озона. Вытащив из багажника тяжелый поликарбонатный чемодан на колесиках с кондитерскими формами, цифровым рефрактометром и старинным медным термометром, я шагнула в мох. Маленькие городские колесики тут же намертво завязли в чавкающей торфяной жиже. Тонкий итальянский каблук замшевого ботильона с чавканьем ушел в грязь по щиколотку. Стиснув зубы, я обеими руками вцепилась в телескопическую ручку и с трудом волокла сорокакилограммовую поклажу, теряя равновесие на каждом шагу.

— Подождите пять минут! — крикнула я вдогонку.

Ахмет смотрел на колею сквозь закрытое стекло. Колеса взрезали глину, и машина задом рванула обратно, скрывшись за пеленой дождя. Я осталась одна перед яростно ревущим перекатом ручья Быстрый.

«Гать» оказалась двумя осклизлыми лиственничными бревнами, брошенными через бурлящий пенный поток. Меж гранитных валунов с оглушительным ревом неслась свинцовая ледяная вода. Сделав шаг и волоча обеими руками сорокакилограммовый груз, я почувствовала, как мокрая кора уходит из-под ноги. Раздался сухой треск супинатора, лодыжка подвернулась, и чемодан накренился над стремниной.

— Нет! — вырвался отчаянный крик.

Вся моя жизнь летела в омут. Я метнулась перехватить ручку, но ноги соскользнули, и меня спиной вперед сорвало в кипящий водоворот.

Удар ледяной волны вышиб дыхание. Камни неслись навстречу, когда из хвойного сумрака метнулась исполинская тень. Раздался всплеск болотных сапог, и огромная ладонь, пахнущая сосновой смолой и костром, железным обручем перехватила мою талию. Одним мощным рывком меня выдернуло из пучины, словно пушинку. Вторая рука мужчины с плещущим рывком вырвала со дна сорокакилограммовый багаж.

Секунда — и я стояла на твердой отмели, прижатая к широченной, как бревенчатый сруб, мужской груди. Сквозь грубое сукно его куртки шло первобытное печное тепло.

— Совсем ума нет, городская? — пророкотал надо мной вибрирующий бас. — В тайгу на гвоздях полезла. Утонуть захотела?

Я подняла глаза. Передо мной высился великан за два метра ростом, с окладистой смоляной бородой, гранитными чертами лица и серо-стальными глазами. Матвей вернулся к пню и выдернул из него топор. Капли воды еще стекали с его рукавов.

— Я... за мёдом, — выдавила я, стуча зубами. — Вы Матвей Северов?

Он разжал руки, смерив меня немигающим взглядом:

— Северов. Чего надо?

Я торопливо достала из водонепроницаемого пакета во внутреннем кармане веер пятитысячных купюр:

— Я Полина Соколова, шеф-кондитер из Петербурга. Мне нужен ваш бортевой мед с урочища Чёрный Гребень. Весь сбор. Здесь двести тысяч рублей задатка. Заплачу вдвое больше рыночной цены.

Матвей смотрел мне в глаза. Перехватив топор за топорище, он обухом мягко отвел мою руку в сторону:

— Спрячь бумагу, девка. Тайга не базар. Пчела суеты не терпит. А северовский мёд чужакам за деньги не отдают. Его заслужить надо.

— Что значит заслужить?! — вскипела я. — У меня контракт! Я предлагаю честную сделку!

— Закон здесь другой. Поворачивай назад, пока волки не вышли.

Он развернулся и зашагал по тропе.

— Стойте! — закричала я, хромая за ним. Матвей подхватил оставленный у отмели чемодан, и я ускорила шаг. — Дайте хотя бы пробу! Одну каплю!

Матвей остановился у кедрового пня, достал охотничий нож и подцепил из берестяного короба янтарный кусок запечатанного сота. Шагнул ко мне вплотную:

— Рот открой. Если нутро живое — поймешь, за чем приехала.

