Переклик
Роман Кубов


Кромка держится на голосе: дорога твёрда, пока её называют вслух, а на дорогах стоят четыреста двенадцать маяков-камней. Ясна Корда четвёртый год одна ведёт северное направление, и шестой камень у неё сел этой осенью.

Когда она и путевой с юга Дарен Ольх случайно перекликаются на одном перекрёстке, они становятся спутанными: год и день слышно чужое дыхание, а вести разные дороги нельзя.

Казначейство тем же месяцем требует с тракта пять тысяч дохода — или дорогу закрывают, а спутанных распутывают принудительно: две тысячи гривен и сорок дней полной тишины в разных городах.

Романтическое фэнтези о дорогах, сметах и о том, что вдвоём держится то, что один не удержит.





Роман Кубов

Переклик





Глава 1. Переклик


Северный тракт начинается за станцией, у седьмого маяка, и в этом году он начинался плохо.

Я вышла в четыре утра, потому что переклик положено делать до света: голос в холодном воздухе идёт дальше и возвращается чище. Взяла фонарь, сумку с известью, мешок с паклей и палку, которой стучу по камню, проверяя, не сел ли он.

Тихон уже был во дворе.

— Не в четыре, — сказал он. — В пять пойдёшь.

— Почему?

— Потому что туман. В тумане голос сядет на первом же повороте, и ты будешь стоять и кричать в белое, как дура.

Он всегда так говорит: «как дура», хотя двадцать шесть лет зовёт меня Ясной и ни разу не сказал «дочка».

— Туман к шести упадёт, — сказал он. — Поешь.

Я села на крыльцо и съела кашу, которую он сварил, пока я спала. Сорока сидела на водостоке и смотрел на меня с тем выражением, с которым смотрят на людей, которые едят в шесть утра.

— Не смотри, — сказала я. — Тебе не дам.

— Ей не дам, — поправил Тихон. — Это она.

В шесть туман и правда упал, и я пошла.

Первые четыре маяка стоят вдоль реки, и с ними всё было просто: я называла номер и имя, и они отзывались гулом под подошвами. Гул — это не звук. Это когда идёшь по дороге и чувствуешь, как под тобой отвечает земля, будто где-то глубоко кто-то очень большой повернулся во сне.

— Третий маяк, — говорила я. — Северный тракт, третий. Держись.

И третий держался.

Так я прошла восемь.

На девятом я остановилась. Девятый молчал.

Камень стоял целый: буквы читались, известь осыпалась по краю, но под ним было глухо, как под мешком с песком. Я постучала палкой раз, другой, приложила ладонь.

Ничего.

— Ну и ладно, — сказала я вслух, потому что говорить вслух на дороге — это работа, а не привычка. — Значит, будем поднимать.

Итого шесть молчащих. В прошлом году было два.

Домой я вернулась к четырём, села на крыльцо и стала считать, потому что считать — это то, что я умею лучше всего.

Подъём маяка: известь, песок, две недели. Триста гривен и две недели на один. Шесть маяков — это тысяча восемьсот гривен и три месяца, если работать одной, и восемь недель, если работать вдвоём, и у меня не было ни тысячи восьмисот, ни второго человека.

Долг станции был тысяча четыреста. Договор на тракт — девять тысяч за сезон, платят по сдаче, аванса нет. До сдачи — четыре недели.

Я сидела на крыльце с тетрадью и слышала, как Тихон в конюшне разговаривает с лошадью: он с ними говорит всегда, и с ними он говорит больше, чем со мной.

— Что, плохо? — спросил он, не выходя.

— Шесть.

Он вышел, вытирая руки о тряпку.

— В прошлом году два было.

— Два.

— А до того?

— Одно.

— Ясна, — сказал он.

— М.

— Ты мне скажи как есть.

— Как есть — я не подниму шесть маяков за четыре недели.

— А если в стол?

— В стол я пойду завтра, — сказала я. — Но стол мне не даст ни человека, ни денег. Стол даёт дорогу и забирает доход.

Тихон долго молчал.

— Мать твоя поднимала четыре за месяц, — сказал он. — Одна.

— Знаю.

— И ты поднимешь.

— Пап.

— Что.

— Мать уехала в Гаусборг, — сказала я. — Я не уеду. Я тут живу. И я не она.

Он встал и ушёл в конюшню, и я знала, что он обиделся, и знала, что он никогда об этом не скажет.

Вечером пришла Лея.

— Ясна, — сказала она с порога. — Ты знаешь?

— Что я знаю?

