Николай Бычков
Тетрадь, в которой слова появляются от твоего молчания

Глава

Тетрадь, в которой слова появляются от твоего молчания

Глава I: Стерильный покой и белая целлюлоза

Архивариус и корректор судебных хроник Павел Радов больше всего на свете ценил тишину. В его изолированной квартире на последнем этаже старого кирпичного дома в переулках петроградской стороны тишина была не просто отсутствием звуков — она была осязаемым, плотным щитом. Павел работал на дому, вымарывая из текстов чужие грамматические ошибки, опечатки и лишние смыслы. С людьми он общался исключительно через текстовые мессенджеры, считая человеческий голос слишком грубым, хаотичным и грязным инструментом.

Тетрадь появилась на его рабочем столе в сырой, туманный вторник.

Она лежала прямо поверх стопки необработанных рукописей. Павел не помнил, чтобы покупал её. Это был объёмный, тяжёлый блокнот в переплёте из плотного холста землистого, неопределённого цвета, который пах нафталином, кладбищенской сыростью и сухой известью. Латунные скобы на корешке потемнели от времени.

Павел открыл её. Все страницы были девственно чистыми — плотная, шероховатая бумага ручного отлива, на которой угадывались тонкие водяные знаки, напоминающие контуры железнодорожных путей.

Первые буквы проступили на листе ближе к полуночи. Павел работал уже несколько часов, не произнеся за весь день ни единого звука. Он потянулся к чашке с остывшим чаем и периферийным зрением заметил, как на белой целлюлозе первого листа начинает наливаться влажный, красный пигмент.

Буквы не складывались из-под невидимого пера — они просачивались из самой глубины волокон бумаги, словно грунтовая вода сквозь известь. Чернила тускло фосфоресцировали в полумраке кабинета.

«Павел Радов сидел в своей стерильной норе, наивно полагая, что тишина спасает его от мира. Но его покой — это лишь паралич воли. Он молчит, потому что ему нечего сказать живым. Но мёртвые чернила умеют говорить за двоих».

Павел вздрогнул, едва не выронив чашку. Почерк на листе был безупречным, каллиграфическим, но линии букв казались неестественно острыми, изломанными под ломаными, пугающими углами.

Глава II: Диктатура вакуума

Охваченный профессиональным раздражением и глухим, липким страхом, Павел схватил со стола чернильную ручку. Он прижал перо к бумаге и попытался яростно перечеркнуть алые строки, написав поверх них своё собственное опровержение.

Но бумага взбунтовалась.

Стоило металлическому перу коснуться листа, как фиолетовый пигмент его собственных чернил начал вести себя аномально. Жидкость мгновенно расплылась по волокнам целлюлозы огромным, грязным сальным пятном, полностью сожрав его буквы и превратив их в бесформенную кляксу. Бумага наотрез отказалась принимать его личный механический ввод. Тетрадь не желала слушать его движения; ей нужно было кое-что другое.

Павел отбросил ручку, сделал глубокий вдох и громко, с нажимом произнёс в пустоту комнаты:

— Это просто дефект проявки! Химический состав бумаги реагирует на влажность!

Стоило звуку его голоса разорвать тишину кабинета, как красные буквы на первом листе судорожно задрожали, поблёкли и в секунду втянулись обратно в поры бумаги, оставив страницу абсолютно чистой. Воздух в комнате на мгновение стал легче.

Тогда Павел понял правила этой кошмарной аномалии. Тетрадь питалась его молчанием. Звук человеческого голоса был для неё ядом, разрушающим её структуру. Но стоило ему замолчать, как вакуум немедленно начинал заполняться чужими, зловещими смыслами.

В среду Павел решил провести эксперимент. Он заперся в кабинете и сознательно удерживал обет молчания в течение шести часов. Он сидел напротив раскрытой тетради, не шевелясь и едва дыша.

Бумага ответила лавиной текста. Страница за страницей покрывались плотными, ровными рядами фиолетовых символов. Текст становился всё более мрачным, интимным и пугающим. Тетрадь наизнанку выворачивала его подсознание, вытаскивая на свет грехи, о которых он боялся думать. Она описывала, как он в детстве хладнокровно привязал кошку к рельсам перед проходящим маневровым тепловозом; как он украл деньги из кошелька умирающего отца; как он предал свою первую любовь.

— Я этого не делал! — попытался крикнуть Павел, но из его пересохшего, спазмированного горла вырвался лишь жалкий, хриплый сип.

Этого звука оказалось недостаточно. Буквы на листах даже не дрогнули. Тетрадь забирала контроль над его артикуляционным аппаратом. Чем дольше он молчал, тем слабее становились его голосовые связки, словно бумага выкачивала из его гортани физическую способность издавать звуки.