Алексей Кукушкин
Солевар

Пролог

Накладная мигала курсором, и я нажал «подтвердить», даже не взглянув на цифры — двадцать тонн соли уходили в Казань, а я думал о том, что кофе давно остыл и теперь, он пахнет мокрой тряпкой.

Я потянулся за кружкой, задел локтем стопку папок, и одна рухнула на пол, рассыпавшись веером, и я присел на корточки собирать листы, и подумал, что третий год работаю логистом и отправил столько соли, что мог бы засыпать ею МКАД, но ни разу не задумался, откуда она берётся и зачем людям столько хлорида натрия. Соль была для меня фоном, как воздух, вода, или реклама в лифте, которую не замечаешь, пока она не исчезнет, и я был человеком из изобилия и не знал этого, потому что изобилие, как и совесть, чувствуешь только тогда, когда оно кончается.

— Ковалёв, ты опять с солью воюешь? — Петров заглянул из-за перегородки с бутербродом, из которого торчала колбаса, похожая на язык, и я кивнул, не отрываясь от пола.

— А с чем ещё воевать? — ответил я, и он засмеялся, и я засмеялся тоже, потому что вопрос был риторический, и потому что в нашей конторе, кроме соли, возили разве что кошачий корм, который мы в прошлом месяце по ошибке отправили в Пермь вместо Сургута, и за это мне до сих пор вычитали из премии.

Я встал, отряхнул колени и обнаружил на брюках белое пятно от тонера, попытался его стереть, и стало только хуже, и я подумал, что так и хожу весь день: в пятнах, в долгах, в иллюзиях, что жизнь вот-вот наладится, если купить новый айфон. Принтер зажевал бумагу, и я выругался, потому что это был уже третий раз за утро, и я дёрнул замятый лист, и он порвался пополам, и половина осталась в недрах машины, и я подумал, что этот принтер меня ненавидит лично, и что фирма, от которой он нам достался, разорилась, наверное, именно из-за таких принтеров.

Кофемашина булькнула и выплюнула мне в кружку что-то коричневое, и я отпил, и это было горькое, и я подумал, что даже кофе у нас изобильный, его много, и он ужасный, и это тоже своего рода символ, но думать о символах, это не про логиста, а про филолога, а филологи, насколько я знал, зарабатывали ещё меньше. Петров ушёл на обед, хлопнув дверью, и я остался один, если не считать гула кондиционера, который работал так громко, будто собирался взлететь.

Я сел за стол, открыл новую накладную и тут заметил на краю конверт, которого раньше не было, на вид: плотный, кремовый, с моим именем, написанным от руки красивым почерком, без обратного адреса, без марки и без индекса, и я подумал, что это либо спам, либо неприятности, и что в моём мире конверты без адресов, это всегда неприятности. Я вскрыл его ножницами, и внутри лежал белый, гладкий, тёплый, будто живой обломок рога, какого-то древнего животного, и я посмотрел на него, и не понял, откуда он взялся, и не понял, почему он тёплый, и не вспомнил, что бабушка когда-то показывала мне такой же, и что я его выбросил, а курьер, с виноватым видом взял и вернулся за конвертом, потребовав его обратно.

*****

«Соль это жизнь, Артёмка», — говорила бабушка, сажая меня на колени, хотя мне было уже двенадцать, и я был тяжёлый, и колени у неё хрустели, как старые половицы, и я закатывал глаза, потому что думал о планшете, который лежал дома без зарядки, и о мультике, который скоро кончится.

Я сидел и кивал, и бабушка рассказывала про блокаду, про то, как люди меняли последнюю горсть соли на хлеб, и я слушал вполуха, и думал о том, что кот Матроскин, наверное, уже разбил вазу, и что мама будет ругаться, и мне надо домой. Я не понимал, как можно убить за белый порошок, и сказал это вслух, и бабушка замолчала, и посмотрела на меня так, будто я сказал что-то страшное, и я засмеялся, потому что вопрос был глупый, и я это знал.

Я подумал, что она обиделась, и хотел извиниться, но тут я потянулся за печеньем, задел локтем чашку с чаем, и чай разлился по скатерти, и бабушка вздохнула, и я побежал за тряпкой, и всё стало нормально, кроме того, что бабушка больше не говорила про соль, и я подумал, что это и к лучшему, потому что про войну, это не для двенадцатилетнего, и что я ещё успею наслушаться, когда вырасту.

Потом она умерла, и я поехал на похороны, и стоял у гроба, и думал о том, что не успел извиниться, и о том, что мультик так и не досмотрел, и о том, что надо забрать кота, и кто будет его кормить, и не нужно ли купить новый планшет, потому что старый работал медленно. Я думал обо всём этом, стоя у гроба, и мне было не стыдно, а просто тошно, потому что в церкви было душно, и священник говорил что-то длинное, и я не слушал.

Я вспомнил, как она сажала меня на колени, и как колени хрустели, и как пахло лавандой от её платья, и я подумал, что это всё, что у меня осталось, и что я даже не запомнил, как она выглядела в последний раз, и что я был дураком, и что теперь уже поздно.

После похорон я зашёл в её комнату, и увидел шкатулку на комоде, и открыл её, потому что был любопытный, и внутри лежал странный предмет — белый, гладкий, тёплый, как будто живой, и я взял его в руку, и он был тяжёлый, и я подумал, что это какой-то сувенир, и что бабушка собирала всякую ерунду, и что мне это не нужно, и что его можно продать на Авито, и что бабушка бы обиделась, но бабушки больше не было.

Я повертел его в руках, и он блестел, и я подумал, что это, наверное, фарфор, и что он красивый, но бесполезный, и что я не знаю, куда его деть, и что в моей квартире и так мало места, и что я не коллекционер, и я выбросил его в мусорное ведро, и пошёл домой, и забыл про него, потому что у меня были дела, и кредит, и подписка, и новый айфон, который я хотел купить, и я не думал о шкатулке, и не думал о бабушке, и не думал о соли, и думал только о том, что нужно купить корм для кота, но потом я пожалел.

*****

Мел крошился на пиджак профессора, и я считал мух на потолке, потому что лекция была скучная, как прошлогодний снег, и потому что в животе урчало, до столовой оставалось сорок минут, а там опять дадут кашу, которую я не ем с первого класса.

— Соляной бунт 1648 года, — говорил профессор, стуча указкой по доске, и я кивал, хотя не слушал, потому что думал о том, что нужно купить новый чехол для телефона, и о том, что стипендия задерживается, и о том, что сестра опять просит денег в долг, и всё это крутилось в голове, как барабан стиральной машины, и я не мог остановиться.

Аудитория гудела, как улей, и кто-то храпел на задней парте, и кто-то грыз яблоко, и яблоко хрустело так громко, что профессор останавливался и смотрел в нашу сторону, и мы все делали вид, что слушаем, хотя никто не слушал, кроме, может быть, отличницы с первой парты, которая записывала каждое слово, и я думал, что она сошла с ума, потому что зачем записывать то, что можно найти в интернете, и зачем вообще ходить на лекции, если есть Википедия.

Я полез в рюкзак за ручкой, и рюкзак зашуршал так громко, что все обернулись, и я покраснел, и ручку так и не нашёл, потому что у меня её не было, и я подумал, что надо бы купить, но денег нет, и стипендии нет, и есть только кредит и подписка на музыку, которую я слушаю в метро, чтобы не слышать, как люди кашляют.

— Соль это не только товар, — сказал профессор вдруг, и я поднял голову, потому что интонация изменилась, и он говорил тише, и это было странно, потому что он обычно кричал, и мел ломался в его руках, и он не замечал.

— Это власть, — продолжил он, и посмотрел прямо на меня, и я вздрогнул, потому что не ожидал, что он заметит, что я не слушаю, и я сделал вид, что записываю, хотя писать было нечем, и я искал ручку в рюкзаке, и рюкзак шуршал, и это было громко, и все посмотрели на меня, и я покраснел ещё сильнее.

Я подумал, что он просто устал, и что ему нужно в туалет, и что лекция скоро кончится, и я пойду в столовую, и попробую не есть кашу, а купить бутерброд, хотя бутерброды у нас тоже так себе, с варёной колбасой, которая пахнет резиной, и что жизнь, такая штука, где ты всегда выбираешь между кашей и резиной, и ни то, ни другое не радует.

Профессор отвернулся и продолжил лекцию, и я выдохнул, и подумал, что пронесло, и что он просто устал, и что мне нужно купить новую ручку, и что надо бы зайти в канцелярский магазин после пар, но не зайду, потому что денег нет, и потому что кредит, и потому что айфон, который я хочу купить в следующем месяце, и который стоит как моя стипендия за три месяца.

Экзамен я сдал на четвёрку, потому что ответил что-то про налоги и про Морозова, и про то, что народ восстал, и профессор кивнул, и поставил оценку, и я вышел из аудитории, и забыл про соль, потому что впереди были каникулы, и друзья, и пиво, и я не думал о лекции, и не думал о профессоре, и не думал о власти, и думал только о том, что нужно позвонить сестре и сказать, что денег у меня нет, и что она опять будет плакать в трубку, и что я устал от этого.

Я вспомнил бабушку, которая говорила то же самое, про то, что за соль убивали, и я тогда закатывал глаза, и думал о планшете, и не слушал, и теперь мне стало стыдно, но стыдно было не за то, что не слушал, а за то, что вспомнил только сейчас, когда профессор сказал ту же фразу, и я не знал, почему он её сказал, и почему именно сейчас, и почему после даты 1648 на конверте.

Через двадцать лет я пойму, что он был прав, но будет поздно, потому что я уже буду в прошлом, и соль будет не фоном, а жизнью, и я буду варить её в цренах, и чистить от накипи, и таскать дрова, и меня будут убивать за неё, и я буду убивать, и я не смогу вернуться, и не смогу забыть, и не смогу простить себя за то, что не слушал.

Но это потом, а сейчас я шёл по коридору, и думал о бутерброде, и не знал, что профессор смотрит мне в спину, и не знал, что он помнит меня, и не знал, что он видел меня раньше, в другом времени, в другом месте, и не знал, что он потомок стрельца, которого я спасу, и не знал, что он знает это, и не знал, что он молчит, потому что боится, но профессор смотрел так, будто, что-то знал...

Глава 1. "Человек из изобилия"

Принтер зажевал накладную в третий раз за утро, и я дёрнул замятый лист, и он порвался пополам, и половина осталась в недрах машины, и я подумал, что этот принтер меня ненавидит лично, и что фирма, от которой он нам достался, разорилась, наверное, именно из-за таких принтеров.

Я встал, отряхнул колени и обнаружил на брюках белое пятно от тонера, попытался его стереть рукавом, и стало только хуже, и пятно расплылось серым облаком, и я подумал, что так и хожу весь день в пятнах, в долгах, в иллюзиях, что жизнь вот-вот наладится, если купить новый айфон, который я присмотрел в прошлом месяце и который стоил как моя зарплата за три месяца. Я работал логистом уже третий год, и за это время отправил столько фур с солью, что мог бы составить из них железнодорожный состав от Москвы до Урала, и ни разу не задумался, откуда она берётся и зачем людям столько хлорида натрия, потому что соль была для меня фоном, которую не замечаешь, пока она не исчезнет.

Я был человеком из изобилия и не знал этого, потому что изобилие, как и совесть, чувствуешь только тогда, когда оно кончается, а у меня оно не кончалось, и я думал, что завтра будет таким же, как сегодня, и как вчера, и как три года назад, когда я пришёл в эту контору и думал, что задержусь на полгода, а задержался на три года, и даже не заметил, как.

Кофемашина булькнула и выплюнула мне в кружку что-то коричневое, и я отпил, и это было горькое, и я подумал, что даже кофе у нас изобильный, его много, и он ужасный, и это тоже своего рода символ, но думать о символах, это не про логиста, а про филолога, а филологи, насколько я знал, зарабатывали ещё меньше, и поэтому я не думал о символах, а думал о кредите, о подписке на музыку, о том, что стипендия сестры задерживается, и о том, что в столовой снова дают кашу, которую я не ем с первого класса, и всё это крутилось в голове, как барабан стиральной машины, и я не мог остановиться, и не хотел, потому что если остановиться, то придётся думать о чём-то важном, а важного у меня не было.

Я вспомнил, как три года назад пришёл на собеседование, и директор спросил, знаю ли я что-нибудь о соли, и я сказал, что она белая и солёная, и директор засмеялся, и сказал, что этого достаточно, и я подумал тогда, что это хорошая работа, потому что не нужно ничего знать, и что я быстро найду что-то получше, и не нашёл, и теперь сидел в том же кабинете, с тем же принтером, и с той же кашей в столовой, и это было немного смешно, и немного грустно, и совсем не важно.

Петров ушёл на обед, хлопнув дверью, и я остался один, если не считать гула кондиционера, который работал так громко, будто собирался взлететь, и стрекота клавиатуры из соседнего кабинета, где бухгалтерша Марина печатала что-то с такой яростью, будто мстила клавишам за личное оскорбление. Я сел за стол, открыл новую накладную и тут заметил на краю конверт, которого раньше не было — плотный, кремовый, с моим именем, написанным от руки красивым почерком, без обратного адреса, без марки и без индекса, и я подумал, что это либо спам, либо неприятности, и что в моём мире конверты без адресов, это всегда неприятности.

Я вскрыл его ножницами, и внутри лежало приглашение на экскурсию в соляную шахту, и я перечитал его дважды, потому что не понял, кто его прислал, и почему мне, и почему именно в шахту, а не в музей или на выставку, и почему на конверте стоял логотип нашей компании, который я почему-то никогда раньше не замечал, хотя работаю здесь три года.

Конверт был запечатан моим почерком.

Петров вернулся с обеда раньше, чем я успел спрятать конверт, и увидел его первым, потому что я держал его в руках как дурак, не зная, что с ним делать, и дата 1648 смотрела на меня с наглой очевидностью, будто это была не опечатка, а послание.

— Ты что, в музей собрался? — спросил Петров, откусывая яблоко, и хрустнул так громко, что я вздрогнул, и конверт выпал у меня из рук, и упал прямо в лужу от растаявшего снега с его ботинка, и я подумал, что день сегодня какой-то неправильный, с самого утра.

Я поднял конверт, вытер его рукавом, и мокрое пятно расплылось, и дата стала ещё заметнее, и Петров посмотрел на неё, и перестал жевать, и это было странно, потому что Петров никогда не перестаёт жевать, если у него во рту есть еда.

— 1648, — сказал он тихо, и я кивнул, и сказал, что это, наверное, опечатка, и что учредители у нас странные, и что я вообще не понимаю, зачем мне эта экскурсия, и что соль — это просто соль, и что в шахту можно съездить и так, без приглашений, как нормальные люди.

