Сергей Диковинный
Кот, который разбудил метро

Глава 1. «Красиво. И страшно.»

Московское метро кот-мореход увидел впервые.

Тридцать лет он прожил на корабле. Видел штиль и шторм. Видел порты в семи странах. Видел, как матросы дерутся из-за места у иллюминатора и как плачут, глядя на родной берег. Моряк, в общем. Видал всякое.

Но такого — не видал.

Они спустились по эскалатору. И кот замер.

Он стоял на ступеньке, на самом краю, и смотрел вниз — на огромный зал, на мраморные своды, на люстры, на колонны, уходящие ввысь. Свет был тёплый, золотистый, торжественный. Как в соборе. Как на параде. Как в главном порту, куда входят раз в жизни.

Алиса держала его на руках. Наклонилась к уху, сказала тихо:

— «Комсомольская». Правда красиво?

Кот молчал.

Долго.

Потом сказал — одним словом, глухо, как выдох:

— Красиво.

И это была самая честная похвала, какую он когда-либо произносил.

Они вошли в зал.

И вот тут кот начал замечать.

Сначала — только задним умом. Что-то не так. Что-то не сходится. Но он не мог понять, что.

Люди. Их было много. Очень много. Тысячи. Они шли, стояли, ждали, поднимались по лестницам и спускались по ним. Всё как надо. Всё правильно.

Но что-то было не так.

Кот смотрел. Смотрел. И — понял.

Все они смотрели в телефоны.

Все.

Каждый. До единого.

Кот не знал слова «телефон» в этом смысле. Для него телефон был — на корабле — здоровенная красная штуковина на стене, которой пользовались раз в год, чтобы позвонить в порт. Это он понимал.

А тут — маленькие светящиеся прямоугольники. В каждой руке. У каждого человека.

Молодой парень в наушниках — прямоугольник. Девушка с рюкзаком — прямоугольник. Пожилой мужчина в очках — прямоугольник. Женщина с ребёнком — прямоугольник. Ребёнок — тоже прямоугольник. Два школьника у колонны — два прямоугольника. Бабушка с сумкой на колёсиках — прямоугольник.

Одни и те же. Одни и те же. Одни и те же.

И ни одного, кто смотрел бы по сторонам.

Ни одного, кто смотрел бы вверх.

Ни одного, кто видел бы эти мраморные своды, эту лепнину, эти люстры, эти колонны.

Кот поднял голову. Посмотрел в потолок. Потом снова в зал.

В зал, где тысячи людей шли, стояли, ждали, поднимались и спускались — и все смотрели в маленькие светящиеся прямоугольники.

— Алиса, — сказал кот.

— М?

— Что они делают?

Алиса улыбнулась. Погладила его по голове.

— Они едут. Каждый по своим делам.

— Нет, — сказал кот. — Что они делают? Вот эти. С прямоугольниками.

— А. — Алиса глянула. — Это телефоны. Смартфоны. Они в них... ну... читают. Смотрят. Играют. Пишут. Много всего.

Кот молчал.

Долго.

Очень долго.

А потом сказал:

— На месте стоим четыре минуты. Прямо у колонны с мраморным львом. А они в него ни разу не глянули.

Алиса проследила за его взглядом. У основания колонны действительно сидел лев — мраморный, старый, красивый, с гривой такой, что закачаешься. Триста человек прошли мимо него за эти четыре минуты. Ни один не посмотрел.

— Ну... — сказала Алиса. — Они тут каждый день ездят. Привыкли.

— К льву нельзя привыкнуть, — сказал кот.

Поезд пришёл.

Они вошли. Кот впервые ехал в московском поезде. Всё было ново, интересно, странно. Синие сиденья. Поручни. Схема над дверями. Голос из динамика, объявляющий остановки. Кот смотрел, слушал, запоминал.

А потом — обернулся.

И впервые по-настоящему испугался.

Вагон был полон. Люди стояли, держались за поручни, сидели на сиденьях. Поезд шёл, качался, подъезжал к станциям, свет в окнах менялся.

И никто. Никто ни на что не реагировал.

Все смотрели в телефоны.

Молодая женщина с рюкзаком. Парень в спортивной куртке. Девушка с наушниками. Мужчина в костюме. Бабушка. Школьник. Ещё одна женщина. Ещё один парень. Ещё один. Ещё.

Кот оглянулся на Алису. Она читала что-то в телефоне. Тоже.

Оглянулся на Лёху. Лёха нажимал кнопку на хроно-будильнике. На свой будильник. Который тоже был маленьким прямоугольником. Не телефон, но прямоугольник.