Холодная сталь с золотой каплей замерла у моих губ. От лезвия пахло брусникой и воском. Я подалась вперед и сняла мед.

Вкус взорвался на языке терпким ментолом дикой липы — чистым, как горный воздух после грозы. Следом раскрылась бархатная карамель многолетней выдержки в дупле, ноты чабреца и кедровой смолы. Сладость уступала место прохладной терпкости. По густоте я прикинула влажность; точное значение требовалось проверить рефрактометром. Это был шедевр мировой гастрономии.

— Влажность, похоже, около шестнадцати процентов, — прошептала я. — Так пахнет горная липа. Вы гений, Северов.

В его стальных глазах мелькнуло удивление, но он спрятал нож:

— Слова красивые. А мёд всё равно не продается.

За перекатом шумел лес. За это время Ахмет успел уехать далеко, и вызвать его обратно было нечем.

— До трассы тридцать верст пешком, — констатировал Матвей. — До утра тебя волки съедят. Пошли на хутор.

Хутор Медовый Дол встретил потемневшей от времени лиственничной избой, бондарней и рядами ульев у запруды. Подойдя к крыльцу большого дома, Матвей защелкнул дубовую дверь пудовым замком.

— А я? — замерла я на ступенях.

— В дом чужих не пускаю, — отрезал он, указав на низкий сруб летней кухни. — Вон летняя кухня. Топчан есть, печь есть. Дрова под навесом. Не нравится — тайга широкая.

В летней кухне пахло сырой известью и холодом. Матвей оставил у двери сухой свитер и шерстяные носки; я переоделась, развесив мокрую одежду у печи. При зажженной керосинке я увидела, что флакон духов разбился в чемодане, залив черновики договоров. Мобильник светил: «Нет сети». Но на дне тубуса уцелели мой рецептурный блокнот и медный термометр.

Во дворе на цепи глухо рычал кавказский волкодав Гром — огромный мохнатый зверь с налитыми кровью глазами. А в окнах большого дома тепло светился огонь печи.

Я прижала к груди термометр и прошептала в мокрое стекло:

— Ты отдашь мне этот мед, Матвей. Я заставлю тебя уважать мое мастерство.

Дрова прогорели к утру. Рассвет ворвался в щели летней кухни ледяным сквозняком и горьковатым запахом березового дыма.

Тело ломило от ночного холода, распухшая щиколотка ныла. Я обмотала ее эластичным бинтом из дорожной аптечки и села натянуть обувь. Умывшись ледяной водой из ведра, от которой перехватило дыхание, я заплела тяжелые каштановые волосы в тугую косу, обула запасные кроссовки и шагнула во двор. Из распахнутых ворот бревенчатой бондарни доносился мерный стук молотка и визгливый шорох ручного рубанка.

Воздух в мастерской был горячим, плотным, густым: он пах смолой, выдержанным кедром, воском и тонкой медовой сладостью. Вдоль бревенчатых стен высились штабеля клепок, на козлах темнели стянутые обручами заготовки бочек, а в центре за массивным верстаком работал Матвей.

В холщовой рубахе без рукавов, обнажавшей бугристые, оплетенные венами предплечья, он широким дугообразным скобелем снимал прозрачную стружку с липовой доски.

— Проснулась, барыня? — бросил он, продолжая строгать. — Думал, до полудня слезы на топчане лить будешь.

— Я мастер, Матвей Степанович, — я подошла к верстаку, подтянув рукава свитера. — Шестого разряда. И привыкла работать руками.

Он выпрямился во весь свой исполинский рост, скрестив руки на груди:

— Руками, говоришь? Городские руками только по клавишам стучать умеют. Вон в углу полсотни рамок для ульев. Старые, засмоленные, в черном воске и прополисе. Их до чистой древесины выскоблить надо, наросты срезать, пазы под вощину расчистить. Одно неверное движение — рамку расколешь, а она из резонансной липы гнута. Справишься до обеда — налью чаю. Сломаешь хоть одну — чемодан на закорки и шагом марш на трассу.