— Что тракт хотят закрыть.

Я поставила чайник.

— Кто.

— Казначейство. Крин написал бумагу: Северный тракт убыточен, доход меньше, чем расход на маяки, и если до первого снега не будет пяти тысяч, тракт переводят в непутные.

— В непутные, — повторила я.

— В непутные, — сказала Лея. — Это значит закрыть, Ясна. Маяки осядут, дорога станет тропой, а через два года — травой.

Я налила ей чаю.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что бумага лежит у меня в сумке, — сказала Лея. — Я её везу в Верхний круг завтра утром. И я её тебе не покажу, потому что мне за неё отвечать головой, но я тебе скажу, что в ней написано.

Она сказала.

В бумаге было три числа: доход тракта за год — три тысячи двести; расход на маяки — четыре тысячи сто; «просим признать тракт непутным и передать землю под Соляной съезд».

— Соляной съезд, — сказала я.

— Соляной съезд.

Мы помолчали.

— Это он? — спросила я.

— Что он?

— Он написал?

— Нет, — сказала Лея. — Он вообще не в городе, он на юге, и, если верить тому, что мне рассказывали, он две недели поднимает свои маяки и ни о чём другом не думает. Бумагу написал Крин. Просто Крин считает, и у него сходится.

Я сидела и смотрела в стол.

— Лея.

— М.

— А если я его пересчитаю?

— Кого?

— Крина.

Лея засмеялась, а потом перестала.

— Ты серьёзно?

— Я четыре года считаю дорогу, — сказала я. — Я знаю её доход по месяцам, я знаю, сколько телег прошло в августе, я знаю, что половина возов идёт мимо пошлины, потому что у моста нет будки. Если я ему это покажу, у него не сойдётся.

— А будка?

— Что будка?

— Будки нет, — сказала Лея. — И если ты поставишь будку, ты возьмёшь с возов пошлину, и у тебя будет доход.

— А кто в будке будет сидеть?

— Я, — сказала Лея. — Я всё равно езжу туда каждый день.

Я смотрела на неё.

— Ты понимаешь, что тебе за это не заплатят?

— Понимаю, — сказала Лея. — Но мне двадцать четыре, и я пока могу себе это позволить.

Ночью я не спала.

Я вышла на крыльцо, села на ступеньку и смотрела на седьмой маяк, который стоял в темноте у поворота, и на его верхушке белела известь.

И шестеро из них сейчас молчат.

— Я вас подниму, — сказала я в темноту. — Слышите? Всех шестерых.

Седьмой маяк не ответил, потому что седьмой был цел, но Счёт на крыше уронил гвоздь, и в тишине это прозвучало так, будто кто-то согласился.

Утром я пошла в Створ, в Путевой стол, и там узнала две вещи.

Первая: Северный тракт действительно внесли в список на закрытие, и слушание будет в конце месяца.

Вторая: на перекрёстке у седьмого маяка этой весной поставили новую отметку — перекрёсток признали «двойным», и по уставу его должен держать не один голос, а два.

— Как два? — спросила я.

— Так, — сказала Уна Гарм. — Двойной переклик, девочка. Ты что, в первый год замужем?

— Я четвертый год веду тракт одна, — сказала я. — И перекрёсток держала одна.

— Держала, — согласилась Уна. — А в этом году он сел. Ты мне сказала, что шесть маяков молчат. Из них два — на перекрёстке. И они не от того молчат, что сырость. Они молчат потому, что не слышат второго голоса.

— И где мне взять второго?

— В Кромке сорок два путевых, — сказала Уна Гарм. — Из них двойной голос держат трое: я, мой сын и Дарен Ольх с юга. Я старая, у меня голос садится на третьем десятке маяков. Ливен тебе не поможет, потому что он хочет твой тракт и не хочет тебе помогать.

— А Дарен?

Уна посмотрела на меня и ничего не ответила.

— Уна.

— Дарен Ольх работает один, — сказала она наконец. — Одиннадцать лет. Он не берёт ни дорог в паре, ни учеников, ни денег вперёд. И он тебе откажет.

— Почему?

— Потому что он тебе откажет, — сказала Уна Гарм. — Иди. У тебя четыре недели и шесть маяков. И на перекрёсток одна не ходи — услышат, что он молчит, и тогда никто ничего не подпишет.

Я вышла на улицу.

В Створе шёл снег — ранний, мелкий, тот, который тает, не долетев до земли.