— Соль — это не просто соль, — ответил Петров, и сел напротив, и положил яблоко на стол, и яблоко покатилось, и упало на пол, и закатилось под батарею, и он даже не посмотрел на него, и это было ещё страннее, потому что Петров всегда поднимает еду с пола, если она упала, потому что он из поколения, которое не выбрасывает хлеб.

Я подумал, что он ведёт себя как человек, который знает что-то важное, но не хочет говорить, и что, может быть, он просто устал, или голоден, или поссорился с женой, и что не стоит принимать всё на свой счёт, и что я вообще слишком много думаю о чужом настроении, потому что у меня своего хватает.

— Если завтра соль исчезнет, мир рухнет, — сказал Петров вдруг, и я засмеялся, потому что шутка была старая, и я её слышал раз десять, и все засмеялись, и я засмеялся громче всех, потому что смеяться громче всех — это привычка, от которой я не мог избавиться, хотя пытался, и потому что мне казалось, что если я смеюсь громче всех, то я как будто контролирую ситуацию, а ситуация была странная.

Петров не засмеялся. Он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то не то, и я перестал смеяться, и почувствовал себя глупо, и подумал, что надо было промолчать, и что смех — это не всегда хорошая реакция, особенно когда человек говорит серьёзно.

Я вспомнил бабушку, которая говорила то же самое — про то, что за соль убивали, и я тогда закатывал глаза, и думал о планшете, и не слушал, и теперь мне стало стыдно, но стыдно было не за то, что не слушал, а за то, что вспомнил только сейчас, когда Петров сказал ту же фразу, и я не знал, почему он её сказал, и почему именно сейчас, и почему после даты 1648.

— Ты бы поехал, — сказал Петров, и посмотрел мне в глаза, и я не понял, шутит он или серьёзно, и не знал, что ответить, и не знал, что думать, и не знал, что день уже не идёт хорошо, и что что-то действительно не так, и что я узнаю это слишком поздно.

— Почему? — спросил я, и он помолчал, и сказал, что там что-то не так, и я засмеялся, потому что Петров всегда говорит, что что-то не так, и потому что он параноик, и потому что я не верю в заговоры, и в тайны, и в учредителей, которые пишут нам напрямую.

— Там что-то не так, — повторил он, и встал, и пошёл к себе, и яблоко так и осталось под батареей, и я подумал, что его съест мышь, или уборщица, или оно сгниёт, и что это тоже своего рода символ, но думать о символах — это не про логиста.

Я посмотрел на конверт, и дата 1648 смотрела на меня, и я не знал, что с ней делать, и не знал, ехать или не ехать, и не знал, что Петров прав, и что там действительно что-то не так, и что я узнаю это, когда будет уже поздно. Петров знал про бабушкин медальон.

Я решил поехать, хотя не понимал зачем, и открыл сайт, чтобы купить билет, и сайт завис, как всегда, и я подумал, что даже интернет не хочет, чтобы я куда-то ездил, и что лучше бы я остался дома, посмотрел сериал, заказал пиццу и забыл про эту экскурсию, про дату 1648, про слова Петрова и про бабушку, которую я вспомнил против воли.

Я думал: поехать или не поехать? Если поеду — потеряю день, потрачу деньги, которые и так в обрез, и получу неизвестно что. Если не поеду — буду потом всю жизнь жалеть, что не съездил, и это тоже потеря, только невидимая. Я подумал, что жизнь — это такие маленькие выборы, из которых потом складывается что-то большое, и я не знал, что выбрать, и нажал «оплатить», потому что так было проще, чем думать.

Сайт ожил, и я ввёл данные карты, и карта не прошла, и я попробовал другую, и она тоже не прошла, и я выругался, потому что денег на счету было мало, и я потратил их на подписки, на кофе, на всякую ерунду, и теперь билет на экскурсию в соляную шахту казался мне роскошью, которую я не мог себе позволить, и это было смешно, потому что билет стоил как два обеда в столовой, но столовая давала кашу, а экскурсия — неизвестно что.

Я позвонил в банк, и трубку взяла женщина с голосом, будто она жевала вату, и она сказала, что у меня заблокирована операция, и я спросил почему, и она сказала, что подозрительная активность, и я спросил, какая активность, если я просто покупаю билет, и она сказала, что не может объяснить, и что нужно приехать в отделение, и я подумал, что это заговор, и что банк не хочет, чтобы я ехал в шахту, и что это уже слишком.

Я вспомнил, как три года назад открыл счёт в этом банке, и менеджер сказал, что это надёжный банк, и я поверил, потому что мне было двадцать три, и я верил всему, и теперь сидел с заблокированной картой и думал, что надёжность — это тоже иллюзия, как изобилие, как соль, как всё, что кажется постоянным, пока не кончится.

Я поехал в отделение, хотя мог бы не ехать, и мог бы плюнуть на всё, и остаться дома, но что-то тянуло меня, как магнит, и я не понимал, что это, и не хотел понимать, потому что если начать понимать, то придётся признать, что я сошёл с ума, и что дата 1648 — это не опечатка, и что Петров знает что-то, чего не знаю я, и что бабушка была права, и что соль — это не просто соль.

В отделении была очередь, и я простоял в ней час, и думал о том, что жизнь — это очередь, и что я всю жизнь стою в какой-нибудь очереди, и что когда я умру, то тоже буду стоять в очереди, и что это смешно, и что надо бы написать об этом книгу, но я не писатель, а логист, и логисты пишут только накладные. Я задел плечом стойку с буклетами, и буклеты упали, и я присел собирать их, и порвал рукав, и подумал, что день идёт наперекосяк, и что мне нужно отдохнуть, и что, может быть, я заболел, и что температура у меня, и что поэтому всё кажется странным.

Женщина в окне сказала, что операция разблокирована, и я вышел на улицу, и купил билет через телефон, и билет пришёл на почту, и я открыл его, и там была дата, и время, и место сбора, и я подумал, что всё, теперь назад нельзя, и что я действительно еду, и что это не сон, и не галлюцинация, и не розыгрыш Петрова.

Я сел в кафе напротив, чтобы выпить кофе, и кофе был горячий, и я обжёгся, и выругался, и кофе пролился на стол, и я вытер его салфетками, и салфетки порвались, и я подумал, что день идёт наперекосяк, и что мне нужно отдохнуть, и что, может быть, я заболел, и что температура у меня, и что поэтому всё кажется странным.

Я открыл билет снова, чтобы перечитать, и тут увидел, что между страницами что-то лежит, и я вытащил это, и это был обломок рога — белый, гладкий, тёплый, и я посмотрел на него, и не понял, откуда он взялся, и не понял, почему он тёплый, и не вспомнил, что такой же обломок я нашёл в конверте из пролога, который выбросил, и о котором забыл.

Я выбросил такой же. Два дня назад.

Глава 2. "Три случая, когда соль была рядом"

Бабушка сунула мне в руки медальон, и я сунул его в карман, не глядя, потому что опаздывал на поезд, и телефон уже показывал время отправления, и я думал только о том, что если опоздаю, то билет сгорит, а билет стоил как половина моей стипендии.

— Носи его, Артёмка, — сказала бабушка, и голос у неё был хриплый, как будто она долго молчала, и я кивнул, и уже тянулся к двери, и она схватила меня за рукав, и рукав треснул, и я подумал, что это уже третья вещь за месяц, которую я порвал, и что мама будет ругаться.

Я обернулся, и бабушка смотрела на меня так, будто видела в последний раз, и я подумал, что она опять начинает про войну, и что мне некогда, и что поезд не ждёт, и что я потом приеду, и всё расскажу, и выслушаю, и она отпустила рукав, и я побежал по лестнице, и споткнулся на второй ступеньке, и чуть не упал, и медальон выскочил из кармана, и покатился вниз, и я не стал его подбирать, потому что времени не было, и подумал, что заберу потом, когда приеду в следующий раз.

Я вспомнил, как в детстве она показывала мне этот медальон, и как он был тёплый, и как пах лавандой, и как она говорила, что это семейная реликвия, и я тогда закатил глаза, и сказал, что реликвии — это для музеев, и она замолчала, и больше не показывала, и я подумал, что зря тогда так сказал, но было уже поздно, и поезд не ждёт.

Я добежал до вокзала, и поезд уже стоял, и я запрыгнул на подножку, и дверь закрылась у меня перед носом, и я остался на перроне, и телефон показывал, что билет сгорел, и я выругался, и сел на скамейку, и подумал, что день идёт наперекосяк, и что мне нужно вернуться к бабушке, и забрать медальон, и извиниться, и всё рассказать.

Я вернулся вечером, и бабушка спала, и я не стал её будить, и взял медальон с пола, и сунул в карман, и поехал домой, и забыл про него, потому что были дела, и кредит, и подписка, и новый айфон, и я не думал о медальоне, и не думал о бабушке, и не думал о том, что она хотела мне сказать.

Медальон нашёлся в кармане убитого стрельца.

*****

Проектор гудел, как трансформаторная будка, и на доске расплывалась карта соляных скважин XVI века, а я сидел на задней парте и пытался открыть банку энергетика, которая не открывалась, потому что язычок оторвался, и я ковырял его ногтем, и думал о том, что даже банка меня не уважает.

— Соляной бунт 1648 года, — говорил профессор, и указка стучала по карте, и я мельком взглянул на неё, и увидел россыпь точек вдоль Камы, и одна из них была обведена красным кружком, и подпись рядом гласила «Солеварня Ф.», и я подумал, что это забавное совпадение, потому что Ф — это первая буква фамилии Фролова, который сидел через два ряда от меня и храпел, и я не знал, что через три года я сам нарисую точно такую же карту, и что красная точка будет моей.

Аудитория спала, и я спал бы тоже, если бы не банка, которая наконец открылась, и энергетик выплеснулся мне на джинсы, и я выругался, и полез за салфетками, и салфетки кончились, и я вытер джинсы конспектом, и конспект промок, и теперь на нём было пятно в форме Камы, и это было иронично, потому что Кама — это река, и река — это вода, и вода — это то, чем я облился, и я подумал, что символы преследуют меня даже в университете.

Я вспомнил, как в школе учитель географии показывал нам карту Урала, и я не слушал, и получил двойку, и мама ругалась, и я обещал исправиться, и не исправился, и теперь сидел в университете и снова не слушал, и снова смотрел на карту, и снова не запоминал, и подумал, что, наверное, это мой талант — не запоминать то, что потом спасёт мне жизнь.

— Соль — это не товар, это власть, — сказал профессор, и я поднял голову, потому что интонация изменилась, и он говорил тише, и смотрел не на аудиторию, а на карту, и его палец остановился на красной точке, и он сказал: «Вот здесь, на этой скважине, один солевар решил, что он умнее всех, и пробурил глубже, чем нужно, и что из этого вышло — вы узнаете на следующей лекции».

Я подумал, что это звучит как начало плохого анекдота, и что солевар, который бурил глубже, чем нужно, — это, наверное, метафора, и что я не понимаю метафор, потому что я логист, а не филолог, и что мне нужно допить энергетик, и что джинсы всё ещё мокрые, и что день идёт наперекосяк, хотя утро только началось.

Экзамен я сдавал через неделю, и выучил только то, что Соляной бунт был в 1648 году, и что народ восстал из-за налога, и что Морозов сбежал, и что Плещеева убили, и этого хватило на четвёрку, и я вышел из аудитории, и забыл про соль, и про карту, и про красную точку, и про солевара, который бурил глубже, чем нужно, и думал только о том, что в столовой сегодня дают пельмени, и что пельмени — это лучше, чем каша, и что жизнь налаживается.

Я вспомнил карту через пять лет, когда стоял в варнице по колено в рассоле, и Фрол показал мне точно такую же карту, и красная точка была на том же месте, и я понял, что профессор знал, и что я не слушал, и что соль действительно не прощает.

Но это потом, а сейчас я шёл в столовую, и думал о пельменях, и не знал, что профессор смотрит мне в спину, и не знал, что он потомок стрельца, которого я спасу, и не знал, что карта скважин — это не учебный материал, а предупреждение.

Профессор сказал: «Соль не прощает гордыни».

*****

Кондиционер в конференц-зале сломался, и было душно, как в парилке, и я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и тут же оторвал её, и пуговица покатилась по столу, и остановилась у тарелки с оливье, и я подумал, что даже пуговицы меня предают.

Корпоратив был скучный, как все корпоративы, и директор говорил про успехи, и про то, что мы отгрузили рекордное количество соли, и про то, что в следующем году будет ещё больше, и все хлопали, и я хлопал тоже, и думал о том, что успехи — это когда ты отправляешь двадцать тонн соли, и не думаешь о ней, и что это и есть изобилие, и что я его заслужил, потому что три года не опаздывал, если не считать сегодня, когда я опоздал на пятнадцать минут, потому что искал вторую пуговицу.

Петров сидел через два стола, и он не ел, и не пил, и смотрел в одну точку, и это было странно, потому что Петров всегда ест, и всегда пьёт, и всегда смеётся громче всех, и я подумал, что он, наверное, заболел, или поссорился с женой, или что-то узнал, и что-то скрывает, и что не стоит лезть, потому что у меня своих проблем хватает.

Я вспомнил, как в прошлом году на корпоративе Петров напился, и рассказал, что он раньше был геологом, и что он ушёл из геологии, потому что там скучно, и что он нашёл кое-что в подземных пластах, и что это кое-что изменило его жизнь, и я тогда не слушал, потому что Петров всегда рассказывает что-то странное, когда напьётся, и я подумал, что это просто пьяные байки, и что геология — это скучно, и что я не хочу слушать про подземные пласты, и что мне нужно допить пиво, и что пиво тёплое, и что кондиционер точно сломался.

— Если завтра соль исчезнет, мир рухнет, — сказал Петров вдруг, и встал, и все обернулись, и он посмотрел на меня, и я засмеялся, потому что шутка была старая, и я её слышал раз десять, и все засмеялись, и я засмеялся громче всех, потому что смеяться громче всех — это привычка, от которой я не мог избавиться, хотя пытался, и потому что мне казалось, что если я смеюсь громче всех, то я как будто контролирую ситуацию, а ситуация была странная.

Петров не засмеялся. Он подошёл ко мне, и сел рядом, и положил руку мне на плечо, и рука у него была холодная, и я подумал, что он, наверное, заболел, и что у него температура, и что ему нужно к врачу, и что не стоит принимать всё на свой счёт, и что я вообще слишком много думаю о чужом настроении.

— Ты бы поехал на эту экскурсию, — сказал он тихо, и посмотрел мне в глаза, и я не понял, шутит он или серьёзно, и не знал, что ответить, и не знал, что думать, и не знал, что день уже не идёт хорошо, и что что-то действительно не так, и что я узнаю это слишком поздно.