Он сунул мне тяжелый стальной скобель с двумя рукоятями и указал на табурет.

Я села и уперла первую рамку в край верстака, закрепив струбциной. Первое движение вышло неловким — сталь соскользнула, едва не распоров джинсы на бедре. За спиной раздался короткий смешок Матвея.

Я глубоко вздохнула. Это было похоже на нарезку монолитного блока Criollo: тот же угол, тот же нажим. Я повела лезвие под углом в тридцать градусов. Сталь мягко вошла в воск, снимая упругую янтарную ленту. В воздухе разлился одуряющий аромат прополиса — ладан, гвоздика и сосновые почки. Пальцы сводило судорогой, на ладонях набухали водянистые мозоли, а я переворачивала очередную рамку. Десятая. Двадцатая.

На тридцать пятой рука дрогнула на сучке, лезвие глубоко застряло в древесине, сухое дерево жалобно хрустнуло.

Внезапно сзади опустилась тяжелая горячая волна. Матвей подошел неслышно. Наклонившись, он накрыл мои ладони своими огромными руками. Его широкая грудь прижалась к моей спине, сквозь свитер я ощутила жар его тела, а его борода коснулась моего виска.

— Не рви, глупая, — прошептал он мне в ухо. От его дыхания по шее побежали мурашки. — Дерево силу чует, а злость не любит. Потяни на выдохе.

Его пальцы мягко скорректировали хват, направляя рез, и лезвие чисто сняло тонкую стружку. Мы замерли на несколько секунд. Сердце колотилось в горле. В этой близости была первобытная мужская сила и неожиданная бережность, от которой кружилась голова.

Матвей медленно убрал руки и бросил на верстак свежий скол доски:

— Вот этот обрезок понюхай. Что скажешь?

Я закрыла глаза, сделав медленный вдох:

— Липа. Хорошо просушенная, без запаха гнили. Для бочонка под мед подойдет: аромат древесины мягкий, мед останется главным. Остальное ты сам скажешь — где рубил и сколько сушил.

Матвей замер с поднятыми бровями:

— Нос у тебя толковый. Четыре года сушил, — сказал он и впервые улыбнулся без насмешки.

— Я работаю с какао со всего мира, Северов. По запаху отличу урожай Мадагаскара от Венесуэлы. Кондитерское дело — это физика кристаллической решетки жиров. Если соединить ваш мед с шоколадом неправильной температуры, эмульсия расслоится и превратится в серую замазку. А если сделать правильно — мед раскроется и в горечи шоколада. Я за этим сюда и приехала. Я положила скобель на верстак и подняла глаза: теперь его очередь отвечать.

Глава 2. Огненный щит

Матвей взял очищенную рамку, провел ладонью по пазу и поднял на меня глаза. Я ждала, что он скажет.

— Ишь ты... — в уголках его губ дрогнула теплая усмешка. — Пошли взвар пить. Заслужила.

Уложив рамки в стопку, я вытерла верстак. Мы пили густой настой сушеной земляники с липовым цветом из глиняных кружек прямо на верстаке. Горячий напиток обжигал губы, прогоняя озноб, и между нами впервые установился хрупкий, драгоценный мир.

— Матвей! Ты дома? — звонкий женский голос разорвал тишину со двора.

В бондарню вошла женщина лет тридцати в приталенной куртке и ярком платке, с трехлитровой банкой молока. Увидев меня в свитере Матвея с глиняной кружкой в руках, она замерла, потемнев лицом:

— Это еще кто? Из района говорят — машина к тебе прорывалась!

— Люба, не трещи, — оборвал Матвей. — Это Полина Сергеевна из Питера. По делу.

— По делу?! В шелках по болотам дел не делают! Знаем мы этих городских! Корнеев в поселке сказал: кто с ними свяжется — без пасеки останется!