И в этом снегу, у самых дверей Путевого стола, навстречу мне шёл человек с дорожной сумкой через плечо, в куртке, у которой был поднят воротник, и с палкой, какие берут в горы.

Он остановился.

— Корда? — сказал он.

— Да.

— Дарен Ольх. — Он протянул руку. — Мне сказали, что вы ищете второго голоса.

Я смотрела на него.

— Мне сказали, что вы откажете.

— Мне тоже так говорили, — сказал Дарен Ольх. — Но я две недели ходил по своим маякам и слушал, как они садятся. И я знаю, что весной будет то же самое у меня. — Он помолчал. — Так что давайте поговорим, пока снег не лёг.




Глава 2. Двойной голос


Мы сидели в чайной на Нижнем посаде, где тепло и пахнет хлебом, и разговаривали так, как разговаривают люди, которым надо решить дело и которые друг другу не нужны.

Дарен Ольх положил на стол тетрадь — такую же, как моя, только толще.

— Я прошёл свои сорок два маяка, — сказал он. — Сели семь. Четыре на перекрёстке у Соляных ворот.

— У меня шесть из сорока одного.

— Знаю. Мне Уна сказала.

Он пил чай маленькими глотками и смотрел в тетрадь.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он.

— Что дороги садятся.

— Что они садятся одновременно, — сказал Дарен. — В один год, на двух трактах, на перекрёстках. Такого не было двенадцать лет. Я спрашивал у старших: последний раз перекрёстки садились сразу на двух дорогах, когда старый Сивер ушёл с дороги, и его переклик некому было подхватить.

— И что тогда сделали?

— Тогда путевых было больше. Сейчас сорок два на четыреста двенадцать маяков.

Я считала в уме, пока он говорил.

— Восемьдесят четыре маяка на человека, — сказала я. — Это невозможно. Норма — сорок.

— Нормы нет, — сказал Дарен. — Норма была при Сивере и ушла вместе с ним, потому что он один держал шесть дорог и никого не учил.

Он сказал «ушла» про норму, а не про человека, но я всё равно поморщилась, и он это заметил.

— Простите, — сказал он. — Я про то, что правила держатся на людях, а люди уходят с дороги.

— Я поняла.

Он поднял глаза.

— Корда, я вам скажу прямо, потому что вокруг этого дела будет много слов. Я приехал не помогать вам. Я приехал, потому что мне нужен второй голос на Соляных воротах, а брать в пару можно только того, у кого свой тракт и своя репутация.

— То есть я вам нужна.

— Вы мне нужны, — сказал Дарен Ольх. — А я вам. Это, по-моему, лучшая основа для дела, чем «давайте дружить».

Я засмеялась. Он не засмеялся, но посмотрел с любопытством.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — сказала я. — Просто мне впервые за четыре года говорят прямо.

Потом я достала свои числа и рассказала ему про будку, про пошлину, про доход, который не сходится, и про казначея, который считает по бумаге, а не по дороге.

Он слушал и в конце сказал:

— Будка — хорошо. Но пяти тысяч она вам не даст.

— Даст три.

— Три с половиной, — сказал Дарен. — Если пошлина пойдёт с возов, а не с телег, и если поставить её у поворота, а не у моста.

Я посмотрела на него.

— У поворота?

— У поворота, — сказал он. — Потому что у моста возы объезжают по старой гати, и вы об этом знаете не хуже меня, иначе не спрашивали бы, где ставить будку.

— Откуда вы знаете про гать?

— Я по ней ездил в позапрошлом году, — сказал Дарен. — В объезд, потому что у вас тогда мост был перекопан.

Я села прямо.

— Вы были на моём тракте?

— Был.

— Зачем?

— Смотрел, — сказал он. — Я каждый год смотрю соседние дороги. Не для того, чтобы забрать. Для того, чтобы понимать, куда пойдёт вода, если у меня сядет перекрёсток.

Мне это не понравилось, и я это сказала:

— То есть вы четыре года смотрели на мой тракт и ничего не говорили.

— А что я должен был говорить? — спросил Дарен. — «Корда, у вас двадцать седьмой маяк стоит на песке»? Вы бы мне ответили, что я лезу в чужое.

Я помолчала.

— Я бы так и ответила, — сказала я.

— Вот, — сказал он. — Поэтому я не говорил.

Чайная закрывалась, и хозяйка уже гремела стульями, и мы вышли на улицу.

— Сколько времени вам нужно? — спросил он.

— На что?

— Чтобы решить.

— Я решила, — сказала я. — Мне нужен второй голос, у меня четыре недели, и я не могу поднять шесть маяков одна. Я согласна.