— Почему? — спросил я, и он помолчал, и сказал, что там что-то не так, и я засмеялся, потому что Петров всегда говорит, что что-то не так, и потому что он параноик, и потому что я не верю в заговоры, и в тайны, и в учредителей, которые пишут нам напрямую, и потому что мне нужно допить пиво, и что пиво тёплое, и что кондиционер точно сломался.

— Там что-то ждёт тебя, — сказал он, и встал, и пошёл к выходу, и я подумал, что он, наверное, устал, и что ему нужно домой, и что я потом позвоню ему, и спрошу, что случилось, и что всё нормально, и что он просто устал, и что не стоит принимать всё на свой счёт.

Я допил пиво, и оно было тёплое, и я выругался, и поставил бутылку на стол, и бутылка качнулась, и упала, и разбилась, и осколки полетели во все стороны, и один попал мне в руку, и я выругался громче, и все обернулись, и я подумал, что день идёт наперекосяк, и что мне нужно домой, и что нужно поспать, и что завтра будет лучше, и что это всё ерунда, и что Петров просто устал, и что не стоит принимать всё на свой счёт.

Я поехал домой, и лёг спать, и не думал про Петрова, и не думал про экскурсию, и не думал про соль, и думал только о том, что нужно купить новый айфон, и что кредит не ждёт, и что жизнь — это такая штука, где ты всегда думаешь о ерунде, и не думаешь о важном.

На следующий день Петров не пришёл на работу.

Глава 3. "Экскурсия в прошлое"

Письмо пришло в понедельник, и я открыл его на кухне, стоя босиком на холодном кафеле, потому что тапочки я наступил ночью, и подошва отклеилась, и я подумал, что даже тапочки меня предают, и что нужно купить новые, но денег нет, и кредит не ждёт.

Конверт был плотный, кремовый, с моим именем, написанным от руки красивым почерком, с наклоном вправо, и я подумал, что это либо спам, либо неприятности, и что в моём мире конверты без обратного адреса — это всегда неприятности, и что лучше бы я не открывал, и что любопытство — это плохая привычка, особенно для логиста, который привык к цифрам, а не к тайнам.

Я вскрыл конверт ножницами, и ножницы соскользнули, и порезали мне палец, и кровь капнула на бумагу, и оставила бурое пятно, и я выругался, и подумал, что день идёт наперекосяк, и что мне нужно купить новые ножницы, и что старые уже тупые, и что всё в этой жизни тупое, включая меня самого.

Внутри было приглашение на экскурсию в соляную шахту, и я прочитал его дважды, потому что не понял, кто его прислал, и почему мне, и почему именно в шахту, а не в музей или на выставку, и почему на конверте стоял логотип нашей компании, который я почему-то никогда раньше не замечал, хотя работаю здесь три года, и что это странно, и что странности в моей жизни случаются слишком часто, чтобы быть случайностью.

Я посмотрел на почерк, и он был красивый, с наклоном вправо, и я подумал, что это почерк старого человека, который учился писать в школе с чернильницей, и что таких людей сейчас мало, и что, наверное, это кто-то из учредителей, и что учредители у нас странные, и что я вообще не понимаю, зачем мне эта экскурсия, и что соль — это просто соль, и что в шахту можно съездить и так, без приглашений, как нормальные люди.

Я вспомнил, как в детстве бабушка показывала мне старые письма, и как почерк у неё был такой же — с наклоном вправо, и как она говорила, что так писали купцы, и что купцы были хитрые, и что им нельзя верить, и я тогда закатил глаза, и сказал, что купцы давно умерли, и она замолчала, и больше не показывала письма, и я подумал, что зря тогда так сказал, но было уже поздно, и бабушки больше не было.

Я положил письмо на стол, и оно лежало там, и смотрело на меня, и я не знал, что с ним делать, и не знал, ехать или не ехать, и не знал, что Петров был прав, и что там действительно что-то не так, и что я узнаю это, когда будет уже поздно, и что жизнь — это такие маленькие выборы, из которых потом складывается что-то большое, и я не знал, что выбрать, и нажал «согласен», потому что так было проще, чем думать.

Я позвонил на работу, и сказал, что беру отгул, и начальник спросил почему, и я сказал, что по личным обстоятельствам, и он спросил, по каким, и я сказал, что не могу объяснить, и он вздохнул, и сказал, что ладно, и я подумал, что это всё ерунда, и что я просто хочу съездить, и сделать фотографии, и выложить в сторис, и получить лайки, и что это не опасно, и что не о чем переживать.

Я собрал рюкзак, и положил туда телефон, и зарядку, и бутылку воды, и бутерброд, и подумал, что я как школьник на экскурсию, и что это смешно, и что мне двадцать шесть лет, и что я должен вести себя серьёзно, и что серьёзность — это когда ты платишь кредит, и ходишь на работу, и не ездишь в соляные шахты по приглашениям без обратного адреса.

Я сел в машину, и завёл двигатель, и поехал, и радио играло, и я думал о том, что нужно купить новые тапочки, и что кредит не ждёт, и что жизнь — это такая штука, где ты всегда думаешь о ерунде, и не думаешь о важном, и что, наверное, это и есть изобилие, и что я его не заслужил, и что мне нужно быть благодарным, и что я неблагодарный, и что всё плохо.

Я приехал к шахте, и вышел из машины, и увидел толпу людей, и они все стояли с телефонами, и делали селфи, и я подумал, что это как на концерт, и что соль — это новая рок-звезда, и что это смешно, и что мне нужно сделать селфи, и выложить в сторис, и получить лайки, и что это не опасно, и что не о чем переживать.

Я достал телефон, и открыл письмо, чтобы перечитать, и тут увидел, что между страницами что-то лежит, и я вытащил это, и это была карта, и я развернул её, и увидел россыпь точек вдоль Камы, и одна из них была обведена красным кружком, и подпись рядом гласила «Солеварня Ф.», и я подумал, что это забавное совпадение, потому что Ф — это первая буква моей фамилии, и что это, наверное, просто совпадение, и что совпадения случаются, и что не о чем переживать.

Карта была нарисована моей рукой.

*****

Лифт-клеть дребезжал, как старая стиралка у соседей снизу, и трос скрипел так, что я невольно вцепился в поручень, и поручень оказался липкий, и я подумал, что это, наверное, от чьих-то потных рук, и что шахта — это не место для чистюль, и что мне вообще-то страшно, хотя я старался не признаваться в этом даже себе.

— Глубина сорок метров, — сказала экскурсовод, девушка лет тридцати, с хвостом и в каске, которая сидела на ней криво, и я посмотрел на неё, и подумал, что она похожа на мою бывшую, Ленку, которая тоже носила хвост, и тоже говорила таким же голосом, будто читала выученный текст, и что это, наверное, профессиональное, и что все экскурсоводы такие.

— А глубже можно? — спросил какой-то мужик в спортивной шапке, и все засмеялись, и я засмеялся тоже, потому что мужик был смешной, и потому что смеяться в таких ситуациях — это нормально, и потому что если не смеяться, то придётся признать, что нам всем немного не по себе, и что мы сидим в железной клетке, которая болтается на тросе, и которая может оборваться в любую секунду, и что это, вообще-то, не очень весело.

Я достал телефон, и включил камеру, и навёл на себя, и попробовал улыбнуться, и улыбка получилась кривая, как у идиота, и я подумал, что в сторис это смотреть будет странно, и что лучше снять шахту, и что шахта — это интереснее, и что соль — это, наверное, тоже интересно, если снять красиво, и что нужно найти хороший ракурс, и что я, наверное, блогер, только без блога, и что это грустно.

— Тут, на этом ярусе, в XVII веке работали солевары, — продолжала экскурсовод, и я не слушал, потому что искал ракурс, и потому что свет был плохой, и потому что телефон глючил, как всегда, и потому что мне нужно было снять сторис, пока мы не уехали дальше, и потому что я вообще-то не понимал, зачем я сюда приехал, и что мне тут делать, и что, наверное, это была плохая идея.

Я вспомнил, как в детстве мы с пацанами спускались в подвал нашей пятиэтажки, и там было темно, и пахло сыростью, и мы боялись, но делали вид, что не боимся, и что это приключение, и что мы герои, и что нам не страшно, и что это было лет двадцать назад, и что с тех пор я не спускался ни в какие подвалы, и что, наверное, зря, и что жизнь — это такие штуки, которые ты потом жалеешь, что не сделал, или наоборот.

— Внимание, следующий ярус, — сказала экскурсовод, и лифт дёрнулся, и я чуть не выронил телефон, и телефон качнулся в руке, и я схватил его второй рукой, и сердце колотилось, и я подумал, что это, наверное, не очень героично, и что блогер из меня никакой, и что нужно держать себя в руках, и что я взрослый мужик, и что мне двадцать шесть, и что я не должен бояться лифта, даже если он скрипит, как чёрт знает что.

Мы остановились, и я вышел, и подошёл к стене, и потрогал её, и стена была мокрая, и пахла чем-то солёным, и я подумал, что это, наверное, и есть соль, и что она везде, и что она в стенах, и в воздухе, и во мне, наверное, тоже, и что это странно, и что я никогда не думал о соли так, и что, наверное, зря.

— Тут, говорят, привидения водятся, — сказал мужик в спортивной шапке, и все засмеялись, и я засмеялся тоже, и подумал, что мужик, наверное, шутит, и что привидения — это ерунда, и что я в них не верю, и что мне вообще-то всё равно, есть они или нет, и что я пришёл сюда не за привидениями, а за сторис, и что это важнее.

Я достал телефон, и навёл на стену, и нажал запись, и телефон завибрировал, и я подумал, что это, наверное, уведомление, и что нужно проверить, и что, может быть, это сообщение от Ленки, и что Ленка, наверное, написала, и что нужно ответить, и что я отвлекаюсь, и что нужно снять сторис, и что я не могу сосредоточиться, и что это плохо.

Я посмотрел на экран, и уведомления не было, и телефон просто вибрировал, и я подумал, что это, наверное, глюк, и что телефон старый, и что нужно купить новый, и что айфон — это мечта, и что кредит не ждёт, и что жизнь — это такая штука, где ты всегда хочешь что-то купить, и никогда не можешь, и что это, наверное, и есть изобилие, и что я его не заслужил.

Телефон выскользнул из рук.

*****

Телефон полетел вниз, и я даже не подумал — просто рванулся за ним, как дурак, как идиот, как человек, который за три года ни разу не задумался, что некоторые вещи дороже айфона, и что телефон — это не сердце, и что его можно купить новый, а вот себя — нет.

Я прыгнул, и нога соскользнула с мокрого камня, и я полетел вниз, и воздух свистел в ушах, и я подумал, что это, наверное, и есть та самая секунда, когда жизнь проносится перед глазами, только у меня не проносилась, потому что там не было ничего, кроме накладных, кофе и кредита, и что это, вообще-то, грустно, и что я зря не путешествовал, и не любил, и не жил, а только отправлял двадцать тонн соли в Казань и не думал о ней.

Я ударился, и боль была такая, что я даже не закричал, потому что кричать было нечем, и воздух вышел из лёгких, и темнота накрыла, как одеяло, тяжёлое и солёное, и я подумал, что это, наверное, смерть, и что смерть пахнет солью, и что это иронично, и что я всю жизнь работал с солью, и вот она меня и забрала, и что это, наверное, справедливо, и что бабушка была права, и что соль — это не просто соль, и что я понял это слишком поздно.

Я вспомнил, как в детстве упал с велосипеда, и разбил коленку, и плакал, и мама несла меня на руках, и пахло зелёнке, и было тепло, и я подумал, что сейчас тоже тепло, только не мамиными руками, а чем-то другим, и что это странно, и что, наверное, это галлюцинации, и что мозг так прощается, и что это, наверное, нормально, и что не о чем переживать.

Я лежал, и темнота была густая, как мёд, и я не мог пошевелиться, и не мог вдохнуть, и подумал, что это, наверное, конец, и что жаль, что я не выложил сторис, и что сторис — это единственное, что осталось бы от меня, и что это печально, и что я прожил жизнь ради лайков, и не получил ни одного, и что это, наверное, и есть справедливость.

Я почувствовал, как что-то тёплое пульсирует в кармане, и подумал, что это, наверное, телефон, и что он ещё работает, и что это хорошо, и что, может быть, кто-то увидит мои фото, и поставит лайк, и что это, наверное, всё, что мне нужно, и что я не требую многого.

Я попробовал открыть глаза, и не смог, и попробовал закричать, и не смог, и подумал, что это, наверное, паралич, и что я теперь овощ, и что овощ — это тоже жизнь, и что, наверное, можно жить и так, и что главное — дышать, и что я дышу, и что это уже хорошо.

Я услышал голос, и он был далеко, и говорил на каком-то странном языке, и я подумал, что это, наверное, ангел, и что ангелы говорят на латыни, и что я не учил латынь, и что это плохо, и что я опять не подготовился, и что я всегда не готов, и что это, наверное, мой главный недостаток.

Голос приблизился, и я понял слова, и это был не ангел, и не латынь, и это был русский, но не мой русский, а какой-то другой, с другими словами, и с другой интонацией, и я подумал, что это, наверное, сон, и что я в больнице, и что мне дали какие-то лекарства, и что от них бывают галлюцинации, и что это нормально, и что не о чем переживать.

Голос сказал: «Эй, ты живой там?» — и я хотел ответить, что да, живой, и что я Артём, и что я логист, и что я отправлял соль, и что я дурак, и что я прыгнул за телефоном, и что теперь вот лежу, и что мне больно, и что помогите, но не смог, и только подумал, что голос странный, и что он говорит, как в фильме про Древнюю Русь, и что это, наверное, бред, и что бред — это тоже симптом, и что нужно сказать врачу, когда очнусь.

Я открыл глаза, и увидел лицо, и лицо было бородатое, и грязное, и смотрело на меня с таким выражением, будто я был не человеком, а находкой, и я подумал, что это, наверное, спасатель, и что спасатели сейчас такие, и что времена меняются, и что это хорошо.

Мужик сказал: «Ты кто такой будешь?» — и я хотел ответить, что я Артём, и что я логист, и что я из Москвы, и что у меня кредит, и что помогите мне встать, но язык не слушался, и я только мычал, и подумал, что это, наверное, шок, и что от шока бывает афазия, и что я читал про это в Википедии, и что это временно, и что не о чем переживать.

Мужик посмотрел на меня, и потом на мой карман, и вытащил оттуда обломок рога, и рог светился, и я подумал, что это, наверное, фонарик, и что у меня в кармане фонарик, и что я не помню, чтобы клал его, и что это странно, и что, наверное, это бабушкин медальон, и что я его нашёл, и что это хорошо, и что бабушка бы гордилась, и что я наконец-то сделал что-то правильно.

