Станислав Тимошенко
Танцы до того, как проснется город

Глава

ТАНЦЫ ДО ТОГО, КАК ПРОСНЁТСЯ ГОРОД

Виктор гулял с Балалайкой, (кличка собаки очень странная, но Виктор попросил не менять ничего из своего рассказа) хоть это и не турецкая собака и вообще-то девочка. Скорее помесь таксы с метеоритом - непонятно, что за зверь такой. Лето было знойное, воздух словно плавился. Рано утром, когда они выходили из подъезда, прохлада ещё держалась на втором этаже, обвивая перила и словно говоря, что ночь только что ушла, прихватив с собой тьму и всех, кто любит поспать до обеда.

Балалайка, надо сказать, не особо умная. Ну, как тост, упавший маслом вниз, или зонтик, распахнувшийся в комнате. Хвост у неё мотался так, будто она вот-вот взлетит, а лапы тарабанили по асфальту, как будто мелкий барабанщик отбивает дробь. Ну что, Балалайка, - говорил Виктор, хотя она слов не понимала, но на интонацию реагировала отлично, - сегодня у нас разведка. Как обычно. В пять утра. Потому что мы с тобой ребята пунктуальные.

За углом Виктор увидел её.

Окно на втором этаже дома, мимо которого они ходили каждое утро, светилось так ярко, будто там не лампа, а миниатюрное летнее солнце с запахом свежего чая. И в этом свете, как бабочка, порхала Эмма. Эмме было девятнадцать, и у неё были веснушки. Целая россыпь звёзд на носу и щеках, будто кто-то золотой пылью её осыпал от души. Она из тех девушек, что просыпаются в четыре утра не от тоски, а чтобы успеть пожить до начала рабочего дня. Она просыпалась, потягивалась так, что косточки хрустели, как абрикосовые, и шла на кухню.

И там начиналось представление.

Виктор с Балалайкой замирали. Балалайка садилась и тянула нос к запаху чая, который, видимо, доносился до улицы, и смотрела на окно с философским видом. Виктор просто смотрел. Эмма ставила чайник. Потом доставала какую-нибудь безумную кружку с единорогом или вроде того. И тут начиналось. Она плясала. Не просто пила чай, а именно плясала. С кружкой в руке, с веснушками, которые тоже будто пританцовывали, двигаясь в такт музыке, которую слышала только она и, может, Балалайка. Крутилась, выделывала какие-то па, которым позавидовали бы и танцоры, будь они кошками. Иногда, глядя в окно, она ловила взгляд Виктора, и тогда её лицо расплывалось в улыбке, такой широкой, что веснушки на носу собирались в кучку, будто она смеялась над очень смешной шуткой, которую рассказал ей сам рассвет.

Доброе утро, Виктор! – кричала она в окно, зная, что он не услышит. - Я пью чай! А ты гуляешь с собакой! Как классно! Виктор кивал. Собака виляла хвостом. Всё было хорошо.

Балалайка, – говорил Виктор собаке, – сегодня ты особенно тихая. Эмма что-то задумала. Чую, пахнет не только чаем, но и приключениями. Собака, конечно, не понимала, но чихнула, что можно было счесть за согласие. И они шли дальше по улице, которая постепенно просыпалась. Город был по-летнему ленивый, сонный, с кошками на заборах и великами у подъездов. Виктор любил это время, когда люди ещё не совсем люди, а скорее добрые мультяшки, готовые улыбнуться незнакомцу просто так.