Дарен Ольх остановился.

— Так быстро?

— А что тянуть?

— Я думал, вы будете торговаться, — сказал он. — Все торгуются.

— Я торгуюсь, — сказала я. — Полторы тысячи вам за сезон, это по уставу половина тому, кто второй голос. Но у меня их нет, пока я не сдам тракт.

— Значит, я работаю вперёд.

— Значит, вы работаете вперёд.

Он смотрел на меня.

— Корда, — сказал он. — Вы мне не доверяете.

— Не доверяю.

— И всё равно берёте.

— Беру, — сказала я. — Потому что у меня нет выбора, а у вас, если верить тому, как вы замёрзли в этом пальто, тоже.

Он вдруг улыбнулся — коротко, углом рта, и от этого лицо у него стало моложе лет на пять.

— У меня есть выбор, — сказал он. — Я мог поехать в Гаусборг и взять дорогу у тамошних. Там платят вдвое.

— Почему не поехали?

— Потому что в Гаусборге мне не дадут молчать, — сказал Дарен Ольх. — А я люблю молчать.

На том и ударили.

Домой я вернулась к ночи, и Тихон ждал меня на крыльце с фонарём.

— Ну?

— Нашла.

— Кого?

— Дарена Ольха. С юга.

Тихон долго молчал.

— Это тот, который один? — спросил он наконец.

— Тот.

— Про него говорят, что он тяжёлый.

— Он тяжёлый, — согласилась я. — И он правду говорит в лицо, а я от этого отвыкла.

— Это хорошо или плохо?

— Это непривычно, — сказала я. — А насчёт хорошо или плохо я пока не знаю.

Он приедет через три дня, и эти три дня я поднимала девятый маяк, потому что работу нельзя останавливать из-за того, что ждёшь человека.

Девятый стоял на сыром основании, и с восточной стороны промыло — вода шла под камень и вымывала песок. Я разобрала основание на полтора локтя, переложила на извести, пересыпала сухим песком, подбила клин.

Работала три дня и одну ночь, в темноте с фонарём, потому что днём шёл дождь со снегом, и известь не схватывалась.

На третью ночь я села у маяка и заплакала, потому что руки не держали и потому что известь кончилась, а до утра надо было ещё положить два ряда.

Плакала я минут пять, ровно до того момента, когда поняла, что плачу от злости, а не от усталости: я злилась на мать, которая поднимала четыре маяка за месяц и уехала, на Крина с его тремя числами, на Уну, которая говорит «девочка», и на себя, потому что четыре года тащила дорогу и не попросила помощи ни у кого ни разу.

— Хватит, — сказала я себе.

Луна была за облаками, дорога — чёрная, и на ней не было никого.

И я стала называть маяки.

Я называла их все, от девятого до сорок первого, в темноте, вслух, по порядку, и они отвечали. Не все — восемь не отвечали, — но остальные гудели, и это было так, как будто я иду в толпе.

Когда я дошла до сорок первого, у меня уже не тряслись руки.

Утром приехал Дарен.

Он приехал не верхом, а на телеге почты, с Леей на облучке, и с ним был сундук и мешок, и Лея, слезая, сказала:

— Я его довезла, теперь это твоя забота.

Дарен спрыгнул и посмотрел на станцию: на дом с крыльцом, на конюшню, на седьмой маяк у поворота.

— Хорошо тут, — сказал он.

— Это вы сейчас так сказали, потому что не видели крышу.

— Крышу видел, — сказал он. — Я тебе её переберу в ноябре, если доживём.

— Если доживём — это как?

— Половину маяков, — сказал Дарен, — поднимают в октябре, в грязь, и половина тех, кто поднимает, бросают это дело к весне, потому что руки не выдерживают и потому что платят по сдаче. Я не о людях. Я о смете.

— Смета — это моё, — сказала я.

— Вот и хорошо, — сказал он. — А маяки — моё.

Мы стояли во дворе и смотрели друг на друга, и из конюшни вышел Тихон и сказал:

— Ну, здорово, что ли.

Дарен обернулся и поклонился — не по-городскому, а по-дорожному, коротко.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я вам не помешаю. Я в конюшне.

Тихон посмотрел на него, потом на меня, и я по его лицу поняла, что он сейчас скажет что-нибудь не то.

Он сказал:

— Живи.

И это, если вы не знаете Тихона, было очень много.




Глава 3. Спутанные


Спутались мы на четвёртый день, и не по своей воле.