Мужик сказал: «Это что за диво?» — и я подумал, что он говорит, как в фильме, и что это всё-таки бред, и что бред бывает разный, и что мой бред — с историческим уклоном, и что это, наверное, потому что я смотрел много сериалов, и что это вредно, и что нужно читать книги, и что я прочту, когда очнусь, и что не о чем переживать.

Я посмотрел на мужика, и увидел, что он одет в какую-то странную одежду, и что это не форма спасателя, и что это, наверное, костюм, и что, может быть, это тематическая экскурсия, и что я упал, и меня нашли актёры, и что это приключение, и что это круто, и что я расскажу в сторис, и что мне поставят лайки, и что жизнь налаживается.

Мужик повертел рог в руках, и рог перестал светиться, и я подумал, что это, наверное, батарейка села, и что нужно купить новые, и что я опять трачу деньги на ерунду, и что кредит не ждёт, и что жизнь — это такая штука, где ты всегда думаешь о ерунде, и не думаешь о важном.

Мужик посмотрел на меня, и сказал: «Ты, часом, не мёртвый ли?» — и я хотел ответить, что нет, живой, и что я просто упал, и что помогите мне встать, и что мне нужно в больницу, и что у меня, наверное, сотрясение, и что нужно сделать КТ, и что КТ — это дорого, и что кредит не ждёт, но не смог, и только мычал, и подумал, что мужик странный, и что он, наверное, актёр, и что он играет, и что это часть экскурсии, и что это круто, и что я напишу отзыв, и что мне поставят лайки.

Мужик поднял меня, и я был тяжёлый, и он крякнул, и я подумал, что он, наверное, не очень сильный актёр, и что нужно набрать массу, и что я тоже не в форме, и что нужно записаться в зал, и что я запишусь, когда вернусь, и что не о чем переживать.

Он понёс меня, и я увидел небо, и небо было другое, и я подумал, что это, наверное, от сотрясения, и что от сотрясения бывает двоение в глазах, и что это временно, и что не о чем переживать, и что я скоро поправлюсь, и что всё будет хорошо, и что кредит не ждёт, но я успею.

Мы шли, и я увидел деревянные строения, и я подумал, что это, наверное, декорации, и что это круто, и что я не знал, что тут есть такая экскурсия, и что нужно написать в отзыве, и что мне поставят лайки, и что жизнь налаживается, и что всё хорошо, и что не о чем переживать.

Мужик донёс меня до какого-то сарая, и положил на сено, и сено кололось, и я подумал, что это, наверное, не очень гигиенично, и что нужно пожаловаться администратору, и что сено — это не для людей, и что люди спят на кроватях, и что я дома расскажу, и что мне поставят лайки, и что жизнь налаживается.

Мужик сказал: «Лежи тут, а я за Фролом сбегаю», и я подумал, что Фрол — это, наверное, врач, и что врач с таким именем — это экзотика, и что это круто, и что я расскажу в сторис, и что мне поставят лайки, и что жизнь налаживается, и что всё хорошо, и что не о чем переживать.

Он ушёл, и я остался один, и посмотрел на потолок, и потолок был деревянный, и я подумал, что это, наверное, настоящая деревня, и что это круто, и что это аутентично, и что я расскажу в сторис, и что мне поставят лайки, и что жизнь налаживается, и что всё хорошо, и что не о чем переживать.

Я закрыл глаза, и подумал, что нужно поспать, и что сон — это лучшее лекарство, и что я посплю, и проснусь, и всё будет хорошо, и что кредит не ждёт, но я успею, и что жизнь налаживается, и что всё хорошо, и что не о чем переживать.

Я уснул, и мне приснилось, что я отправляю двадцать тонн соли в Казань, и что соль была для меня фоном, и что я был человеком из изобилия, и что я не знал этого, и что изобилие — оно как соль, и что ты его не замечаешь, пока оно не кончится, и что у меня оно кончилось, и что теперь я это знаю, и что это, наверное, и есть мудрость, и что мудрость — это когда ты понимаешь, что поздно, и что не о чем переживать.

Я проснулся, и увидел мужика, и мужик был другой, и старый, и бородатый, и смотрел на меня так, будто я был не человеком, а загадкой, и я подумал, что это, наверное, Фрол, и что Фрол — это врач, и что врач с таким именем — это экзотика, и что это круто, и что я расскажу в сторис, и что мне поставят лайки, и что жизнь налаживается, и что всё хорошо, и что не о чем переживать.

Мужик сказал: «Ты кто такой будешь, и откуда взялся?» — и я хотел ответить, что я Артём, и что я логист, и что я из Москвы, и что я упал, и что помогите мне, и что мне нужно в больницу, и что у меня, наверное, сотрясение, и что нужно сделать КТ, и что КТ — это дорого, и что кредит не ждёт, но язык не слушался, и я только мычал, и подумал, что это, наверное, шок, и что от шока бывает афазия, и что я читал про это в Википедии, и что это временно, и что не о чем переживать.

Мужик посмотрел на меня, и потом на обломок рога, который лежал рядом, и рог не светился, и я подумал, что батарейка точно села, и что нужно купить новые, и что я опять трачу деньги на ерунду, и что кредит не ждёт, и что жизнь — это такая штука, где ты всегда думаешь о ерунде, и не думаешь о важном.

Мужик сказал: «Фрол, посмотри, что я нашёл», и я подумал, что он говорит с кем-то ещё, и что, наверное, это другой актёр, и что это круто, и что это часть экскурсии, и что я расскажу в сторис, и что мне поставят лайки, и что жизнь налаживается, и что всё хорошо, и что не о чем переживать.

Я посмотрел на дверь, и в дверь вошёл ещё один мужик, и он был ещё старее, и ещё бородатее, и смотрел на меня так, будто я был не человеком, а чудом, и я подумал, что это, наверное, и есть Фрол, и что Фрол — это врач, и что врач с таким именем — это экзотика, и что это круто, и что я расскажу в сторис, и что мне поставят лайки, и что жизнь налаживается, и что всё хорошо, и что не о чем переживать.

Фрол подошёл ко мне, и посмотрел на обломок рога, и потом на меня, и сказал: «Это что за диво такое?» — и я хотел ответить, что это, наверное, фонарик, и что у меня в кармане фонарик, и что я не помню, чтобы клал его, и что это странно, и что, наверное, это бабушкин медальон, и что я его нашёл, и что это хорошо, и что бабушка бы гордилась, и что я наконец-то сделал что-то правильно, но язык не слушался, и я только мычал, и подумал, что это, наверное, шок, и что от шока бывает афазия, и что я читал про это в Википедии, и что это временно, и что не о чем переживать.

Фрол взял обломок рога, и повертел его в руках, и рог был тёплый, и я подумал, что это, наверное, от батарейки, и что батарейка ещё работает, и что это хорошо, и что не нужно покупать новые, и что я сэкономлю, и что кредит не ждёт, но я успею, и что жизнь налаживается, и что всё хорошо, и что не о чем переживать.

Фрол посмотрел на меня, и сказал: «Ты, часом, не с того света ли?» — и я хотел ответить, что нет, я с этого, и что я просто упал, и что помогите мне, и что мне нужно в больницу, и что у меня, наверное, сотрясение, и что нужно сделать КТ, и что КТ — это дорого, и что кредит не ждёт, но язык не слушался, и я только мычал, и подумал, что это, наверное, шок, и что от шока бывает афазия, и что я читал про это в Википедии, и что это временно, и что не о чем переживать.

Фрол положил обломок рога мне на грудь, и рог был тёплый, и я подумал, что это, наверное, грелка, и что это хорошо, и что мне тепло, и что я посплю, и проснусь, и всё будет хорошо, и что кредит не ждёт, но я успею, и что жизнь налаживается, и что всё хорошо, и что не о чем переживать.

Я закрыл глаза, и подумал, что это, наверное, лучшая экскурсия в моей жизни, и что я расскажу в сторис, и что мне поставят лайки, и что жизнь налаживается, и что всё хорошо, и что не о чем переживать, и что я счастлив, и что это, наверное, и есть счастье, и что счастье — это когда тебе тепло, и когда рядом люди, и когда не нужно думать о кредите, и что я счастлив, и что это, наверное, и есть жизнь, и что жизнь — это такая штука, где ты всегда думаешь о ерунде, и не думаешь о важном, и что я наконец-то понял, и что это, наверное, и есть мудрость, и что мудрость — это когда ты понимаешь, что поздно, и что не о чем переживать.

Я уснул, и мне приснилось, что я отправляю двадцать тонн соли в Казань, и что соль была для меня фоном, и что я был человеком из изобилия, и что я не знал этого, и что изобилие — оно как соль, и что ты его не замечаешь, пока оно не кончится, и что у меня оно кончилось, и что теперь я это знаю, и что это, наверное, и есть мудрость, и что мудрость — это когда ты понимаешь, что поздно, и что не о чем переживать.

Фрол посмотрел на обломок рога и сказал: «Таких, как ты, я уже видел».

Глава 4. "Падение в бездну"

Сено кололо спину, как тысяча иголок, и я открыл глаза, и увидел потолок — деревянный, копчёный, с паутиной в углу, и подумал, что это, типа, очень аутентично, и что декораторы постарались, и что мне надо будет отметить их в сторис, если сторис вообще будут, и если телефон включится.

Я попробовал сесть, и голова закружилась, как на карусели в парке Горького, куда меня таскала мама в детстве, и я схватился за стенку, и стенка оказалась шершавой, и заноза впивается в ладонь, и я выдернул её, и она была длинная, и тёмная, и настоящая, и я подумал, что вот это уже перебор, и что занозы в декорациях — это, вообще-то, нарушение техники безопасности, и что я пожалуюсь администратору, и что мне положена компенсация, и что кредит не ждёт.

На лавке, в углу, сидел Фрол — тот самый бородатый мужик, что нашёл меня в шахте, и варил в горшке какую-то траву, и трава пахла горько, как микстура, которую мне давала бабушка, когда я болел ангиной, и запах этот ударил в нос, и я чихнул, и Фрол посмотрел на меня, и не сказал ни слова, и только подбросил в горшок ещё щепотку, и я подумал, что это, наверное, такой метод — молчание, и что он, типа, играет загадочного старца, и что это, вообще-то, клише, и что в Голливуде за такое сценариста увольняют.

— Э-э-э, — сказал я, и голос был хриплый, как будто я неделю курил, хотя не курю, и я откашлялся, и попробовал снова, — мужик, ты кто вообще? И где я? И это что, съёмочная площадка?

Фрол посмотрел на меня, и посмотрел так, будто я был не я, а кто-то другой, кого он давно знает, и кого потерял, и я подумал, что это, типа, хорошая актёрская игра, и что мужик, наверное, в театре служил, и что у него, наверное, есть награды, и что он, наверное, обижается, что его тут, в глуши, забыли.

— Ты в варнице, — сказал он наконец, и голос у него был низкий, как у Тихонова в «Семнадцати мгновениях», и я подумал, что он, типа, цитирует, и что это, вообще-то, мило, и что старшее поколение тоже умеет шутить.

— В какой ещё варнице? — спросил я, и сел, и голова закружилась снова, и я ухватился за лавку, и лавка скрипнула, и я подумал, что декорации, конечно, качественные, и что бюджет, наверное, был приличный, и что, наверное, это какой-то исторический сериал, и что я, типа, попал в массовку, и что мне, наверное, заплатят, и что это, вообще-то, неплохо, и что кредит не ждёт, но деньги не пахнут.

Я вспомнил, как падал, и как рог светился, и как это, вообще-то, невозможно, и что рога не светятся, и что это, наверное, был фонарик, и что я, наверное, принял фонарик за рог, и что это, вообще-то, смешно, и что я, наверное, выглядел как дурак, и что мне, наверное, стыдно, и что я, наверное, никогда не расскажу об этом Ленке, и что Ленка, наверное, будет смеяться, и что это, вообще-то, обидно.

— А я, — сказал я, и заикнулся, и откашлялся, — я, типа, упал, да? В шахте? И вы меня вытащили? Спасибо, конечно, но мне надо в больницу, и вообще, у меня, наверное, сотрясение, и мне нужно КТ, и это, типа, дорого, и кредит не ждёт.

Фрол посмотрел на меня, и нахмурился, и подбросил в горшок ещё щепотку, и трава зашипела, и запах стал ещё горьче, и я чихнул снова, и подумал, что это, типа, уже перебор, и что у меня, наверное, аллергия, и что мне, наверное, нужен антигистамин, и что зиртек, наверное, был бы кстати, и что я, наверное, куплю, когда вернусь, и что я, наверное, вернусь, и что это, наверное, скоро.

За стеной кто-то говорил, и голос был странный, с таким выговором, какого я не слышал ни в одном фильме, и я подумал, что это, типа, очень круто, и что лингвист постарался, и что, наверное, это какой-то древнерусский диалект, и что я, наверное, слышал про это в университете, и что я, наверное, не слушал, и что это, наверное, моя проблема, и что я, наверное, всегда не слушаю, и что это, наверное, нехорошо.

— Слушай, дядя, — сказал я, и попробовал встать, и ноги зашатались, как у новорождённого жеребёнка, и я сел обратно, и подумал, что это, типа, уже не смешно, и что мне, наверное, правда нужна скорая, и что я, наверное, позвоню, и что телефон, наверное, в кармане, и что я, наверное, сейчас проверю.

Я полез в карман, и карман был пустой, и я полез в другой, и другой тоже пустой, и я подумал, что, типа, воришки тут работают, и что это, вообще-то, неприлично, и что я, наверное, пожалуюсь, и что мне, наверное, вернут телефон, и что в телефоне, наверное, все мои контакты, и что Ленка, наверное, будет волноваться, и что я, наверное, должен ей позвонить, и что я, наверное, сейчас найду телефон, и что всё, наверное, будет хорошо.

Фрол посмотрел на меня, и сказал: «Телефона у тебя нету, и не будет», и я подумал, что это, типа, очень убедительная игра, и что мужик, наверное, действительно в театре служил, и что у него, наверное, есть призы, и что он, наверное, обижается, что его тут забыли, и что я, наверное, извинюсь, когда вернусь в Москву, и что я, наверное, напишу отзыв, и что отзыв, наверное, будет хороший, и что мне, наверное, поставят лайки.

— А где мой рюкзак? — спросил я, и голос был уже не такой хриплый, и я подумал, что, наверное, выздоравливаю, и что это, наверное, хорошо, и что я, наверное, скоро пойду, и что я, наверное, найду рюкзак, и что в рюкзаке, наверное, есть зарядка, и что я, наверное, заряжу телефон, и что я, наверное, выложу сторис, и что мне, наверное, поставят лайки, и что жизнь, наверное, налаживается.