Оглянулся на Максима. Максим смотрел в блокнот. Бумажный. Живой. Кот выдохнул.

Оглянулся на Егора. Егор читал книгу. Бумажную. Кот снова выдохнул.

Оглянулся на Соню. Соня смотрела в телефон.

Кот посмотрел в окно. За окном летели огни. Станции. Люди. Жизнь.

А в вагоне — тишина. Люди. И светящиеся прямоугольники.

Тишина такая, что слышно было, как шуршит колесо о рельс.

Кот сидел у Алисы на коленях. Не двигался.

Потом очень тихо — так, что только Алиса услышала — сказал:

— Они мертвы.

Алиса вздрогнула.

— Что?

— Они мертвы, — повторил кот. — Все. Я не знаю, как это случилось. Может, болезнь. Может, порча. Но они мертвы.

— Кот, — Алиса попыталась улыбнуться. — Ну что ты. Всё нормально. Они просто в телефонах.

Кот посмотрел на неё.

Прямо. Долго.

И сказал:

— Моряк, который спит на вахте, — это мёртвый моряк. Он дышит, но он мёртв. И корабль, на котором спит вахта, — обречён.

Он помолчал.

И добавил — тихо, глухо, как приговор:

— Я не понимаю, что случилось с вашим городом. Но что-то случилось.

Он отвернулся к окну.

И замолчал.

А поезд шёл. И люди сидели, стояли, держались за поручни. И все смотрели в телефоны.

И никто — ни один человек — не посмотрел в окно.

Поезд въехал в тоннель.

Свет в вагоне стал ярче — синий, холодный, от светодиодных лент.

Кот вдруг приподнялся.

Медленно. Очень медленно.

И Алиса почувствовала, как шерсть у него на загривке встаёт дыбом.

— Кот? — сказала она. — Кот, что...

Кот смотрел в вагон.

Смотрел на людей. На всех. На каждого.

И в его глазах — тех самых глазах, которые тридцать лет видели шторм, порты, смерть и жизнь, — было такое, чего Алиса ещё ни разу не видела.

Ярость.

Не злость. Не раздражение. Не обида.

Ярость.

Ярость боцмана, который вышел на палубу и увидел, что вся вахта спит.

Он повернулся к Алисе.

И сказал тихо, ровно — так, как говорят перед тем, как что-то сделать:

— Я их разбужу.

Алиса похолодела.

— Кот, не...

Поезд затормозил.

Двери открылись.

Станция. Люди. Переход.

Кот спрыгнул с колен.

Глава 2. «Вахта спит»

Переход был длинный.

Кот-мореход стоял у стены, у самой колонны, и смотрел.

Мимо шли люди. Сотни. Тысячи. Они шли в обе стороны, навстречу друг другу, огибая друг друга, не глядя друг на друга. И все — все до единого — смотрели в маленькие светящиеся прямоугольники.

Кто-то в наушниках. Кто-то без. Кто-то улыбался своему экрану. Кто-то хмурился. Кто-то смотрел видео. Кто-то читал. Кто-то печатал на ходу, спотыкаясь о чужие ноги, но не отрывая глаз.

И никто. Ни один. Не посмотрел на стены. На мрамор. На барельефы. На лампы в потолке. Над переходом висел огромный витраж — синий, с золотыми рыбами, — и за десять минут мимо него прошло, наверное, четыреста человек. Ни один не поднял головы.

Кот смотрел на всё это и молчал.

Потом повернулся к Алисе.

— Иди, — сказал он. — Я догоню.

— Кот, — сказала Алиса. — Ну подожди. Давай просто доедем. Мы почти дома.

— Иди, — повторил кот. — Я догоню.

Алиса посмотрела на него. Потом на ребят. Лёха пожал плечами. Максим нахмурился. Егор ничего не сказал. Соня прикусила губу.

— Ладно, — сказала Алиса. — Но чтобы без глупостей.

Кот ничего не ответил.

Это было хуже всего.

Он начал с малого.

Первый — парень в наушниках. Лет двадцати. Шёл быстро, глядя в телефон, ловко обходя людей. Кот подошёл сбоку. Не бросился, не прыгнул. Просто подошёл. И — аккуратно, лапой, — снял у него наушник с правого уха.

Парень вздрогнул.

Обернулся.

Увидел кота.

Кота в сине-белой тельняшке, который стоял и смотрел ему прямо в глаза.

Парень отшатнулся. Оглянулся. Посмотрел на людей вокруг. Посмотрел наверх. Увидел витраж.

— Ох ты ж... — сказал он тихо. — А я тут, оказывается, был.