Двадцать второй маяк стоял на самом перекрёстке, где от Северного тракта отходит старая гать на Соляные ворота. Он молчал с августа: камень цел, буквы целы, а под ним глухо.

— Двойной, — сказал Дарен, постучав по нему палкой. — Здесь нужны два голоса.

— Я знаю.

— Тогда слушайте, — сказал он. — Это не «крикнуть вместе». Если мы крикнем вместе, он не ответит. Надо, чтобы голоса шли вразбивку: я называю имя, вы сразу за мной номер, потом я — ответную половину. Как вязать сеть, если вы когда-нибудь видели, как вяжут сеть.

— Не видела.

— Тогда я скажу так, — сказал Дарен. — Мы с вами должны дышать в один шаг. Сначала это будет некрасиво. Потом будет ровно.

Мы встали по обе стороны камня, и он сказал:

— Начали.

Он назвал имя дороги. Я назвала номер. Он сказал «держи», я сказала «держи».

И ничего не произошло.

— Ещё раз, — сказал он.

Мы повторили. Опять ничего.

— Почему? — спросила я.

— Потому что вы говорите на выдохе, а я на вдохе, — сказал Дарен. — Мы гасим друг друга.

Мы пробовали ещё четыре раза. На пятый я разозлилась и сказала:

— Слушайте, я так не умею. Я четвертый год делаю это одна, у меня на всю работу один ритм, и он мой.

— Я знаю, — сказал он. — И я не умею иначе. В этом и дело.

Мы стояли на перекрёстке, и шёл снег, и дорога под нами была мягкая, как тесто.

— Давайте иначе, — сказала я. — Не будем подстраиваться. Вы говорите своё, я говорю своё, и каждый держит свой ритм.

— Тогда они разойдутся.

— Пусть попробуют.

Дарен посмотрел на меня, как смотрят на человека, который предлагает глупость, но при этом, может быть, прав.

— Хорошо, — сказал он. — По моему счёту три.

Он начал считать, и я не стала подстраиваться: я говорила свои слова так, как говорила их четыре года, одна, в своём темпе, и слышала, как рядом идёт его голос, и наши слова шли не вместе, а внахлёст, как две нитки в одной пряди.

И на седьмом слове камень ответил.

Не гулом. Он ответил так, что у меня подкосились ноги: земля под перекрёстком повернулась, и в меня ударило — не светом, не холодом, а чужим.

Сердце. Чужое сердце, которое билось не в моём ритме и было в двух шагах.

Я упала на колени и услышала, как сзади падает Дарен.

— Не двигайтесь, — сказал он хрипло. — Лежите.

— Что это?

— Спутанность, — сказал он. — Мы спутались.

Мы лежали на снегу у двадцать второго маяка, и я чувствовала, как у него болит левое плечо, и как под левой лопаткой у него саднит от старой болячки, и как у него пересохло во рту.

И он чувствовал то же самое: у меня в тот день была сбита коленка и ныла спина, и он потом сказал, что в первый момент подумал, будто его ударили по спине.

— Это пройдёт? — спросила я.

— Это держится год и день, — сказал Дарен.

— Год?

— Год и день. Потом само.

Я села в снег.

— И что теперь?

— Теперь мы идём домой, — сказал он, — и не перекликаемся до вечера, потому что второй раз подряд я этого не выдержу.

До станции было две версты, и мы шли их молча, и это было самое странное, что случалось со мной в жизни.

Я слышала его. Не мысли — тело. Когда он уставал, у меня тяжелели ноги, будто я шла по песку. Когда он начинал мёрзнуть, у меня стыли пальцы, хотя мои были в рукавицах. На полдороге он споткнулся, и я почувствовала толчок в колене раньше, чем он ойкнул.

— Вы это слышите? — спросил он.

— Чувствую.

— Я тоже.

— На каком расстоянии это работает?

— До версты, — сказал Дарен. — Дальше слабеет. Через две версты — почти ничего.

— То есть если вы уедете на юг...

— То я вас не буду чувствовать, — сказал он. — И вы меня.

Мы дошли до станции, и в сенях он сказал:

— Корда.

— М.

— Я вам не сказал одну вещь.

— Какую?

— Спутываться на рабочей дороге запрещено уставом, — сказал Дарен. — Не потому, что это стыдно. Потому что спутанные не могут вести две разные дороги: голоса начинают спорить, и оба полотна плывут.

Я стояла в сенях, в сапогах, с которых текла вода.

— То есть мы теперь не можем работать порознь.