— Корнееву передай, чтоб нос сюда не совал, — Матвей поднялся во весь рост, и в его голосе зазвенела сталь. — А будешь гостей оскорблять — дорогу на хутор забудешь.

Люба прикусила губу, зло зыркнув на меня:

— Посмотрим, как запоешь, когда приставы приедут!

Она выбежала со двора. Матвей проверил гладкость очищенных мной рамок:

— Все пятьдесят штук в чистоте. Руки на месте, Полина. Вечером покажу борти. Будет разговор о мёде.

Послеполуденное солнце раскалило поляну до духоты. Туман рассеялся, над тайгой повисло тяжелое марево, пахнущее грозой и нагретой сосновой смолой.

Я сидела на бревне у навеса, растирая ноющие запястья. Матвей на дальнем краю пасеки осматривал племенные колоды с темной пчелой, проверяя маточники перед главным взятком.

Внезапно воздух изменился. Птицы смолкли. Пчелы забили тревогу вибрирующим гулом, а из пихтового распадка донеслось низкое металлическое жужжание, похожее на звук десятка крошечных моторов.

— Шершни! — громовой крик Матвея разорвал духоту. — Полина, в избу! Быстро!

Из чащи на пасеку вывалилась черная туча. Гигантские таёжные шершни величиной с палец неслись на племенные колоды, атакуя пчел у летков. Матвей схватил широкий веник и дымарь, бросаясь наперерез туче и закрывая собой леток.

В этот миг над пасекой раздался оглушительный треск: подгнивший столб старого навеса не выдержал порыва предгрозового ветра. Тяжелая лиственничная балка со скрежетом рухнула вниз. Один конец уперся в камень, другой прижал сапог Матвея к земле, зажав ногу.

— Чёрт! — взвыл он, пытаясь приподнять ствол руками. Лицо побагровело; балка держалась в пазу разрушенного навеса.

Десятки разъяренных шершней спикировали на упавшего человека. У ворота разорванной рубахи на его шее уже вздувались багровые желваки от укусов. Массовое нападение грозило анафилактическим шоком и гибелью за считанные минуты.

Паника уступила место холодной ярости. Я метнулась к навесу бондарни, схватила двухметровый кованый брус-рычаг и рванула к ульям.

— Полина, назад!.. — хрипел Матвей.

— Заткнись, Северов!

Я вогнала плоский конец бруса под бревно, оперла на валун и навалилась всем телом, натянув жилы до предела. Сталь скрипнула, ствол приподнялся:

— Ногу тяни! Живо!

Матвей с рычанием выдернул голень, перекатившись на спину. Шершни кружили у его лица. Он прикрыл глаза рукавицей и пополз к бондарне.

Бросив брус, я подлетела к стоявшей у бондарни газовой горелке: Матвей оставил ее на верстаке после работы с воском. Открыла вентиль, щелкнула розжигом — из сопла с ревом вырвался короткий синий факел!

— А ну пошли вон, твари! — закричала я, вскидывая горелку.

Я схватила брошенный дымарь и раздула меха у огня. Густой дым лег между Матвеем и летком. Горелкой я отсекла налетевших вплотную шершней, затем отступила вместе с Матвеем к бондарне. Он натянул на голову запасную сетку и захлопнул за нами дверь. Снаружи насекомые бились о стекло.

Последний шершень успел залететь следом и метнулся мне прямо в лицо. Жвалы щелкнули у самых глаз. Я вскрикнула, отшатнувшись, но снизу взметнулась тяжелая рука Матвея — кожаная рукавица на лету сбила тварь, а каблук сапога раздавил ее в щепе.

Жужжание за дверью постепенно стихло.

Я перекрыла вентиль и поставила горелку на верстак. Руки тряслись мелкой дрожью. Опустившись на колени рядом с Матвеем, я увидела на его шее три страшных багровых укуса размером с грецкий орех. Кожа горела огнем.

