Лев Младич
НоябрЪ

Глава 1

Пробуждаюсь. Не знаю, где. Тело моё лежит на чём-то мягком и влажном.

Я встаю. Медленно. Как будто впервые. Как будто тело моё чужое. Я не помню, как оно двигалось раньше.

Вылезаю из берлоги. Она поросла мхом. Зелёным, влажным, холодным. Снаружи лес. Северный. Высокие сосны. Тишина. Но не та, которая успокаивает. А которая притаилась. Которая ждёт. Ждёт меня.

Делаю шаг. Нога утопает в мягком, вязком грунте. Он держит меня. Он не хочет отпускать. Я иду. Не знаю куда. Но иду. Слышу дыхание леса. Странное чувство. Мне здесь уютно. Спокойно. Как будто я дома. Как будто здесь, я нужен.

Делаю несколько шагов. Останавливаюсь. Вглядываюсь куда-то вглубь леса. Сквозь вязкий влажный воздух. На мне ничего. Буд-то я только что был рождён этой самой берлогой, откуда вылез.

Смотрю чуть выше. На ветке хвойного мощного дерева Сова. Большая. Светло–серая. Смотрит на меня. Неподвижно. Не ухая. Просто смотрит. Даже не моргая. Я смотрю в ответ. И чувствую: она знает что-то. Что-то, чего я не знаю. Но узнаю. Скоро.

Просыпаюсь. Снова утро.

Глава 2

Будильник. Сентябрь. Москва. Шум города за окном.Лежу. Смотрю в потолок. Как на крышку гроба. Сердце колотится. Вдыхаю с жадностью воздух. Рука тянется к тумбочке. Там сумка. В ней блистер. Рука дрожит. Выдавливаю капсулу. Глотаю. Запиваю водой из бутылки, что стоит на полу.

Встаю. Крепкий чай. Душ. Смотрю в зеркало. На меня смотрит человек. Лет тридцати пяти. Атлетично слажен. Физически крепок. Но... какой-то усталый. Какой-то пустой. С глазами, которые видели всё. И ничего. Я не знаю этого человека. Но я, это он.

Выхожу. Москва. Пробки. Люди. Тени. Все куда-то идут. Все что-то хотят. Все верят, что там — лучше. Где-то там. За поворотом. За углом. Через улицу. Через одну станцию метро. Через выгодный контракт на работе. Через связи. За горизонтом. За смертью. Тьфу блять. Скукота.

Я не верю. Я уже знаю: там... то же самое. Я проверял. Я там был. И там нет нихуя нового. Я уверяю вас.

Метро. Толпа. Тела. Чужие. Все дышат. Все пахнут. Все живут. И я тоже. Такое же тело. Дышу, верю во что-то и попахиваю. Я — существую. Как функция. Как механизм. Жду вечера. Чтобы принять. Чтобы забыть. Чтобы не быть. И по кругу.

Кстати что у нас завтра? Точно. Вернувшийся с войны пациент. Ладненько.

* * * * *

Кабинет. Патриаршие. Маленькая комната. Кушетка. Кресло. Стол. Лампа. Часы. За окном белый шум Москвы.

Я сижу. Жду. Первый клиент в десять. Я смотрю на часы. Без пяти. Сейчас придёт. Сейчас начнётся. Сейчас я снова буду кивать. Слушать. Говорить: «Я понимаю». А сам не понимать. Я давно перестал хотеть понимать.

Звонок. Дверь. Входит.

Мужчина. Лет сорока. Большой. Широкий. Но сжатый. Как пружина. Которая вот-вот лопнет. Или уже лопнула. Глаза пустые. Как у меня. Но у него по другой причине. У него — война. У меня — жизнь.

Он садится. Молчит. Смотрит в пол. Я жду. Он поднимает голову. Начинает.

— Я не сплю. Совсем. Только если... — он замолкает.

— Если что? — спрашиваю я.

— Если пью. Или... — он снова замолкает. Я киваю.

— Понимаю. Я понимаю. Это Классика. Вы пережили, не хуёво высокую, эмоциональную амплитуду, — говорю я.

— Там, на войне. Всё было ярко. Всё было настоящее. Жизнь и смерть. И вы. И враг. И страх и ярость и выживание. Амплитуда. Максимальная.

Он смотрит. И он удивлён моим словам. Слушает.

— А здесь... пусто — я посмотрел в окно. И не отводя от него взгляда продолжил:

— Здесь серо. Здесь пробки. Работа. Долги. Люди, которые не понимают, что можно по другому. И к моему глубочайшему сожалению, не поймут. Никогда. Потому что они не были там. Они не знают. И не узнают.

Он кивает. Медленно. Как будто я говорю то, что он сам знает. Но не может сформулировать.

— Разумеется, — продолжаю я, — что здесь, в этом мире, будет не так. Будет пусто. Будет тихо. Будет никак. И это нормально. Для вас. Для того, кто вернулся. Нужна компенсация

— Какая? — спрашивает он. Голос хриплый, потерянный.

— Можно вернуться назад, — говорю я...

— Туда. Где амплитуда. Где жизнь. Где выживание.

Он молчит.

— А можно искать смыслы здесь. В этом мире. В пробках. В работе. В людях. Но это долго. И не факт, что найдёте.

Он молчит.

— А можно... — я открываю ящик стола. Достаю бланк. Розоватый. Рецептурный. Кладу на стол. Беру ручку. Пишу.

— Можно компенсировать. Химически.

Он смотрит на бланк.

— Это не решение, — говорю я.

— Это, костыль. Но с ним полегче. С ним можно спать. С ним можно дышать. С ним, можно ещё пожить. Пока что. Потом посмотрим. Потом решим. Что делать. Куда идти. Как быть.

Я протягиваю ему рецепт. Он берёт. Смотрит. Не понимает. Или делает вид.

— Без этого, друг мой, — говорю я, — дело дрянь. Жду тебя через пару недель.

Он встаёт. Кивает. По глазам его, я видел. Да я и понимал. Он доволен. Уходит. Дверь закрывается. Тишина.

Я остаюсь. Один. Смотрю на стол. На бланк. На ручку. На свои руки. Руки, которые выписывают рецепты. Руки, которые лечат. Руки, которые сами — больны.

Я открываю ящик. Достаю свой блистер. Выдавливаю капсулу. Глотаю. Запиваю водой.