— Нет, — сказал он. — Мы как раз можем. Пока мы работаем вместе, всё в порядке. Порознь — не можем.

— И что нам делать?

— Идти к Уне, — сказал Дарен. — Или молчать и работать.

— Молчать?

— Молчать, — сказал он. — Никто не знает, кроме нас двоих. Если мы закончим сезон и сдадим тракт, никто не спросит, как мы это сделали.

— А если узнают?

— Тогда нас распутают, — сказал он. — Это две тысячи гривен, которых у нас нет, и сорок дней врозь, за которые два перекрёстка сядут окончательно.

Ночью я лежала в своей комнате и слушала.

Он спал в конюшне, на сене, рядом с лошадью, и я чувствовала, как он дышит. Это было не наваждение: дыхание было медленное, тяжёлое, с той небольшой паузой, которая бывает у людей, которые засыпают не сразу.

Я лежала и злилась.

Я двадцать шесть лет жила одна и в этом умела: одна ела, одна считала, одна ходила по дороге. У меня не было ни одной вещи, которая была бы связана с чужим человеком, и мне это нравилось.

А теперь я лежу и чувствую, как в конюшне кто-то спит.

— Это не по-настоящему, — сказала я в потолок. — Это связь. Она пройдёт.

Он за стеной перевернулся на другой бок, и я почувствовала, как сено шуршит под его плечом, хотя шуршания не было слышно.

Утром я встала раньше всех, потому что не спала, и вышла на крыльцо, и Дарен уже был там.

— Не спали, — сказал он.

— Не спала.

— Я тоже.

Он сидел на ступеньке, длинный, в двух рубахах, и пил воду из ковша.

— Я вам скажу, что я об этом думаю, — сказал он. — И вы мне потом скажете, что вы думаете. Только давайте по-честному, без вежливости.

— Давайте.

— Я одиннадцать лет работаю один, — сказал Дарен. — Не потому, что я гордый. Потому что в паре один всегда тащит, а другой делает вид, что тащит. Я видел четыре пары и все четыре распались. И я поклялся не связываться.

— И связались.

— И связался, — сказал он. — Случайно. И теперь я вам скажу самое неприятное: я не жалею.

Я посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что я вчера услышал, как отвечает двадцать второй маяк, — сказал Дарен Ольх. — Он молчал с августа. Я поднимал такие в одиночку, и они отвечали через полгода, а этот ответил сразу. И я не знаю, почему — потому что нас двое или потому что вы делаете что-то, чего я не умею.

— А я знаю, — сказала я.

— Что?

— Потому что я не подстраивалась, — сказала я. — Вы бы взяли слабого второго и подтянули к своему ритму. А я не подтянулась. И камень услышал два разных голоса, а не один, повторённый дважды.

Дарен долго молчал.

— Это, — сказал он наконец, — самая неприятная и самая правильная вещь, которую я слышал за одиннадцать лет.

— Почему неприятная?

— Потому что я одиннадцать лет работал неправильно, — сказал он. — И теперь мне надо это пересчитать.

Я села рядом с ним на ступеньку, и мы сидели и смотрели на дорогу.

— Дарен.

— М.

— Мы договоримся, — сказала я. — Сейчас, пока не началось. Правила.

— Давайте.

— Первое: работа прежде всего. Мы сдаём тракт, что бы ни было.

— Согласен.

— Второе: я не спрашиваю про вашу жизнь, вы не спрашиваете про мою. Если захотим — расскажем сами.

Он кивнул.

— Третье: — я помолчала. — Спутанность — это не чувство. Это связь. Мы не будем делать вид, что это одно и то же, ни друг для друга, ни для людей.

Дарен повернул голову.

— А если это станет не одно и то же? — спросил он.

— Тогда мы это скажем вслух, — ответила я. — По-своему, а не по уставу.

— Хорошо, — сказал он и подал руку. — По рукам, Корда.

— По рукам, Ольх.

Мы ударили по рукам на крыльце. Из-за угла выехала Лея на своей телеге, увидела нас и сказала:

— О, а я смотрю, вы уже помирились.

— Мы не ссорились, — сказала я.

— Тогда я вам завидую, — сказала Лея. — Потому что в Створе уже говорят, что к тебе переехал путевой с юга, и половина посада считает, что это к свадьбе, а вторая половина — что к беде.

Дарен посмотрел на меня.

— К свадьбе, — повторил он.

— Это Кромка, — сказала я. — Здесь всё, что не беда, считается свадьбой.




Глава 4. Сделка


Уна Гарм сказала нам сесть и не сказала больше ничего, пока не закрыла дверь.