Фрол посмотрел на меня, и в его глазах было что-то странное, как будто он видел во мне кого-то другого, кого он любил, и кого потерял, и я подумал, что это, типа, очень трогательно, и что мужик, наверное, играет роль отца, и что у него, наверное, был сын, и что сын, наверное, погиб, и что это, наверное, его способ пережить горе, и что я, наверное, не буду возражать, и что я, наверное, побуду его сыном, пока не вернусь в Москву, и что это, наверное, нормально, и что всем, наверное, нужна ролевая терапия.

— Рог, — сказал Фрол вдруг, и посмотрел на меня, и в его глазах было что-то ещё, кроме горя, и это что-то было похоже на страх, и я подумал, что это, типа, очень крутая игра, и что мужик, наверное, действительно мастер, и что ему, наверное, пора в большое кино, и что я, наверное, порекомендую его своему другу, который снимает короткометражки, и что друг, наверное, оценит, и что всё, наверное, будет хорошо.

— Какой рог? — спросил я, и Фрол посмотрел на меня, и сказал: «Тот, что светился, когда ты упал», и я подумал, что это, типа, уже перебор, и что рога не светятся, и что это, наверное, был фонарик, и что я, наверное, объясню ему, и что он, наверное, поймёт, и что всё, наверное, будет хорошо.

— Это был фонарик, — сказал я, и Фрол посмотрел на меня, и покачал головой, и сказал: «Фонарики не светятся так, парень», и я подумал, что он, типа, не понимает, и что я, наверное, объясню, и что он, наверное, поймёт, и что всё, наверное, будет хорошо.

Фрол встал, и подошёл ко мне, и положил руку мне на плечо, и рука у него была тяжёлая, и мозолистая, и настоящая, и я подумал, что это, типа, очень убедительно, и что гримёр постарался, и что мне, наверное, надо будет отметить его в сторис, и что мне, наверное, поставят лайки, и что жизнь, наверное, налаживается.

— Ты не первый, — сказал Фрол тихо, и посмотрел мне в глаза, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и я подумал, что это, типа, очень крутая сцена, и что сценарист, наверное, постарался, и что мне, наверное, надо будет узнать его имя, и что я, наверное, порекомендую его своему другу, и что друг, наверное, оценит, и что всё, наверное, будет хорошо.

Фрол сказал: «Ты не первый, кто упал сюда».

*****

Дверь сарая скрипнула, как в «Иване Васильевиче», и свет ударил в глаза, и я зажмурился, и подумал, что, типа, прожекторы поставили нормально, и что, наверное, бюджет у сериала приличный, и что мне, наверное, надо будет узнать, кто режиссёр, и что я, наверное, порекомендую его своему другу, который снимает короткометражки, и что друг, наверное, оценит.

Фрол шёл впереди, и шёл он странно — не как актёр, а как мужик, который всю жизнь так ходил, и спина у него была сутулая, и плечи широкие, и сапоги скрипели, и я подумал, что, типа, очень крутая работа костюмера, и что сапоги, наверное, настоящие, семнадцатого века, и что их, наверное, делали на заказ, и что это, вообще-то, дорого, и что сериал, наверное, для первого канала, и что мне, наверное, положены отчисления, если я в массовке.

Я вышел во двор, и двор был большой, и на нём было всякое: деревянные строения, какие-то бочки, телеги, куры клевали что-то в пыли, и я подумал, что, типа, декораторы постарались, и что это, наверное, самая дорогая часть бюджета, и что куры, наверное, настоящие, и что их, наверное, привезли из деревни, и что это, вообще-то, аутентично, и что мне, наверное, надо будет снять это на телефон, если телефон найдётся.

Запах ударил в нос, и запах был такой, какого я не нюхал никогда — навоз, дым, кислое молоко, что-то ещё, солёное, и я подумал, что, типа, парфюмер постарался, и что это, наверное, специальная композиция, и что её, наверное, разрабатывали в лаборатории, и что это, вообще-то, круто, и что я, наверное, спрошу у Фрола, где можно такое купить, и что я, наверное, подарю это Ленке на день рождения, и что Ленка, наверное, оценит.

— Куда идём-то? — спросил я, и Фрол не ответил, и только махнул рукой, и я подумал, что, типа, актёр в образе, и что его, наверное, просили не разговаривать вне кадра, и что это, вообще-то, профессионально, и что я, наверное, тоже буду молчать, чтобы не испортить ему игру, и что я, наверное, хороший коллега, и что мне, наверное, поставят лайки за это.

Мы шли по двору, и я шатался, как после корпоратива, когда Петров напился, и мы его тащили до такси, и такси уехало, и мы его догоняли, и я подумал, что, типа, похоже, и что я, наверное, тоже перебрал, только не алкоголя, а сотрясения, и что мне, наверное, нужно поесть, и что я, наверное, голодный, и что я, наверное, не ел со вчерашнего утра, и что кредит не ждёт, но желудок ждёт, и это, наверное, важнее.

Мимо прошла женщина, в платке, с коромыслом, и коромысло скрипело, и вёдра были тяжёлые, и я подумал, что, типа, очень крутая работа реквизитора, и что коромысло, наверное, настоящее, и что вёдра, наверное, настоящие, и что женщина, наверное, актриса, и что у неё, наверное, есть награды, и что она, наверное, обижается, что её тут, в глуши, забыли, и что я, наверное, извинюсь, когда вернусь в Москву.

Женщина посмотрела на меня, и посмотрела странно, и я подумал, что, типа, я, наверное, смешной, и что у меня, наверное, волосы дыбом, и что я, наверное, весь в сенной трухе, и что я, наверное, похож на бомжа, и что мне, наверное, стыдно, и что я, наверное, никогда не расскажу об этом Ленке, и что Ленка, наверное, будет смеяться.

Из-за угла вывернулась лошадь, и лошадь была большая, и гнедая, и я подумал, что, типа, очень крутая работа конюха, и что лошадь, наверное, дрессированная, и что она, наверное, не лягнётся, и что мне, наверное, можно её погладить, и что я, наверное, поглажу, и что это, наверное, будет хороший кадр для сторис, и что мне, наверное, поставят лайки.

Я протянул руку, и лошадь посмотрела на меня, и лягнула, и лягнула так, что я отлетел в сторону, и бок у меня заболел, как будто меня ударили мешком цемента, и я подумал, что, типа, это уже перебор, и что лошадь, наверное, не дрессированная, и что конюх, наверное, плохо работал, и что мне, наверное, нужно пожаловаться, и что мне, наверное, положена компенсация, и что кредит не ждёт, но бок ждёт, и это, наверное, важнее.

Я вспомнил лекцию профессора, и как он стучал указкой по карте, и как говорил про Соляной бунт, и как говорил, что соль — это власть, и я подумал, что, типа, совпадение, и что совпадения бывают, и что, наверное, это просто тематическая экскурсия, и что, наверное, я, наверное, перестраховываюсь, и что, наверное, не о чем переживать, и что, наверное, всё, наверное, будет хорошо.

Но внутри я уже знал, и это знание я отталкивал, как горячую картошку, и думал, что, типа, не может быть, и что это, наверное, сон, и что, наверное, я, наверное, в больнице, и что, наверное, мне, наверное, дали какие-то лекарства, и что, наверное, от них, наверное, бывают галлюцинации, и что, наверное, это, наверное, нормально, и что, наверное, не о чем переживать.

Я встал, и отряхнулся, и пошёл дальше, и шатался, как пьяный, и думал, что, типа, тише едешь — дальше будешь, и что мне, наверное, нужно идти медленнее, и что мне, наверное, нужно держаться за стенку, и что мне, наверное, нужно дойти до варницы, и что, наверное, там, наверное, будет врач, и что, наверное, врач, наверное, посмотрит меня, и что, наверное, всё, наверное, будет хорошо.

Я споткнулся о порог, и порог был высокий, и я не заметил его, и полетел вперёд, и упал в лужу, и лужа была не водой, а чем-то солёным, и щипало так, что я заорал, и выскочил, как ошпаренный, и посмотрел на руку, и на руке была царапина, и царапина горела, как огнём, и я подумал, что, типа, это уже перебор, и что лужа, наверное, не простая, и что это, наверное, рассол, и что рассол, наверное, щиплет, и что это, наверное, реально, и что это, наверное, не декорация, и что это, наверное, не сон, и что это, наверное, не галлюцинация, и что это, наверное, правда.

Я сел в лужу, и штаны промокли, и я подумал, что, типа, штаны, наверное, дорогие, и что их, наверное, нужно постирать, и что стиральная машина, наверное, есть дома, и что дома, наверное, хорошо, и что дома, наверное, нет рассола, и что дома, наверное, нет Фрола, и что дома, наверное, нет лошадей, которые лягаются, и что дома, наверное, нет ничего, кроме кредита, и что кредит, наверное, не ждёт, и что это, наверное, плохо, и что это, наверное, очень плохо.

Я посмотрел вокруг, и увидел женщину, которая стояла у колодца, и женщина была молодая, и красивая, и смотрела на меня с ужасом, и я подумал, что, типа, я, наверное, смешной, и что я, наверное, весь в рассоле, и что я, наверное, похож на мокрую крысу, и что мне, наверное, стыдно, и что я, наверное, никогда не расскажу об этом Ленке, и что Ленка, наверное, будет смеяться.

Женщина посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и я подумал, что, типа, она, наверное, актриса, и что она, наверное, играет испуг, и что она, наверное, хорошо играет, и что ей, наверное, положена премия, и что ей, наверное, нужно сказать, что она молодец, и что ей, наверное, будет приятно.

Я встал, и отряхнулся, и попробовал улыбнуться, и улыбка получилась кривая, и я подумал, что, типа, я, наверное, выгляжу как идиот, и что мне, наверное, нужно извиниться, и что мне, наверное, нужно сказать, что я, наверное, не нарочно, и что я, наверное, просто упал, и что я, наверное, не виноват, и что мне, наверное, нужно идти дальше, и что мне, наверное, нужно дойти до варницы, и что, наверное, там, наверное, будет врач, и что, наверное, всё, наверное, будет хорошо.

Женщина посмотрела на меня, и открыла рот, и я подумал, что, типа, она, наверное, сейчас заговорит, и что она, наверное, скажет, что я, наверное, смешной, и что мне, наверное, будет стыдно, и что я, наверное, уйду, и что я, наверное, найду Фрола, и что Фрол, наверное, меня пожурит, и что мне, наверное, будет стыдно, и что я, наверное, извинюсь, и что, наверное, всё, наверное, будет хорошо.

Аграфена прошептала: «Опять».

*****

Жар ударил в лицо, как из открытой духовки, когда ты забыл про пиццу и она уже дымится, и я подумал, что, типа, ну всё, приехали, и что это, наверное, самая горячая точка на планете, и что я, наверное, сейчас расплавлюсь, как тот мужик в «Терминаторе-2», и что это, вообще-то, не очень приятно.

Варница была огромная, и внутри неё всё кипело, и пар стоял такой, что я не видел дальше трёх метров, и пахло солью, и дымом, и потом, и чем-то ещё, кислым, и я подумал, что, типа, это, наверное, и есть та самая соль, которую я отправлял в Казань, и что она, оказывается, вот так выглядит, и что я, вообще-то, не знал, и что это, наверное, моё упущение, и что мне, наверное, стыдно.

Мужики работали, голые по пояс, и спины у них были красные, как у варёных раков, и мышцы играли, и пот лился, и они черпали что-то из больших железных ящиков, и ящик, наверное, назывался црен, и я вспомнил, что это слово я где-то слышал, и что, наверное, на лекции, и что я, наверное, не слушал, и что это, наверное, моя проблема, и что я, наверное, всегда не слушаю, и что это, наверное, нехорошо.

— Вот это — сердце, — сказал Фрол, и показал на црен, и црен был большой, и ржавый, и внутри него кипел рассол, и я подумал, что, типа, сердце у варницы, конечно, специфическое, и что моё сердце, наверное, выглядит получше, хотя, если подумать, тоже ржавое, от кофе и от стресса, и что это, наверное, грустно, и что мне, наверное, нужно к кардиологу, и что кардиолог, наверное, дорого, и что кредит не ждёт.

Я вспомнил бабушку, и как она говорила, что за соль убивали, и я тогда закатывал глаза, и думал о планшете, и не верил, и вот теперь я стою в варнице, и вижу, как мужики черпают соль, и пот с них льётся, и я думаю, что бабушка, наверное, была права, и что я, наверное, дурак, и что я, наверное, не слушал, и что теперь, наверное, поздно.

Я вспомнил профессора, и как он стучал указкой по карте, и как говорил, что соль — это власть, и я тогда думал о пельменях, и не слушал, и вот теперь я вижу, что власть — это вот эти мужики, голые по пояс, и вот этот црен, и вот этот пар, и вот эта соль на стенах, и что профессор, наверное, был прав, и что я, наверное, дурак, и что я, наверное, не слушал, и что теперь, наверное, поздно.

Я вспомнил Петрова, и как он говорил, что если соль исчезнет, мир рухнет, и я тогда засмеялся, и засмеялся громче всех, и вот теперь я стою в варнице, и вижу, что мир, наверное, и правда держится на соли, и что Петров, наверное, был прав, и что я, наверное, дурак, и что я, наверное, не слушал, и что теперь, наверное, поздно, и что это, наверное, фиаско, братан.

Я полез в карман за телефоном, и телефон был там, и я обрадовался, и нажал кнопку, и экран не загорелся, и я нажал ещё раз, и ещё, и ещё, и экран был чёрный, как моя совесть, и я подумал, что, типа, это конец, и что сторис не будет, и что лайков не будет, и что Ленка не увидит, и что я, наверное, пропал, и что это, наверное, самое страшное, что со мной случалось, и что я, наверное, не переживу.

Я потряс телефон, и постучал по нему, и подул в разъём, как в картридж от Денди, и ничего не помогло, и я подумал, что, типа, это всё, и что зарядки тут нет, и что розетки тут нет, и что электричества тут нет, и что это, наверное, и есть прошлое, и что в прошлом, наверное, не было розеток, и что это, наверное, логично, и что я, наверное, тупой, и что мне, наверное, нужно смириться, и что шоу маст гоу он, и что сторис — это ерунда, а реальность — вот она, и что реальность, наверное, пахнет солью и потом, и что это, наверное, не очень приятно, но зато, наверное, честно.

Я посмотрел на стену, и на стене была соль, и соль была белая, и крупная, и блестела, как снег, и я подумал, что, типа, красиво, и что это, наверное, можно снять, если бы телефон работал, и что это, наверное, был бы лучший кадр в моей жизни, и что я, наверное, получил бы за него миллион лайков, и что я, наверное, стал бы блогером, и что кредит, наверное, закрылся бы, и что жизнь, наверное, наладилась бы, но телефон не работал, и лайков не было, и жизнь, наверное, не налаживалась.