— Сумасшедшая... — прохрипел он, глядя на меня и с трудом выговаривая слова. — Понимаешь, что они сделали бы с тобой?

— Понимаю. А теперь сиди смирно.

Я достала из мастерской аптечку, смочила чистую салфетку водой и приложила к опухшей шее. Матвей стиснул зубы. По рации он дозвался Любы; я следила за его дыханием, пока фельдшерица ехала на хутор. Мои пальцы касались его горячей кожи, чувствуя частый стук жилы. Он открыл глаза — и в них горела бездонная мужская благодарность:

— Спасибо, Поля.

Люба осмотрела его, обработала ссадины и велела беречь ногу. К вечеру Матвей смог подняться; он принес из погреба-ледника тяжелый берестяной батман с запечатанным воском сотом:

— Держи. Чистый бортевой монофлор Царь-Липы. Три килограмма. На пробу для твоих трюфелей. Забирай просто так. Заслужила.

Я убрала батман в холодную кладовую и записала первые ощущения от меда. К ночи штормовой ливень обрушился на тайгу сплошной стеной ледяной воды.

Мы спасали пасеку. Превозмогая боль в ноге, Матвей стягивал брезентовыми пологами колоды. Я таскала ящики под навес, промокнув за первые две минуты до нитки. Мокрый свитер лип к телу, ледяные струи заливали глаза, губы посинели от холода, но я обеими руками вцепилась в край брезента против ветра. Матвей накрыл мои пальцы своими, завязав трос мертвым узлом.

В реве бури послышался надсадный треск мотора: на поляну влетел старенький мотоцикл «Урал» старого лесничего Егора Савельича.

— Матвей! Беда! — прокричал старик, вваливаясь в летнюю кухню и бросая на стол мокрые бумаги. — Корнеев оформил перевод Медового Дола и Чёрного Гребня в категорию земель под распашку рапса! Область подписала! Через неделю Корнеев гонит сюда технику! Нужно успеть подать жалобу и остановить работы!

У Матвея побелели костяшки кулаков. В его глазах плеснулось черное отчаяние сильного человека перед казенным беспределом.

— Дайте сюда документы, — твердо сказала я.

Я придвинула керосинку. За семь лет бизнеса я научилась читать договоры и спорить с проверяющими. Теперь искала в бумагах хоть одну проверяемую зацепку. Мой взгляд скользнул по кадастровому плану:

— Контрольная точка сорок семь дробь Б! Линия межевания пересекает ручей Быстрый и захватывает стометровую прибрежную полосу реки Белой! Здесь нужно отдельно проверять ограничения водоохранной зоны и законность перевода леса! Эту границу они обязаны были учесть. На таком плане можно требовать приостановки работ!

Савельич хлопнул по коленям:

— Верно! Водный кодекс выше района!

— Подождите... — я вгляделась в правый угол титульного листа межевого дела.

Там стоял оттиск штампа составителя экспертизы: ООО «Балт-Юриспруденция» / «Северный вектор», Санкт-Петербург, Литейный проспект. Генеральный директор: Романов В.А.

Дыхание перехватило. Вадим. Мой бывший жених.

Я узнала его подпись: Вадим составлял бумаги для Корнеева. Какая доля в этом захвате принадлежала ему, предстояло доказать; связь между нашими бедами лежала передо мной на столе.

— Это Вадим... — прошептала я сквозь слезы ярости. — Мой бывший жених. Они работают вместе.

Матвей медленно выпрямился, и лицо его стало каменным:

— Значит, война.

— Война, — я набросала на обороте акта юридический протест. — Савельич, гони к прокурору района Воропаеву. Скажи: если к утру не будет предписания — бумага ляжет на стол Генеральному прокурору. Я подниму прессу!

Старик спрятал документ и умчался в ночь.

Дверь захлопнулась, и силы покинули меня. Жестокий озноб сотряс тело, зубы застучали дробью. Ледяная вода и нервное потрясение обрушились тяжелейшей лихорадкой. Ноги подкосились.