Потом она села напротив, положила руки на стол и спросила:

— Когда?

— В четверг, — сказал Дарен. — Двадцать второй маяк. Мы не знали, что это перекрёсток.

— Знали, — сказала Уна, глядя на меня. — Ты знала. Я тебе сказала в первый день.

— Знала, — согласилась я. — И всё равно спуталась.

Уна откинулась на спинку.

Ей пятьдесят восемь, у неё седые волосы, забранные в узел, и руки, которые никогда не держали ни извести, ни лома, но которые держат четыреста двенадцать маяков и сорок два человека, и она не любит ни жалеть, ни наказывать.

— Вы понимаете, что я должна вас распутать? — спросила она.

— Понимаем.

— И что это две тысячи гривен и сорок дней врозь?

— Понимаем.

Уна встала и подошла к окну.

— А теперь слушайте, — сказала она. — Я вам скажу то, чего вы не знаете, и после этого вы решите сами, а я сделаю вид, что этого разговора не было.

Она обернулась.

— Северный тракт сел не из-за сырости, — сказала Уна Гарм. — Он сел потому, что перекрёсток два года держали в один голос. Один голос держит его полтора года, потом камень начинает сдавать, и это не чинится известью. Я знала это в прошлом году. Я написала в казначейство, что тракту нужен второй путевой, и Крин ответил мне бумагой, что «второй путевой не предусмотрен сметой».

— И что?

— И то, что я промолчала, — сказала Уна. — Я не сказала тебе, что твой перекрёсток надо держать вдвоём, потому что не могла тебе дать второго человека. И я не сказала Крину, что если он закроет тракт, то у меня сядут и Соляные ворота, и Лесная, потому что дороги стоят на перекрёстках, а перекрёстки стоят друг на друге.

Я сидела и слушала и чувствовала, как у меня холодеют пальцы — а пальцы у меня холодели только теперь, когда рядом мёрз Дарен.

Он тоже это заметил и, не глядя на меня, положил руки на стол, будто показывал: вот, я тут, я не мёрзну.

— Уна, — сказал он. — Вы хотите, чтобы мы работали спутанными и молчали.

— Я хочу, чтобы тракт стоял, — сказала Уна. — Молчать или нет — это будет ваше решение, и я вам приказывать не стану, потому что устав я всё равно нарушаю, согласившись.

Она села обратно.

— Я вам предлагаю так, — сказала она. — Вы работаете вдвоём до сдачи тракта. В Путевом столе я оформляю это как «второго голоса по северо-западному перекрёстку» — это законно, такие записи есть, их не отменяли. Про спутанность в записи не будет ни слова.

— А потом?

— Потом — как решите, — сказала Уна Гарм. — Если вы придёте ко мне первого мая и скажете «распутайте», я распутаю и денег не возьму, потому что это будет по моей вине. А если вы скажете «мы работаем дальше», я вас внесу в книгу как двойную пару и буду отбиваться от Крина вместе с вами.

Дарен смотрел на неё.

— А если нас кто-нибудь выдаст?

— Тогда будет хуже, — сказала Уна. — Тогда будет стол, объяснение и, скорее всего, отстранение от дорог на год. Но тракт к тому времени будет стоять, и это, по-моему, важнее.

Мы вышли из Путевого стола, и на улице шёл снег, и у меня было такое чувство, будто я вышла из тёплой воды на мороз.

— Она нас использует, — сказала я.

— Использует, — согласился Дарен. — И она нам за это платит дорогой, которой у нас не было бы.

— Вас это не смущает?

— Меня смущает другое, — сказал он. — Она сказала «я промолчала». Значит, она знала про перекрёсток два года и молчала два года, и всё это время вы ходили там одна.

Я остановилась посреди улицы.

— Да, — сказала я. — Знала.

— И вы на неё не злитесь?

— Злюсь, — сказала я. — Но у меня долг тысяча четыреста, шесть молчащих маяков и четыре недели. Я не могу себе позволить злиться до сдачи.

Дарен посмотрел на меня и вдруг сказал:

— Корда, вы страшный человек.

— Почему?

— Потому что вы считаете даже обиду, — сказал он. — Я так не умею. Я одиннадцать лет умею только работать и молчать.

— И как, помогает?

— Нет, — сказал он. — Не помогает.

Мы вернулись на станцию к вечеру, и за ужином Тихон спросил:

— Ну, что в столе?

— Дали второго голоса, — сказала я. — По перекрёстку. Законно.