На стене, среди соли, был какой-то знак, и знак был красный, и круглый, и я посмотрел на него, и подумал, что, типа, это, наверное, какая-то метка, и что, наверное, так отмечают, где соль хорошая, и что это, наверное, неважно, и что мне, наверное, не до знаков, и что мне, наверное, нужно понять, где я, и что мне, наверное, нужно понять, как отсюда выбраться, и что мне, наверное, нужно понять, почему Фрол смотрит на меня так, будто я его сын, и что это, наверное, странно, и что это, наверное, неважно, и что мне, наверное, нужно просто выжить.

Фрол подошёл ко мне, и положил руку мне на плечо, и рука у него была тяжёлая, и горячая, и мозолистая, и я подумал, что, типа, это, наверное, и есть настоящая рука, и что настоящие руки — они такие, и что мои руки, наверное, не настоящие, и что мои руки, наверное, только для клавиатуры и для телефона, и что это, наверное, грустно, и что мне, наверное, нужно стать настоящим, и что это, наверное, больно, и что это, наверное, неизбежно.

— Ну что, — сказал Фрол, и посмотрел мне в глаза, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, — теперь ты солевар.

Я хотел сказать, что я не солевар, и что я логист, и что я отправляю двадцать тонн соли в Казань, и что у меня кредит, и что у меня подписка, и что у меня айфон, который не включается, и что мне, наверное, нужно домой, и что дома, наверное, хорошо, и что дома, наверное, нет варниц, и что дома, наверное, нет Фрола, и что дома, наверное, нет соли на стенах, но язык не слушался, и я просто стоял, и смотрел на црен, и на пар, и на мужиков, голых по пояс, и думал, что, типа, это всё, и что назад, наверное, нельзя, и что вперёд, наверное, страшно, и что стоять на месте, наверное, тоже нельзя, и что жизнь, наверное, такая штука, где ты всегда думаешь о ерунде, и не думаешь о важном, и что я, наверное, наконец-то думаю о важном, и что это, наверное, хорошо, и что это, наверное, поздно.

Фрол сказал: «Теперь ты варишь соль, или умрёшь.»

Глава 5. "Первое пробуждение в прошлом"

Фрол разбудил меня так, как будил меня отец в детстве, просто дёрнул за ногу, и я чуть не упал с лавки, и подумал, что, типа, ну вот, началось, и что я, наверное, в армии, и что армия, наверное, не так страшна, как варница, и что я, наверное, зря не пошёл в университет, а пошёл в логисты, и что логисты, наверное, тоже своего рода армия, только без сапог и без подъёма в шесть утра.

Я встал, и ноги подкосились, и я ухватился за стенку, и стенка была тёплая, и я подумал, что, типа, это, наверное, от печи, и что печь, наверное, топится всю ночь, и что это, наверное, дорого, и что дрова, наверное, стоят денег, и что деньги, наверное, тут другие, и что кредит, наверное, тут не примут, и что это, наверное, плохо.

Фрол шёл впереди, и шёл он быстро, как будто опаздывал на поезд, и я за ним не поспевал, и спотыкался на каждом пороге, и думал, что, типа, пороги тут, наверное, специально высокие, чтобы такие, как я, не ходили, и что я, наверное, не такой, как надо, и что я, наверное, никогда не буду таким, как надо, и что это, наверное, моя проблема, и что проблема, наверное, у всех, и что не о чем переживать.

Мы пришли к печи, и печь была огромная, как в «Иване Васильевиче», и внутри неё гудело, и жар шёл такой, что я попятился, и Фрол посмотрел на меня, и в его глазах было что-то вроде усмешки, и я подумал, что, типа, он, наверное, рад, что я такой слабак, и что это, наверное, нормально, и что новичков, наверное, всегда подкалывают, и что я, наверное, привыкну, и что привычка, наверное, вторая натура, и что натура, наверное, у меня так себе.

— Смотри, — сказал Фрол, и показал на црен, и црен был большой, и ржавый, и внутри него кипел рассол, и пар шёл, как из самовара, и я подумал, что, типа, самовар, наверное, тоже так кипит, и что бабушка, наверное, рада бы увидеть, и что бабушка, наверное, говорила, что соль — это жизнь, и что она, наверное, была права, и что я, наверное, дурак, и что я, наверное, не слушал, и что теперь, наверное, поздно.

Фрол взял черпак, и черпак был тяжёлый, как штанга в зале, куда я записался и не пошёл, и он зачерпнул рассол, и вылил его в другой чан, и рассол шипел, и пар шёл, и я подумал, что, типа, это, наверное, и есть варка соли, и что это, наверное, не так сложно, и что я, наверное, справлюсь, и что я, наверное, быстро научусь, и что я, наверное, талантливый, и что талант, наверное, не пропьёшь, и что я, наверное, не пью, и что это, наверное, хорошо.

— А можно по-другому? — спросил я, и Фрол посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и я подумал, что, типа, я, наверное, спросил не то, и что вопросы, наверное, тут не приветствуются, и что я, наверное, как в офисе, где начальник не любит вопросов, и что начальник, наверное, тут Фрол, и что Фрол, наверное, не любит вопросов, и что я, наверное, буду молчать, и что молчание, золото, и что золото, наверное, тут не в цене, а в цене соли.

— Ивашка, — сказал Фрол вдруг, и посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, Ивашка — это, наверное, не я, и что я, наверное, Артём, и что Фрол, наверное, перепутал, и что Фрол, наверное, старый, и что старые, наверное, путают имена, и что это, наверное, нормально, и что не о чем переживать.

Я вспомнил отца, и как он смотрел на меня, когда я приносил двойки, и как он говорил, что я, наверное, не такой, как он ждал, и что он, наверное, ждал инженера, а получил логиста, и что логист, наверное, — это не профессия, а недоразумение, и что я, наверное, обиделся, и что я, наверное, не простил ему это, и что отец, наверное, умер, и что я, наверное, не поехал на похороны, и что это, наверное, плохо, и что я, наверное, плохой сын, и что плохие сыновья, наверное, становятся плохими солеварами, и что это, наверное, логично.

— Давай, — сказал Фрол, и протянул мне черпак, и черпак был тяжёлый, и горячий, и я взял его, и руки задрожали, и я подумал, что, типа, это, наверное, от слабости, и что я, наверное, не ел, и что я, наверное, голодный, и что голодный, наверное, — не товарищ, и что товарищ, наверное, тут Фрол, и что Фрол, наверное, не товарищ, а начальник, и что начальник, наверное, не жалеет, и что я, наверное, должен справиться, и что справиться, наверное, — это честь, и что честь, наверное, тут дороже денег, и что деньги, наверное, тут не нужны, и что это, наверное, хорошо.

Я зачерпнул рассол, и черпак оказался тяжёлый, как мешок цемента, и руки мои дрогнули, и черпак выскользнул, и полетел в црен, и рассол брызнул, и брызги попали Фролу в лицо, и я подумал, что, типа, это, наверное, конец, и что меня, наверное, убьют, и что меня, наверное, закопают в соль, и что соль, наверное, — хорошая могила, и что это, наверное, иронично, и что я, наверное, всю жизнь работал с солью, и вот она меня и погубила, и что это, наверное, справедливо, и что справедливость, наверное, — штука такая, и что штука, наверное, — это не комплимент.

Фрол вытер лицо рукавом, и посмотрел на меня, и не сказал ни слова, и только вздохнул, и я подумал, что, типа, вздох, наверное, — это плохо, и что вздох, наверное, — это приговор, и что приговор, наверное, — это не хорошо, и что мне, наверное, нужно извиниться, и что извиниться, наверное, — это честь, и что честь, наверное, тут дороже денег, и что деньги, наверное, тут не нужны, и что это, наверное, хорошо.

— Простите, — сказал я, и Фрол посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, простит, и что он, наверное, добрый, и что добрый, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Фрол поднял черпак из црена, и черпак был горячий, и он протянул его мне, и я взял его, и руки задрожали снова, и я подумал, что, типа, это, наверное, от страха, и что страх, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это не навсегда, и что навсегда, наверное, — это только соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Мы работали до вечера, и я таскал дрова, и подносил рассол, и чистил црены, и руки мои горели, и спина болела, и я думал, что, типа, это, наверное, ад, и что ад, наверное, — это не огонь, а соль, и что соль, наверное, — это хуже огня, и что огонь, наверное, — это милосердие, и что милосердие, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Фрол посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, доволен, и что доволен, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Фрол сказал: «Завтра ты варишь сам. Ошибёшься и ты умрёшь.»

Солнце пекло так, что я подумал, будто попал в сауну, только без веников и без пива, и спина болела, как после тренировки, на которую я не ходил, и руки дрожали, как у алкоголика в завязке, и я сидел на пороге сарая, и думал, что, типа, это, наверное, и есть та самая каторга, про которую бабушка рассказывала, и что каторга, наверное, — это не метафора, а реальность, и что реальность, наверное, пахнет потом и солью, и что это, наверное, не очень приятно, но зато, наверное, честно.

Я посмотрел на свои руки, и руки были красные, и в мозолях, и я подумал, что, типа, это, наверное, руки солевара, и что мои руки, наверное, раньше были для клавиатуры и для мышки, и что мышка, наверное, — это не грызун, а устройство, и что устройство, наверное, тут не нужно, и что нужно, наверное, только черпак, и что черпак, наверное, — это моя новая мышка, и что это, наверное, грустно, и что грустно, наверное, — это не комплимент.

Из-за угла вышла женщина, и женщина была та самая, что прошептала «Опять», и я узнал её по глазам, и глаза у неё были серые, как питерское небо, и я подумал, что, типа, это, наверное, не совпадение, и что совпадения, наверное, кончились, и что кончились, наверное, давно, и что я, наверное, просто не заметил, и что не заметил, наверное, — это тоже вина, и что вина, наверное, — это тяжесть, и что тяжесть, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Она несла миску, и миска была глиняная, и тяжёлая, и из неё шёл пар, и пахло чем-то кислым, и я подумал, что, типа, это, наверное, похлёбка, и что похлёбка, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не золото, а еда, и что еда, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Она поставила миску передо мной, и не сказала ни слова, и я подумал, что, типа, это, наверное, такой обычай, и что обычаи, наверное, тут строгие, и что строгие, наверное, — это не плохо, а просто по-другому, и что по-другому, наверное, — это не страшно, и что страшно, наверное, — это когда всё как дома, и что дома, наверное, — это далеко, и что далеко, наверное, — это навсегда, и что навсегда, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

— Спасибо, — сказал я, и она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, она, наверное, не любит благодарностей, и что благодарности, наверное, тут не в моде, и что мода, наверное, тут другая, и что другая, наверное, — это не плохо, а просто по-другому, и что по-другому, наверное, — это не страшно.

Я посмотрел на неё, и увидел на шее медальон, и медальон был серебряный, и старый, и я подумал, что, типа, это, наверное, фамильная реликвия, и что реликвия, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а память, и что память, наверное, — это тяжесть, и что тяжесть, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я вспомнил бабушку, и её медальон, который я выбросил в мусорное ведро, и как она смотрела на меня, и как я не посмотрел на неё, и как я побежал на поезд, и как поезд ушёл, и как я потом вернулся, и как её уже не было, и я подумал, что, типа, это, наверное, не совпадение, и что совпадения, наверное, кончились, и что кончились, наверное, в тот день, когда я не забрал медальон, и что не забрал, наверное, — это вина, и что вина, наверное, — это тяжесть, и что тяжесть, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я взял миску, и миска была горячая, и обжигала руки, и я подумал, что, типа, это, наверное, как в детстве, когда мама давала мне горячую картошку, и я обжигался, и плакал, и мама дула на картошку, и говорила, что всё будет хорошо, и что всё, наверное, будет хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а картошка, и что картошка, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Я отхлебнул, и похлёбка оказалась такой солёной, что я давился, и кашляет, и слёзы потекли, и я подумал, что, типа, это, наверное, самая солёная похлёбка в мире, и что мир, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно, и что грустно, наверное, — это не комплимент.

Женщина обернулась, и посмотрела на меня, и в её глазах было презрение, и я подумал, что, типа, это, наверное, потому что я не могу есть её похлёбку, и что похлёбка, наверное, — это её труд, и что труд, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а уважение, и что уважение, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я прокашлялся, и попробовал снова, и снова давился, и женщина посмотрела на меня, и покачала головой, и я подумал, что, типа, это, наверное, позор, и что позор, наверное, — это тяжесть, и что тяжесть, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно, и что грустно, наверное, — это не комплимент.

Я доел похлёбку, хотя было тяжело, и поставил миску на землю, и женщина подошла, и взяла миску, и посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, она, наверное, сейчас что-то скажет, и что сказать, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а слова, и что слова, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Аграфена сказала: «Ты не первый, кто ел мою похлёбку, и не последний.»

Ночь была чёрная, как экран моего айфона, когда садится батарея, и я лежал на сене, и сено кололось, как будто специально, и спина болела так, что я подумал — ну всё, завтра не встану, и это, типа, будет хороший повод не идти на работу, только вот работы тут нет, есть только црен, и црен, блин, никуда не денется.

За стеной кто-то плакал, и плакал тихо, так, что я сначала подумал — ветер, но ветер не всхлипывает, и не сморкается в рукав, и я подумал, что это, наверное, Аграфена, и что у неё, наверное, горе, и что горя у неё, наверное, хватает, раз она шептала «опять», и что «опять» — это, вообще-то, странное слово для горя, и что я, наверное, не хочу знать, какое у неё горе, и что не знать — это, наверное, милосердие, и что милосердие, наверное, — это хорошо, хотя я, если честно, устал от всего хорошего.

Я закрыл глаза, и перед глазами поплыли црены, и пар, и мужики голые по пояс, и Фрол с мокрым лицом, и я подумал, что, типа, это, наверное, от усталости, и что от усталости бывают галлюцинации, как в том фильме, где мужик в пустыне видел миражи, и что я, наверное, в такой же пустыне, только вместо песка — соль, и что соль, наверное, — это хуже песка, потому что песок хотя бы в рот не лезет, а соль лезет везде, и в глаза, и в нос, и в душу, и что душа, наверное, — это тоже своего рода црен, и что в ней, наверное, тоже что-то кипит, и что это, наверное, не очень приятно.

И тут я услышал голос.

Голос был тихий, женский, и шёл будто отовсюду — и из стены, и из пола, и из сена, и я подумал, что, типа, это, наверное, Аграфена, и что она, наверное, пришла, и что она, наверное, хочет извиниться за похлёбку, и что извиниться, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что я, наверное, сейчас открою глаза, и увижу её, и что это, наверное, будет хороший момент, и что хорошие моменты, наверное, — это то, ради чего стоит жить, и что жить, наверное, — это не так уж плохо, даже если ты в прошлом, и даже если у тебя нет телефона.