Он снял второй наушник. Постоял ещё немного. И пошёл дальше — уже медленнее, глядя по сторонам. Иногда вверх.

Кот кивнул сам себе. Хорошо. Одного разбудил.

Пошёл дальше.

Второй — девушка с рюкзаком. Шла, глядя в телефон, набирая что-то быстро-быстро. Кот подошёл, сел на пол перед ней. Просто сел. И стал смотреть.

Девушка чуть не наступила на него. Остановилась. Охнула. И — впервые за весь переход — оторвала глаза от телефона.

— Ой, — сказала она. — Извините.

И тут же — замерла.

Потому что увидела, что перед ней сидит кот. В тельняшке. И смотрит.

Она оглянулась по сторонам. По сторонам шли люди. Один с телефоном. Второй с телефоном. Третий с телефоном.

— Ого, — сказала она. — А вы...

Кот встал. И пошёл дальше. Разговор надо было продолжать не с ней.

Девушка постояла ещё немного. Потом убрала телефон в карман. И пошла.

Медленно. По сторонам глядя.

Третий — самый простой.

Кот поднял голову. Нашёл витраж в потолке перехода. Набрал воздуху — и мяукнул.

Громко.

По-морскому.

Так, как он мяукал тридцать лет назад на палубе, когда нужно было собрать всю команду наверх.

Звук был — как удар рынды. Чистый, пронзительный, ни на что не похожий. В переходе, где стоял гул поездов и шорох шагов, он прозвучал как выстрел.

Половина перехода подняла головы.

Кто-то снял один наушник.

Кто-то обернулся.

Кто-то посмотрел вверх — на витраж. И замер.

Потому что витраж был красивый. Синий. С золотыми рыбами. Огромный. И мимо него — каждый день — ходили тысячи людей и ни разу не поднимали глаз.

Теперь подняли.

Толпа начала собираться.

А кот уже шёл дальше.

Он не нападал. Он не прыгал. Он никого не трогал когтями. Но он делал своё дело — как боцман, который обходит палубу и будит спящих.

Четвёртый — мужчина в костюме, читавший что-то в телефоне на ходу. Кот просто перешёл ему дорогу. Медленно. Спокойно. Мужчина поднял глаза от телефона — впервые за весь переход — и увидел перед собой кота в тельняшке. Замер. Опустил телефон. Посмотрел по сторонам. И — тоже увидел витраж. И тоже замер.

Пятый — две девушки, шедшие рядом, обе в телефонах. Кот сел между ними. Просто сел. Обе одновременно подняли головы. Обе увидели кота. Обе — засмеялись.

— Это что, — сказала одна. — Это чей?

— Не знаю, — сказала вторая.

— Он на нас смотрит.

— Он очень на нас смотрит.

Кот смотрел. Долго.

И девушки — впервые за день — посмотрели друг на друга. Не в телефоны, а друг на друга. И снова засмеялись.

Потом одна из них сказала:

— Слушай, а тут красиво.

И показала наверх.

А потом началось что-то странное.

Люди, которых кот «разбудил», не уходили. Они стояли. Обернувшись. И смотрели.

И — не только на него.

Они смотрели наверх. На витраж. На стены. На потолок. На свечи в барельефах. На колонны. На переход, по которому они ходили каждый день и который никогда не видели.

И, увидев это, стояли. Не уходили.

Переход, который всегда был просто «путём от точки А к точке Б», — стал вдруг местом.

Люди останавливались. Поднимали головы. Показывали друг другу вверх. Кто-то доставал телефон — но уже не чтобы читать, а чтобы сфотографировать витраж. Кто-то снимал кота. Кто-то просто стоял и смотрел.

Толпа росла.

Люди шли — и спотыкались о других людей, которые стояли и смотрели. Образовывалась пробка. И в этой пробке — впервые, наверное, за весь день — люди начали разговаривать друг с другом.

— Извините, вы не подскажете...

— Вы видите? Вон, в углу, там рыба...

— Да, я такой первый раз замечаю...

— А вы знаете, что тут кот?

— Какой кот?

— Вон, в тельняшке. Смотрите.

— Ох ты ж...

По громкой связи что-то сказали.

Кот не разобрал слов — только тон. Тон был служебный и слегка недовольный.

Он оглянулся.

По переходу шла группа людей в форме. Один из них показывал рукой в сторону кота.

Кот посмотрел на них спокойно. Не убежал. Он никогда не убегал. Он тридцать лет смотрел в глаза и штормам, и портовым властям, и капитанам иностранных судов. Люди в форме — это не то, чего стоит бояться.