Матвей шагнул ко мне и подхватил меня, прижав к широкой груди.

— Тише, Полюшка... — испуганно шептал он.

Он вынес меня под ливень, поднялся на крыльцо большого дома, отпер амбарный замок и внес в жилую избу.

В избе дышала жаром русская печь. Опустив меня на дубовую лавку, Матвей упал на колени, растирая мои заледеневшие ступни горячими ладонями:

— Вся ледяная... Зачем под ливень полезла, дурочка городская?

— Я должна была... — шептала я сквозь стук зубов. Перед глазами плыли багровые круги. — Я не отдам им твою землю...

— Молчи, родная. Никому ничего не отдадим.

Он помог мне стянуть мокрый свитер, укутал меня в тяжелый овчинный тулуп и поднял на теплые полати у печи.

Забравшись следом, он лег рядом поверх тулупа, обнял меня своими могучими руками, прижимая мое дрожащее тело к своему горячему торсу и согревая дыханием мои пальцы:

— Грейся. Я с тобой. Ни один бес до тебя не дотронется. Спи, хозяйка. Завтра наш бой.

Я уткнулась в его горячую шею, вдыхая запах смолы и меда, и провалилась в сон. Через несколько часов меня снова разбудил озноб.

Озноб внутри меня бушевал сильнее грозы за бревенчатыми стенами. В тумане лихорадочного бреда я попыталась сползти с высоких деревянных полатей у русской печи, бормоча о размокших счетах и сорванных контрактах в Петербурге. Колени подломились на ступеньке. Матвей подхватил меня под локти, прежде чем я ударилась о пол. Он вернул меня на теплую печную лежанку и укрыл тяжелым овчинным тулупом с головой. Я вцепилась в край тулупа; запах овчины и сушеной душицы вернул мне ощущение дома.

— Воды... — прошептала я, пытаясь нащупать на лавке промокшую сумочку. Блистер застрял в ее подкладке.

Матвей сел на край полатей, осторожно приподнял мою голову широкой горячей ладонью и поднес к запекшимся губам глиняную кружку с парящим темным настоем: — Люба сказала температуру мерить и пить понемногу. Вот липовый цвет с душицей, Полина. Теплый, горло согреешь.

Терпкий смолистый пар ударил в носоглотку, но первый торопливый глоток вызвал кашель. Я закашлялась и отшатнулась, разбрызгивая настой на край кружки. Тогда Матвей зачерпнул резной деревянной ложкой густой, почти черный вересковый мед десятилетней выдержки и мягко коснулся моих губ: — Попробуй с медом. Горло смягчит.

Тягучая карамельная сладость с нотами диких пустошей мгновенно смягчила воспаленное горло. Я жадно допила взвар до дна, чувствуя, как по жилам разливается целебный жар, а по коже проступает обильный, спасительный пот.

Обессиленная, я уронила голову на холщовую подушку. Слезы обожгли щеки: вспомнился промозглый ноябрь, когда бывший жених Вадим бросил меня с пневмонией в пустой квартире ради банкета с инвесторами, бросив на прощание: «Вызови скорую, у меня контракт горит». Матвей молча опустился на колени у полатей, взял мои ледяные пальцы в свои огромные ладони и стал методично согревать их глубоким дыханием. В его серых глазах светилась несокрушимая мужская верность. Внутренняя ледяная стена рухнула, и я уснула с ладонью в его руке.

На рассвете термометр показал обычную температуру, но желудок мучительно свело от голода. Скрипнула дверь, и Матвей внес пышущий чугунок: ухватом поставил его на стол и наполнил мою миску пшенной кашей на топленом молоке с запеченной тыквой и сушеной черникой. Каждая ложка возвращала телу плотную, звенящую силу.

Я потянулась было к своему свитеру, но он все еще был сырым и пах дымом. Матвей без лишних слов открыл кованый сундук и положил передо мной просторную беленую льняную рубаху с брусничной обережной вышивкой по подолу: — Матушка моя ткала. Чистый лен, телу легко будет. Надень.