Я открыл глаза, и никого не было, и сено лежало, как лежало, и тени плясали на стене от угольков в печи, и я подумал, что, типа, это, наверное, привиделось, и что от усталости, наверное, не только галлюцинации бывают, но и голоса, и что голоса, наверное, — это уже перебор, и что мне, наверное, нужно к врачу, и что врач, наверное, сказал бы, что у меня, наверное, нервный срыв, и что нервный срыв, наверное, — это не повод для гордости, и что гордость, наверное, — это тоже соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, уже не смешно.

Я встал, и нога попала на что-то тёплое и пушистое, и что-то тёплое и пушистое заорало, и я подумал, что, типа, это, наверное, кот, и что коты, наверное, тут тоже есть, и что кот, наверное, обиделся, и что обиженный кот — это страшно, и что страшно, наверное, — это когда тебе и так страшно, а тут ещё кот, и я дёрнул ногу, и поскользнулся на сене, и полетел вперёд, и лбом об косяк, и косяк был твёрдый, как моя жизнь, и я увидел звёзды, и звёзды были настоящие, не те, что в айфоне, и я подумал, что, типа, даже коты тут меня не любят, и что это, наверное, знак, и что знак, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это навсегда, и что навсегда, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, уже вообще не смешно.

Кот шипел из угла, и глаза у него горели, как два уголька, и я подумал, что, типа, это, наверное, не простой кот, и что простые коты, наверное, так не смотрят, и что не простые коты, наверное, бывают в фильмах ужасов, и что я, наверное, в фильме ужасов, и что фильм ужасов, наверное, — это не тот жанр, в котором я хотел бы жить, и что жить, наверное, — это сложно, и что сложно, наверное, — это не комплимент.

Я сел на пол, и потрогал лоб, и на пальцах было что-то липкое, и я подумал, что, типа, это, наверное, кровь, и что кровь, наверное, — это не хорошо, и что не хорошо, наверное, — это не навсегда, и что я, наверное, выживу, и что выжить, наверное, — это уже достижение, и что достижение, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а голова, и что голова, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это кровь, и что это, наверное, грустно.

И тут голос повторился.

«Помоги нам».

И я понял, что голос — не Аграфены, потому что Аграфена плакала за стеной, и плач — это одно, а голос — это другое, и что голос, наверное, идёт не из сарая, и что не из сарая, наверное, значит — откуда-то ещё, и что откуда-то ещё, наверное, значит — непонятно откуда, и что непонятно, наверное, — это страшно, и что страшно, наверное, — это когда ты один, и когда у тебя нет телефона, и когда даже кот тебя не любит.

Я встал, и пошёл к двери, и дверь была закрыта, и я потрогал её, и дверь была тёплая, как будто за ней кто-то стоял, и я подумал, что, типа, это, наверное, сквозняк, и что сквозняк, наверное, — это не страшно, и что не страшно, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что я, наверное, открою дверь, и посмотрю, и что посмотреть, наверное, — это не страшно, и что не страшно, наверное, — это враньё, и что враньё, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это навсегда.

Я открыл дверь, и за дверью была ночь, и ночь была пустая, и в небе горели звёзды, и звёзды были не те, что в Москве, и я подумал, что, типа, это, наверное, другое небо, и что другое небо, наверное, — это другая земля, и что другая земля, наверное, — это другая жизнь, и что другая жизнь, наверное, — это не моя жизнь, и что моя жизнь, наверное, — это там, где есть кофе, и кредит, и айфон, и что айфон, наверное, — это счастье, и что счастье, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не соль, а розетка, и что розетка, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это 220 вольт, и что это, наверное, грустно.

Я стоял на пороге, и ветер дул в лицо, и ветер пах солью, и я подумал, что, типа, это, наверное, от усталости, и что от усталости, наверное, не только голоса, но и запахи, и что запахи, наверное, — это уже перебор, и что перебор, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это навсегда, и что я, наверное, пойду обратно, и лягу, и засну, и что заснуть, наверное, — это счастье, и что счастье, наверное, — это редкость.

И тут голос сказал снова, и на этот раз я услышал слова, и слова были не про помощь, и слова были про меня, и я подумал, что, типа, это, наверное, конец, и что конец, наверное, — это не хорошо, и что не хорошо, наверное, — это навсегда.

Голос сказал: «Ты уже слышал меня. В шахте.»

Глава 6. "Помощник солевара"

Пар из црена бил в лицо, как из забытого на плите чайника, и я щурился, пытаясь разглядеть рождение соли в этом кипящем аду.

Фрол молча протянул мне длинный деревянный скребок, а следом — тяжелую дырчатую лопату. «Зачерпни из кипежа, — буркнул он, не глядя на меня, — и понюхай. Если паром бьёт пресная вода, вари дальше, а если запах резкий, как у старой селедки, и на металле остаются белые крупинки — пора снимать на полати».

Я послушно зачерпнул густую, пузырящуюся жижу, и горячий пар обжег ноздри едким, химическим запахом. Фрол смотрел на меня не как на неумелого подмастерье, а как на привидение, и в его глазах читалась такая тоска, что мне стало не по себе. Только сейчас, при этом свете и в этой жаре, я окончательно понял, почему он иногда называет меня Ивашкой. Его сын утонул в рассольном колодце именно в таком возрасте, и я, со своими длинными конечностями и неумелыми руками, был его жуткой, живой копией.

Я поднес лопату ко рту и, как учил старик, лизнул влажный осадок на металле. Вкус ударил по языку, как удар током: это была не соль, а концентрированная желчь с привкусом ржавчины и какой-то непонятной гадости. Я не сдержался, громко сплюнул прямо на горячие угли под цреном, и шипение получилось таким комичным и жалким, что я сам испугался своей реакции.

Фрол вдруг фыркнул, а потом рассмеялся — впервые за все дни, и этот сухой, скрипучий звук был страшнее его вечного молчания. Я вытер рот рукавом и вспомнил отца, который тоже был немногословен и смотрел на мои школьные двойки с такой же немой укоризной. Он всю жизнь ждал, что я стану инженером, а не логистом, и я так и не приехал на его похороны, потому что боялся увидеть это разочарование даже в гробу.

Фрол вытер слезу, выступившую от смеха, и снова стал серьезным, как каменная глыба. Он поворошил дрова кочергой, и искры взвились к закопченному потолку варницы, освещая толстые балки, на которых держался огромный железный чан. «Ты не первый, кто так плюется, парень, — сказал он тихо, глядя на огонь. — Я и в молодости видал таких, как ты. Приходят ниоткуда, думают, что умнее всех, а потом...»

Он не договорил, только тяжело вздохнул, и этот вздох потонул в гуле печи.

Я замер с лопатой в руках, и внутри все похолодело. «Таких, как ты» — это звучало не как комплимент моему усердию, а как диагноз или приговор. Я попытался улыбнуться и сказать, что я быстро учусь и всё понимаю, но язык прилип к нёбу, и я просто кивнул, чувствуя, как по спине бежит холодный пот, несмотря на адскую жару в избе.

Фрол вдруг выбил лопату у меня из рук, и она с грохотом упала на деревянный помост. Он подошел вплотную, и от него пахло потом, дымом и той самой горькой солью.

Фрол сказал: «Соль не прощает гордыни».

Дрова трещали в печи, как попкорн в микроволновке, и я подкинул туда ещё одну охапку, решив, что оптимизация логистики сработает и в шестнадцатом веке.

Фрол ушёл по своим делам с самого утра, оставив меня одного у црена, и я, как истинный менеджер, решил ускорить процесс выварки. В офисе я всегда так делал: нажимал «подтвердить», не глядя на цифры, и фура с двадцатью тоннами уезжала в срок. Казалось, что скорость — это всегда плюс, и что если процесс идёт медленно, значит, ты просто плохо работаешь. Я думал, что Фрол просто старомоден и боится инноваций, а я, современный специалист, сейчас покажу ему мастер-класс по тайм-менеджменту.

Кипеж в огромном железном чане забурлил с новой, пугающей силой, и пар повалил густой, едкой колонной, застилая глаза. Я схватил длинный скребок, зачерпнул немного осадка со дна и, как учил старик, лизнул металл. Вкус ударил по языку, как разряд от севшей батарейки: это была не соль, а концентрированная, едкая горечь с привкусом жжёной резины. Я сплюнул, вытирая рот рукавом, и понял, что «ускорение» убило доброту рассола, превратив его в бесполезную отраву.

В голове предательски зазвучала поговорка «поспешишь — людей насмешишь», но смеяться было решительно не над чем, потому что целая варя была безвозвратно испорчена.

Я запаниковал и попытался спасти хоть что-то. Схватив дырчатую лопату, я начал судорожно сгребать эту горькую дрянь со дна, чтобы пересыпать её в отдельную, потемневшую от времени бочку в углу варницы, решив про себя, что пусть лежит, авось пригодится на растопку или ещё на какое-нибудь чёрное дело. Но руки дрожали, лопата соскользнула, и тыльной стороной ладони я на полном ходу врезался в раскалённый железный борт црена.

Боль пронзила кожу, как удар током от китайской зарядки, и я отдёрнул руку, приплясывая вокруг чана и тихо матерясь, как индеец из плохого вестерна. Я смотрел на быстро краснеющий волдырь и думал, что даже эта проклятая соль меня не любит, и что вселенная явно имеет на мой счёт какие-то свои, очень жестокие планы.

Дверь варницы скрипнула, и вошёл Фрол.

Он не закричал. Он не замахнулся на меня черпаком. Он просто остановился на пороге, перевёл взгляд с пустой поленницы на почерневший борт црена, а затем на ту самую бочку с горькой солью, которую я так старательно прятал в угол. Его молчание давило на уши сильнее, чем крик начальника, который лишает тебя годовой премии перед Новым годом. В этом тяжёлом, вязком молчании читался не просто упрёк, а какой-то древний, неумолимый приговор.

Я стоял, сжимая обожженную руку, и ждал, когда он меня просто выгонит в холод или убьёт этим самым черпаком, потому что других вариантов в этой ситуации я уже не видел.

Фрол сказал: «Ты научишься. Или умрёшь.»

Обожженная рука пульсировала, как динамик на концерте «Кино», и я ворочался на сене уже третий час, пытаясь найти позу, в которой не больно.

Сено кололось, как и в первый день, и это было, наверное, единственное постоянное в моей новой жизни — сено, соль и боль. Фрол ушёл к себе, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась труха, и я понял, что разговор окончен, и что «научишься или умрёшь» — это не метафора, а инструкция, как к китайскому чайнику, только вместо электричества — огонь, а вместо чая — рассол. Я лежал и смотрел в потолок, и потолок смотрел на меня, и я думал, что, типа, это, наверное, и есть та самая точка невозврата, про которую в фильмах говорят, и что я, наверное, её уже прошёл, и что назад, наверное, нельзя, и что это, наверное, грустно, но не так грустно, как то, что я, наверное, никогда больше не увижу нормальный душ.

Я встал, и нога попала на что-то острое, и я выругался, и подумал, что даже пол меня не любит, и что это, наверное, знак, и что знак, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это навсегда, и что я, наверное, должен выйти на воздух, и что воздух, наверное, лучше, чем сено, и что сено, наверное, — это для лошадей, а я, наверное, ещё не лошадь, хотя кто знает.

Я вышел во двор, и ночь была чёрная, как экран моего айфона, когда садится батарея, и звёзды горели так ярко, что я подумал, будто это не звёзды, а фонари на потолке какого-то огромного сарая, и что сарай, наверное, — это вся вселенная, и что вселенная, наверное, — это тоже варница, и что в ней, наверное, тоже что-то кипит, и что это, наверное, не очень приятно, но зато, наверное, честно.

У колодца стоял старик.

Старик был голый по пояс, и мылся ледяной водой из ковша, и вода лилась по его морщинистой спине, как по старой берёсте, и я подумал, что, типа, это, наверное, какой-то обряд, и что обряды, наверное, тут странные, и что странные, наверное, — это не плохо, а просто по-другому, и что по-другому, наверное, — это не страшно, и что страшно, наверное, — это когда всё как дома, и что дома, наверное, — это далеко, и что далеко, наверное, — это навсегда, и что навсегда, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я подошёл ближе, и старик обернулся, и посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, это, наверное, тот самый старик, про которого Фрол рассказывал, и что Фрол, наверное, рассказывал про него, и что он, наверное, знает что-то, и что знать, наверное, — это страшно, и что страшно, наверное, — это когда ты не готов, и что готов, наверное, — это никогда, и что никогда, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я вспомнил лекцию профессора, и как он стучал указкой по карте, и как говорил про Соляной бунт, и как говорил, что соль — это власть, и я тогда думал о пельменях, и не слушал, и вот теперь я стою во дворе, и вижу старика, который моется ледяной водой, и думаю, что он, наверное, знает что-то важное, и что важное, наверное, — это страшно, и что страшно, наверное, — это когда ты не хочешь знать, и что не хочешь, наверное, — это вина, и что вина, наверное, — это тяжесть, и что тяжесть, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

— Ты поздно пришёл, — сказал старик вдруг, и голос у него был хриплый, как у того мужика из «Ивана Васильевича», и я подумал, что, типа, это, наверное, цитата, и что цитаты, наверное, тут неуместны, и что неуместные, наверное, — это не плохо, а просто по-другому, и что по-другому, наверное, — это не страшно.

Я хотел спросить, что значит «поздно», и поздно — это когда, и когда я должен был прийти, и откуда я должен был прийти, и кто меня ждал, и зачем меня ждал, но язык не слушался, и я только мычал, и подумал, что это, наверное, шок, и что от шока бывает афазия, и что я читал про это в Википедии, и что это временно, и что не о чем переживать.

Старик посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, сейчас что-то скажет, и что сказать, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а слова, и что слова, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Я сделал ещё шаг, и старик вдруг плеснул на меня водой из ковша, и вода была ледяная, как в проруби на Крещение, и я вскрикнул, как баба из анекдота, и отскочил, и чуть не упал в ту же лужу, в которую падал днём, и подумал, что, типа, это уже перебор, и что старик, наверное, не в себе, и что не в себе, наверное, — это не плохо, а просто по-другому, и что по-другому, наверное, — это не страшно, и что страшно, наверное, — это когда всё как дома, и что дома, наверное, — это далеко, и что далеко, наверное, — это навсегда.

Старик засмеялся, и смех у него был хриплый, как у Фрола, и я подумал, что, типа, это, наверное, семейное, и что семейное, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я вытер лицо рукавом, и вода была солёная, и я подумал, что, типа, это, наверное, не простая вода, и что простая, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё солёное, и что солёное, наверное, — это навсегда, и что навсегда, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно, и что грустно, наверное, — это не комплимент.

Старик перестал смеяться, и посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, сейчас что-то скажет, и что сказать, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а слова, и что слова, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Старик сказал: «Я ждал тебя, солевар.»