Но тут откуда-то сбоку выскочил Лёха.

— Всё, — выдохнул он. — Хватит.

Он схватил кота на руки. Кот взвился, зашипел, попытался вырваться.

— Я не закончил! — проорал кот ему в ухо. — У них там ещё двое на эскалаторе спят! Я видел!

— Двое на эскалаторе переживут, — прошипел Лёха. — Ты посмотри, что вокруг.

Кот посмотрел.

Вокруг них стояла толпа. Большая. Человек сто, может, больше. Толпа смотрела на кота. Кто-то улыбался. Кто-то снимал. Кто-то аплодировал. Кто-то — толкал соседа, чтобы тоже увидел.

Люди в форме шли к ним.

— На выход, — сказал Лёха. — Живо.

И побежал.

Они выскочили из перехода. Взлетели по эскалатору. Выбежали на улицу.

Ноябрьский вечер ударил их в лицо холодом. Мокро блестел асфальт. Горели фонари.

Лёха поставил кота на тротуар. Согнулся, упершись руками в колени, пытаясь отдышаться.

Кот стоял и смотрел на него.

— Что это было, — сказал Лёха.

— Я будил вахту.

— Ты устроил бунт в московском метро.

— Я устроил побудку, — сказал кот. — Это разное.

— Да какая разница!

— Большая, — сказал кот спокойно. — Бунт — это когда против. Побудка — это за. Я за них вышел, а не против.

Лёха выпрямился. Посмотрел на него. Хотел что-то сказать — и не смог. Только головой махнул.

— Знаешь что... — сказал он. — Пошли.

Они пошли.

К Алисе домой.

Алиса, Максим, Егор и Соня уже стояли у подъезда. Они вышли раньше и ждали тут.

Алиса смотрела на кота, и в глазах у неё было что-то сложное. Не злость. Не тревога. Что-то среднее. Понимание — и ужас. Одновременно.

— Ну, — сказала она.

— Ну, — сказал кот.

И все замолчали.

— Пошли наверх, — сказала Алиса. — Есть будем.

Кот посмотрел на неё.

И сказал:

— Есть будем.

Глава 3. «Разговор на кухне»

Квартира Алисы пахла блинами.

Она всегда пахла блинами, когда что-то случалось. Алиса, наверное, сама не замечала, что у неё так — если в жизни переполох, значит, на кухне блины. Как будто тесто умело думать.

Кот сидел на табуретке.

На той самой, у окна. На которой он обычно сидел, когда всё было хорошо.

Сейчас всё было не хорошо.

Пятеро сидели вокруг стола. Молчали. Блины остывали. Чайник кипел и не наливался.

Первым не выдержал Лёха.

— Ну и что это было, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты натворил?

Кот посмотрел на него.

— Я разбудил двухсот человек.

— Ты устроил давку в переходе!

— Давка была у выхода, — сказал кот спокойно. — Потому что все хотели посмотреть. Значит, было на что.

— Кот, — сказала Алиса. — Люди в форме.

— Люди в форме всегда есть, — сказал кот. — Я тридцать лет с ними рядом жил. Они приходят и уходят. А витраж в переходе — он там каждый день. И его никто не видит. Это неправильно.

— Это метро! — сказал Лёха. — Там так принято! Люди едут, люди заняты...

— Заняты, — повторил кот.

И это слово прозвучало так, что Лёха замолчал.

Кот помолчал.

Потом сказал — тише, ровнее:

— Я вас послушал. В вагоне. И вот что я скажу.

Он оглядел всех пятерых.

— Все едят. Все спят. Все дышат. Всё как у людей. А живого — никого. Я приехал в ваш город и не увидел ни одного человека, который смотрел бы вокруг.

Он повернулся к Алисе.

— Ты сказала мне: они в телефонах. Интересного много. Вот я слушаю. Что там может быть такого интересного? Что важнее мраморного льва у колонны?

Алиса открыла рот.

И — закрыла.

Потому что вдруг поняла, что не может ответить.

Она могла сказать «новости». Могла сказать «переписка». Могла сказать «игры». Могла сказать «видео». Но когда кот спросил вот так — прямо, в упор, на кухне, с блинами на столе, — она вдруг поняла, что не может назвать ни одной причины, которая была бы весомее мраморного льва.

Она посмотрела на свой телефон. Лежал рядом с тарелкой. Экран погас.

Она не могла вспомнить, что там. Совсем.

— Вот, — сказал кот. — Молчишь.

— Это нечестно, — сказала Соня. — Это сложнее.

— Что сложнее?