Шелковистое прохладное полотно опустилось до самых щиколоток, избавив от городской тесноты. Опираясь о косяк, я вышла на высокое крыльцо под ослепительное утреннее солнце. Воздух звенел золотом, пахло хвоей и цветущей липой. Во дворе Матвей, обнаженный по пояс, одним точным ударом тяжелого колуна раскалывал березовые кряжи надвое. Рельефные мышцы его спины играли на солнце в безупречном ритме богатырской силы, и у меня сладко перехватило дух от незнакомого чувства абсолютной защищенности. Когда наши взгляды встретились, он кивнул в сторону пруда: — Окрепнешь — баню затоплю. Отмоем тебя от городской беды.

Глава 3. Руки мастера

Через два дня Матвей принес в дом чистое полотенце: — Баня готова, Поля. Озноб прошел, силы возвращались; я взяла полотенце и заплела волосы. К вечеру сумерки синим шелком опустились на таёжный распадок. По дощатым мосткам я спустилась к низкому замшелому срубу, поставленному на гранитные валуны у самого края родникового пруда. Привычные городские представления о бане рухнули в то же мгновение, едва я толкнула низкую дверь. Внутри царил полумрак, стены и бревенчатый потолок лоснились от толстого слоя смоляной угольно-черной копоти, а трубы не было вовсе — на каменке багрово мерцали прокаленные голыши. Я испуганно отпрянула, прижав к груди льняное полотно: — Здесь же дымно... всё в саже!

Матвей, шагнувший следом, мягко улыбнулся в густую бороду: — Не бойся, Полина. Это баня по-чёрному, дедовская. Угли убрал, баню проветрил. На нижнем полке жар мягче. Заходи, вдохни.

Преодолев городскую оторопь, я переступила порог. Вместо едкого дыма ноздри наполнил густой, сладковатый аромат прокаленного речного камня, березового листа и свежей пихтовой хвои.

Сухой жар тут же накрыл плечи тяжелой волной. Дыхание перехватило, воздух показался слишком густым, и в груди сжался спазм. Матвей осторожно направил меня к широкому нижнему полку: — Ложись ничком, закрой глаза и дыши носом прямо в сено. Трава пар остудит.

Полок был устлан толстым слоем свежего разнотравья. Я уткнулась лицом в прохладный донник и клевер; пряный медовый дух наполнил легкие, жар перестал обжигать, а по спине ручьями потек пот, и мышцы понемногу расслаблялись.

Мышцы спины и лопаток, затекшие от работы с брусом на пасеке, все еще ныли глухой болью. Матвей зачерпнул деревянным ковшом настой дикой мяты и плеснул на каменку. Камни отозвались глухим пушечным вздохом, вытолкнув мягкую волну душистого пара. Взяв два распаренных, шелковистых липовых веника, Матвей начал неспешно, легкими ритмичными касаниями прогревать мое тело — от шеи и лопаток до пяток. Липовые листья прилипали к коже, отдавая целебный сок; глубокое, тягучее тепло проникало до самых костей, растапливая каждый зажатый нерв. Я тихо зажмурилась от невыразимого телесного блаженства.

— Хватит на первый раз, — произнес Матвей, отложив веники.

Кожа звенела от жара, сердце часто колотилось в висках. Мне показалось, что еще миг — и легкие вспыхнут. Матвей взял меня за руку, вывел из жаркого полумрака на мокрые, прохладные доски мостков над прудом и негромко скомандовал: — По ступенькам сходи, Поля. Держись за поручень.

Я спустилась по лесенке в темную зеркальную воду. Ледяная вода обожгла тело миллионами электрических игл, вышибая дух, но через секунду сменилась ликующим, яростным жаром перерождения.