Глава 7. "Первое открытие"

Фрол чесал затылок и считал что-то на пальцах, и пальцы у него кончались на десяти, и он начинал сначала, и я подумал, что, типа, это, наверное, и есть та самая древняя система учёта, про которую в университете рассказывали, только вместо абакa — борода и пальцы, и что это, наверное, очень аутентично, и что аутентичность, наверное, — это хорошо, хотя и неэффективно.

— Сколько за неделю-то вышло? — спросил я, и Фрол посмотрел на меня, как на дурачка, и сказал, что примерно три бочки, а может четыре, а может и две с половиной, и я подумал, что, типа, это, наверное, и есть та самая логистика по-русски, и что логистика, наверное, — это когда ты не знаешь, сколько у тебя товара, и что это, наверное, плохо, и что плохо, наверное, — это не навсегда, и что я, наверное, могу помочь.

Я вспомнил офис, и как я вёл отчёты по фурам в Excel, и как каждая колонка была важна, и как каждая цифра сходилась с другой, и как начальник хвалил меня за точность, и я подумал, что, типа, это, наверное, единственное, что я умею делать хорошо, и что это, наверное, пригодится, и что пригодиться, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не соль, а умение считать, и что умение, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это отчёт, и что это, наверное, грустно.

— Давай я запишу, — сказал я, и Фрол посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, не понимает, что такое «записать», и что «записать», наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё на пальцах, и что на пальцах, наверное, — это навсегда, и что навсегда, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я полез в карман, и карман был пустой, и я полез в другой, и другой тоже пустой, и я подумал, что, типа, это, наверное, потому что у меня нет ни телефона, ни ручки, ни бумаги, и что это, наверное, конец, и что конец, наверное, — это не хорошо, и что не хорошо, наверное, — это навсегда, и что я, наверное, должен найти, чем писать, и что найти, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

Я нашёл у Фрола кусок бересты и уголёк из печи, и береста была шершавая, как кожа на локте, и уголёк пачкал руки, и я подумал, что, типа, это, наверное, и есть та самая древняя канцелярия, и что канцелярия, наверное, — это не офис, а береста, и что береста, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это учёт, и что это, наверное, грустно.

Я начал писать, и писал криво, и буквы получались кривыми, как после трёх рюмок, и я подумал, что, типа, это, наверное, потому что я разучился писать от руки, и что от руки, наверное, — это не то же самое, что на клавиатуре, и что на клавиатуре, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это Excel, и что Excel, наверное, — это счастье, и что счастье, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

Фрол смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, думает, что я колдун, и что колдун, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это навсегда, и что я, наверное, должен объяснить, и что объяснить, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

— Это не колдовство, — сказал я, и Фрол посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, не верит, и что не верит, наверное, — это нормально, и что нормально, наверное, — это не плохо, и что не плохо, наверное, — это не навсегда.

Я показал ему бересту, и на бересте было написано: «День 1: 2 бочки рассола, 10 поленьев дров, 1/4 бочки соли». «День 2: 3 бочки рассола, 15 поленьев дров, 1/3 бочки соли». И так далее, и Фрол посмотрел на бересту, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, сейчас поймёт, и что понять, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

— Смотри, — сказал я, и показал на бересту, — если мы знаем, сколько рассола и дров нужно на одну бочку соли, мы можем предсказать, сколько получится к концу недели, и что это, наверное, удобно, и что удобно, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость.

Фрол посмотрел на бересту, и потом на меня, и потом снова на бересту, и я подумал, что, типа, он, наверное, не понимает, и что не понимает, наверное, — это нормально, и что нормально, наверное, — это не плохо, и что не плохо, наверное, — это не навсегда.

Я взял уголёк, и уголёк сломался в руке, и я подумал, что, типа, это, наверное, потому что он старый, и что старый, наверное, — это не плохо, а просто по-другому, и что по-другому, наверное, — это не страшно, и что страшно, наверное, — это когда всё как дома, и что дома, наверное, — это далеко, и что далеко, наверное, — это навсегда.

Я попробовал написать ещё, и уголёк брызнул мне в лицо, и я выругался, и Фрол засмеялся, и смех у него был хриплый, как у того мужика из «Ивана Васильевича», и я подумал, что, типа, это, наверное, семейное, и что семейное, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

Я вытер лицо рукавом, и рукав был чёрный от угля, и я подумал, что, типа, это, наверное, новая мода, и что мода, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё чёрное, и что чёрное, наверное, — это навсегда, и что навсегда, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Фрол перестал смеяться, и посмотрел на бересту, и потом на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, сейчас что-то скажет, и что сказать, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а слова, и что слова, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Я положил бересту на стол, и береста была кривая, и я подумал, что, типа, это, наверное, потому что я не умею писать на бересте, и что на бересте, наверное, — это не то же самое, что на бумаге, и что на бумаге, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это принтер, и что принтер, наверное, — это счастье, и что счастье, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

Фрол взял бересту, и посмотрел на неё, и потом на меня, и потом снова на бересту, и я подумал, что, типа, он, наверное, не понимает, и что не понимает, наверное, — это нормально, и что нормально, наверное, — это не плохо, и что не плохо, наверное, — это не навсегда, и что я, наверное, должен объяснить, и что объяснить, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

Фрол сказал: «Ты не солевар. Ты — писарь.»

К утру у ворот варницы стояла очередь, как в «Пятёрочку» в день зарплаты, и я подумал, что, типа, вот оно, признание, и что признание, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль.

Фрол стоял на пороге и смотрел на толпу, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, не рад, и что не рад, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это не навсегда, и что я, наверное, должен радоваться, и что радоваться, наверное, — это редкость.

— Это ты натворил, писарь? — буркнул Фрол, и я кивнул, и подумал, что, типа, натворил — это, наверное, не то слово, и что слово, наверное, — это важно, и что важно, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё неважно, кроме соли, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль.

Люди пришли разные: бабы с корзинами, мужики с бородами, какой-то монах с посохом, и все хотели купить соль, и все говорили, что слышали про «умного парня, который считает на бересте», и я подумал, что, типа, это, наверное, и есть тот самый сарафанный маркетинг, про который в университете рассказывали, и что маркетинг, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё по-другому, и что по-другому, наверное, — это не страшно.

Я попытался выйти к людям и сказать, что, типа, добро пожаловать, и что соль, наверное, — есть, и что цена, наверное, — нормальная, и что мы, наверное, — открыты, но споткнулся о порог, и порог был высокий, и я полетел вперёд, и упал прямо в лужу рассола, и рассол был холодный, и щипал царапины на руках, и я подумал, что, типа, это, наверное, позор, и что позор, наверное, — это тяжесть, и что тяжесть, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Толпа засмеялась, и я покраснел, и вылез из лужи, и рассол стекал по штанам, и я подумал, что, типа, это, наверное, новая мода, и что мода, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё мокрое, и что мокрое, наверное, — это навсегда, и что навсегда, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я встал, и отряхнулся, и попробовал улыбнуться, и улыбка получилась кривая, как у того мужика из «Особенностей национальной охоты», и я подумал, что, типа, я, наверное, выгляжу как идиот, и что идиот, наверное, — это не плохо, а просто по-другому, и что по-другому, наверное, — это не страшно, и что страшно, наверное, — это когда всё как дома, и что дома, наверное, — это далеко, и что далеко, наверное, — это навсегда.

И тут я увидел его.

Он стоял в стороне от толпы, молодой, в красном кафтане, с пищалью за спиной, и смотрел на меня не так, как все, а как-то по-другому, и я подумал, что, типа, это, наверное, стрелец, и что стрелец, наверное, — это не просто мужик с ружьём, а кто-то важный, и что важный, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — все важные, и что важные, наверное, — это навсегда.

Он подошёл ко мне, и я подумал, что, типа, он, наверное, сейчас что-то скажет, и что сказать, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а слова, и что слова, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

— Ты и есть тот писарь? — спросил он, и голос у него был молодой, и я подумал, что, типа, он, наверное, мой ровесник, и что ровесник, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

— Ну, типа, да, — сказал я, и подумал, что, типа, «ну, типа, да» — это, наверное, не очень грамотный ответ для шестнадцатого века, и что грамотный, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё неграмотное, кроме меня, и что я, наверное, — единственный грамотный, и что это, наверное, грустно, и что грустно, наверное, — это не комплимент.

Стрелец посмотрел на меня, и потом на бересту, которая торчала из-за пазухи, и потом снова на меня, и я подумал, что, типа, он, наверное, сейчас поймёт, что я не отсюда, и что не отсюда, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это навсегда, и что я, наверное, должен молчать, и что молчать, наверное, — это золото, и что золото, наверное, тут не в цене, а в цене соль.

— Меня зовут Гришка, — сказал стрелец, и протянул руку, и рука у него была мозолистая, как у Фрола, и я подумал, что, типа, это, наверное, семейное, и что семейное, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

Я пожал ему руку, и рука у него была тёплая, и я подумал, что, типа, это, наверное, хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а рукопожатие, и что рукопожатие, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Я вспомнил, как в офисе пожимал руку начальнику, и как рука у него была холодная, как у мёртвой рыбы, и как я думал, что это, наверное, знак, и что знак, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это не навсегда, и что я, наверное, должен был уволиться, и что уволиться, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё не тут, и что не тут, наверное, — это навсегда.

Гришка посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, сейчас что-то скажет, и что сказать, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а слова, и что слова, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Я заметил, что у него на поясе висит кожаная сумка, и сумка была старая, и потёртая, и я подумал, что, типа, это, наверное, его личная вещь, и что личная, наверное, — это важно, и что важно, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё неважно, кроме соли, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Гришка наклонился ко мне, и я подумал, что, типа, он, наверное, сейчас что-то шепнет, и что шепнуть, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а шёпот, и что шёпот, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Стрелец сказал: «Ты тот, кто нам нужен.»

Дверь варницы распахнулась так, что с петель посыпалась труха, и вошёл человек, которого я сразу узнал, хотя видел впервые, потому что такие люди всегда узнаются — по одежде, по свите, по тому, как они входят, будто им тут все должны.

Савва был одет в кафтан такого цвета, который я не мог определить — то ли синий, то ли зелёный, то ли вообще фиолетовый, и кафтан был расшит золотом, и золото блестело так, что резало глаза, и я подумал, что, типа, это, наверное, и есть та самая боярская мода, про которую в музеях рассказывают, и что мода, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё не модное, кроме меня, и что я, наверное, — единственный модный, и что это, наверное, грустно, и что грустно, наверное, — это не комплимент.

За Саввой шли двое слуг, и слуги были такие большие, что я подумал, будто это не слуги, а шкафы из «Икеи», только живые, и что шкафы, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё не шкафы, а люди, и что люди, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Фрол встал, и встал так, как я его никогда не видел — с каким-то уважением, что ли, или страхом, и я подумал, что, типа, это, наверное, и есть тот самый Савва, про которого все говорят, и что говорят, наверное, — много, и что много, наверное, — это не хорошо, и что не хорошо, наверное, — это не навсегда, и что я, наверное, должен спрятаться, и что спрятаться, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

Савва кашлянул, и кашель был такой, будто у него в груди работает перфоратор, и я подумал, что, типа, это, наверное, не просто кашель, а что-то серьёзное, и что серьёзное, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё несерьёзное, кроме соли, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

— Ты и есть тот писарь? — спросил Савва, и голос у него был хриплый, как у того мужика из «Бригады», и я подумал, что, типа, это, наверное, цитата, и что цитаты, наверное, тут неуместны, и что неуместные, наверное, — это не плохо, а просто по-другому, и что по-другому, наверное, — это не страшно.

— Ну, типа, да, — сказал я, и подумал, что, типа, «ну, типа, да» — это, наверное, не очень грамотный ответ для шестнадцатого века, и что грамотный, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё неграмотное, кроме меня, и что я, наверное, — единственный грамотный, и что это, наверное, грустно, и что грустно, наверное, — это не комплимент.

Савва кашлянул снова, и достал платок, и платок был белый, и белый, и я подумал, что, типа, это, наверное, хороший платок, и что хороший, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а платки, и что платки, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Я заметил, что на платке было что-то красное, и я подумал, что, типа, это, наверное, вино, и что вино, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а вино, и что вино, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Но потом я понял, что это не вино, и что это, наверное, кровь, и что кровь, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это не навсегда, и что я, наверное, должен что-то сказать, и что сказать, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

— Я могу предложить тебе работу, — сказал Савва, и я подумал, что, типа, это, наверное, и есть та самая работа мечты, про которую в фильмах говорят, и что работа, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а работа, и что работа, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Я попытался встать, чтобы показать, что я серьёзный человек, и встал так резко, что задел локтем чашку с рассолом, и чашка полетела на пол, и рассол плеснул Савве на сапоги, и я подумал, что, типа, это, наверное, конец, и что конец, наверное, — это не хорошо, и что не хорошо, наверное, — это навсегда, и что я, наверное, должен извиниться, и что извиниться, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

Савва посмотрел на свои сапоги, и потом на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, сейчас меня убьёт, и что убьёт, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это навсегда, и что я, наверное, должен бежать, и что бежать, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность.

Но Савва не убил меня, а только кашлянул, и кашель был такой, будто у него в груди работает отбойный молоток, и я подумал, что, типа, это, наверное, не просто кашель, а что-то серьёзное, и что серьёзное, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё несерьёзное, кроме соли, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

— Ты будешь работать на меня, — сказал Савва, и голос у него был такой, будто он не спрашивает, а приказывает, и я подумал, что, типа, это, наверное, и есть та самая власть, про которую профессор рассказывал, и что власть, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё не власть, кроме Саввы, и что Савва, наверное, — единственный властный, и что это, наверное, грустно, и что грустно, наверное, — это не комплимент.

Я вспомнил, как в офисе начальник говорил со мной таким же тоном, и как я думал, что это, наверное, знак, и что знак, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это не навсегда, и что я, наверное, должен был уволиться, и что уволиться, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё не тут, и что не тут, наверное, — это навсегда.

Савва кашлянул снова, и на этот раз я увидел, что на платке точно кровь, и я подумал, что, типа, это, наверное, не просто кашель, а что-то серьёзное, и что серьёзное, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё несерьёзное, кроме соли, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

— Я согласен, — сказал я, и подумал, что, типа, это, наверное, ошибка, и что ошибка, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это не навсегда, и что я, наверное, должен был отказаться, и что отказаться, наверное, — это не тут, и что тут, наверное, — всё не тут, и что не тут, наверное, — это навсегда.

Савва посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, сейчас что-то скажет, и что сказать, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а слова, и что слова, это жизнь, и что жизнь, это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Савва сказал: «Если ты предашь, то я убью тебя.»