— Ну... — Соня замялась. — Люди не могут просто так смотреть по сторонам. У них есть дела. Работа. Учёба. Друзья. Они должны успевать.

— Успевать что? — спросил кот.

Соня замолчала.

— Я тридцать лет в море, — сказал кот. — И я знаю, что такое «успевать». Успеть поставить парус до шквала. Успеть вытащить человека из воды. Успеть сказать ему «живой?» прежде, чем он сам об этом спросит. Вот это «успевать». А у вас что? Успеть прочитать сорок сообщений, пока едешь две остановки? Чтобы что?

Максим — который весь разговор молчал — вдруг сказал:

— Я сегодня не ехал в телефоне.

— Знаю, — сказал кот. — Ты в блокноте смотрел. Это другое.

— Почему?

— Блокнот — это ты. Телефон — который вы все... — кот поискал слово, — ...который вас всех держит.

Егор, который сидел с книгой в руке, посмотрел на него.

— А книга?

— Книга — тоже ты, — сказал кот. — Ты в неё смотришь, потому что сам выбрал. Книга тебе отвечает. Она тебя ждёт. А телефон... — он посмотрел на светящийся экран Лёхиного будильника, — ...телефон тебя никуда не ждёт. Он просто светит. И всё.

В комнате стало тихо.

Блины остывали совсем. Чайник давно перестал кипеть.

И тут Соня — которая всё это время что-то вертела в руке — положила на стол листовку.

— Вот, — сказала она. — Мне в переходе дали. Пока ты... будил.

Кот посмотрел на листовку.

Листовка была простая. Чёрно-белая. На ней — фотография того самого витража с золотыми рыбами. Того самого, который никто не замечал.

А под ним — надпись, жирным шрифтом:

«Остановись. Подними голову. Просто посмотри.»

Кот долго смотрел на неё.

Потом — сказал тихо:

— Значит, я не один.

— Нет, — сказала Соня. — Не один.

— А кто это?

— Не знаю. Просто девушка у перехода стояла. Давала всем.

Кот молчал.

Долго.

А потом сказал — уже почти спокойно:

— Вот что я делал сегодня. Я делал то, что написано на этой бумажке. Только я кот. И у меня нет бумажек. У меня есть лапы. И голос. И иногда я просто не могу молчать.

Он помолчал.

И добавил:

— Я не хотел их пугать. Я хотел, чтобы они увидели. Потому что когда человек едет и не видит, мимо чего он едет, — он живой только снаружи. А внутри — уже нет.

Алиса встала.

Подошла. Взяла тарелку с блинами. Поставила перед котом.

Потом налила чай — всем. Себе тоже.

И сказала:

— Ладно.

Кот посмотрел на неё.

— Ладно?

— Ладно, — сказала она. — Только больше так не делай.

— А если снова увижу?

Алиса помолчала.

Потом засмеялась — устало, тихо, но по-настоящему.

— Тогда — предупреди, — сказала она. — Я пойду с тобой. Буду держать за руку. Чтобы никто не упал.

— А если не возьмут за руку?

— Тогда возьмут за лапу, — сказала Алиса.

И все засмеялись.

Даже Егор.

Даже Максим.

Даже кот.

Они ели блины.

Кот — первый. Как всегда. Он вообще всегда ел первым, и никто никогда не возражал.

А потом Лёха — который весь вечер молчал и что-то вертел в голове — вдруг сказал:

— Слушай.

Кот поднял голову.

— Я сегодня тоже в телефоне ехал. Утром. Пока тебя не встретил.

Кот смотрел на него.

Долго.

И ничего не сказал.

Потому что — а что тут скажешь.

Лёха опустил глаза. Откусил блин. Прожевал.

И сказал уже тише:

— Завтра поеду без телефона. Посмотрю на витраж.

Кот кивнул.

Один раз.

И потянулся за вторым блином.

А ночью — когда все уже спали, а Алиса мыла посуду на кухне, — кот сидел на подоконнике и смотрел в окно.

За окном был ночной город. Огни. Дома. Люди. Кто-то ехал в машине. Кто-то шёл по улице. Кто-то, наверное, ехал сейчас в метро — и смотрел в телефон.

Кот смотрел на всё это.

И думал.

Он думал о том, что город — большой. И что в нём очень много спящих.

Но — не все.

Где-то там ходила девушка с листовками. Где-то работал человек, который нарисовал тот витраж. Где-то ехали двое школьников без телефонов — может быть, просто не взяли. Где-то пахло блинами.

И это значило, что дело не безнадёжное.

Значило, что вахту — можн