Я оттолкнулась от ступеньки, нырнула и заскользила к середине пруда, собираясь доплыть обратно широкими гребками. Но на глубине двух метров в ледяной родниковой жиле мою правую икру свело свирепой судорогой. Нога мгновенно окаменела, резкая боль прошила тело, я хлебнула воды и стала камнем уходить в бездну.

Матвей срезал воду ласточкой. В два мощных гребка он настиг меня на глубине, железной рукой подхватил под грудь, вынес на поверхность и одним слитным рывком выбросил на дощатые мостки, упав рядом.

Я судорожно закашлялась, вцепившись пальцами в его мокрые могучие плечи. Мы оказались тесно прижаты друг к другу; капли родниковой воды стекали с его рельефного торса на мою ключицу, его потемневшие глаза горели неудержимой стихийной силой. Но Матвей глубоко, прерывисто выдохнул, бережно укутал мои плечи сухим полотном и осторожно опустился к моей ноге. Его широкие, горячие пальцы крепко и чутко размяли сведенную икроножную мышцу, прогоняя боль и возвращая живое тепло. В этом жесте было столько благородной сдержанности, что к горлу подкатил ком благодарности.

На веранде бани он подал мне тяжелый запотевший кувшин с ледяным брусничным морсом на прошлогоднем липовом меду. Кислый, терпкий напиток приятно холодил нёбо. Я пила жадными глотками, запрокинув голову и глядя, как в бархатном небе над вершинами вековых лиственниц зажигаются крупные уральские звезды.

В избе я добралась до широкой кровати с хрустящими льняными простынями и уронила голову на подушку. Впервые за долгие пять лет сон пришел без кошмаров о долгах и пустых ресторанных склоках — глубокий, тихий и безмятежный под шелест ночной тайги.

На следующее утро я разложила на кухне спасенные инструменты. На старом дубовом столе разместилась моя лаборатория вкуса: плитки темного шоколада на какао Криолло, привезенные из Петербурга в уцелевшем герметичном термобоксе. Чтобы распустить прежние кристаллы какао-масла, шоколад требовалось нагреть до сорока пяти градусов. Чугунная плита отдавала такой жар, что над ней дрожал воздух. Я отвела сотейник в сторону и поискала место для водяной бани.

Выход подсказал опыт: на шестке русской печи, в зоне мягкого рассеянного тепла, я установила широкий медный таз с горячей водой, опустив в него эмалированный сотейник с колотым шоколадом. Непрерывно помешивая массу и сверяясь со щупом портативного кондитерского термометра, я следила, чтобы вода оставалась ниже кипения. Масса распустилась и заиграла бархатным глянцем.

Настало время главного эксперимента. В теплый шоколад тонкой струей я ввела свежий сотовый липовый мед Северова, рассчитывая получить шелковистый ганаш. Но из-за естественной влажности таёжного нектара эмульсия повела себя предательски: сахарные частицы слиплись от слишком малого количества жидкости, и шоколад свернулся в тугой, серый ком, исторгая жидкое масло. Сердце упало. Драгоценное сырье грозило превратиться в несъедобный брак прямо на моих глазах.

— Температура. Влага. Пропорции, — проговорила я, возвращая рукам знакомый порядок работы.

На водяной бане я быстро подогрела чистое нерафинированное какао-масло. Затем я подогрела небольшую порцию воды с медом и понемногу ввела ее в комок; когда масса стала пластичной, добавила какао-масло. Затем я начала яростно, часто взбивать смесь упругой деревянной лопаткой, круговыми движениями вымешивая середину, пока масса снова стала однородной. Физико-химическое чудо свершилось: тяжелый серый комок поддался, масло втянулось обратно, и через минуту в сотейнике колыхался текучий чернейший шелк с ослепительным зеркальным блеском.

— Баловство это всё, городские конфетки, — раздался от порога насмешливый бас. Матвей стоял в дверях, держа в руках охапку сушеной липы. — Мед ложкой есть надо, с ржаным ломтем. А не черной бурдой его мазать.