— Ага, — сказал Тихон и посмотрел на нас обоих.

Он ничего не сказал — Тихон никогда ничего не говорит, — но после ужина, когда Дарен пошёл в конюшню, он задержал меня на крыльце.

— Ясна.

— М.

— Ты мне скажи одну вещь, — сказал он. — Только честно.

— Скажу.

— Ты с ним спишь?

Я стояла и смотрела на отца.

— Нет, — сказала я.

— А почему у тебя лицо, как будто ты врёшь?

— Потому что я не вру, — сказала я. — И потому что это первый раз в жизни, когда ты меня об этом спросил, и я не знаю, что с этим делать.

Тихон помолчал.

— Я тебе скажу, — проговорил он. — Я двадцать шесть лет молчал про всё, потому что твоя мать всё решала сама, а мне оставалось держать станцию. И я вижу, что ты такая же. Только у тебя дорога, а у неё была дорога.

— И что?

— И то, что если он тебе нравится, — сказал Тихон, — ты не считай это по смете. Смета — это про маяки.

Он ушёл в дом, а я осталась стоять на крыльце, и в конюшне Дарен чем-то стукнул, и я почувствовала этот стук в ладони.

Следующие три дня мы работали.

Двадцать второй маяк мы подняли за два дня, и он ответил на третий, и ответил так, что у меня заложило уши.

Работа выглядела так: Дарен вынимал старую известь, я подносила песок; он держал камень, я подбивала клин; потом мы вставали по обе стороны и перекликались, и всякий раз, когда оба голоса шли вразбивку, камень отзывался.

Порядок был такой: я называю имя дороги, он называет номер, я говорю «держи», он говорит «держится».

Мы пробовали менять порядок, и получалось хуже.

— Почему? — спросил он.

— Потому что вы называете номер, — сказала я. — Номер — это моё. Я четыре года считала эти номера и знаю их наизусть. А имя — ваше, потому что вы его выговариваете правильно.

— Я его выговариваю как все.

— Вы выговариваете его на южный лад, — сказала я. — С открытым «о». Камень это слышит и не спорит.

Дарен посмотрел на меня довольно долго.

— Откуда вы знаете, как я выговариваю?

— Я слушала вас три дня.

Он отвернулся и стал складывать инструмент, и я почувствовала, как у него на секунду стало тепло в груди, будто он что-то вспомнил.

— Дарен.

— М.

— Я не хотела вас смущать.

— Вы меня не смутили, — сказал он. — Вы меня, Корда, в первый раз за одиннадцать лет похвалили за голос, а не за спину. Мне надо это переварить.

Вечером третьего дня в дверь постучали, и на пороге стояла девочка лет десяти в огромной куртке и с сумкой, из которой торчал угол карты.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я Дина. Я к дяде.

Дарен вышел из конюшни и сказал:

— Я же тебе писал, чтобы ты ждала в Створе.

— Я ждала два дня, — сказала Дина. — Потом пошла.

— Ты шла одна двадцать вёрст.

— Я шла по дороге, — сказала девочка с достоинством. — По какой дороге? По вашей. Она тёплая, по ней идти легче, чем по обычной, это все знают.

Дарен стоял и смотрел на племянницу, и я почувствовала через связь, как у него внутри всё сжалось и разжалось.

— Тихон, — сказала я. — У нас гостья.

— Вижу, — сказал Тихон из дома. — Пусть заходит. Каша есть.




Глава 5. Северный тракт


Дина осталась, и это решилось в один вечер, без споров.

Дарен сказал, что отправит её обратно в Створ с Леей, Дина сказала, что тогда она уйдёт ночью, Тихон сказал: «Пусть живёт», — и на этом всё кончилось, потому что против «пусть живёт» в этом доме не спорили.

— Она будет ходить в школу при Путевом столе, — сказал Дарен мне утром, будто оправдываясь. — Там учат считать и чертить.

— Пусть ходит.

— Я вам за неё заплачу.

— Дарен.

— Я заплачу, — сказал он. — Она ест, она спит и она займёт угол.

— Угол в конюшне? — спросила я. — В сене?

Он замолчал.

— В доме есть вторая комната, — сказала я. — Там холодно, но там есть печь. Я её затоплю.

Он смотрел на меня.

— Корда.

— Что.

— Я вам не сказал, кто её отец.

— Не говорите, — сказала я. — Третий пункт. Не спрашивать и не рассказывать.

Он помолчал.

— Это касается меня, — сказал Дарен. — Но это касается и её, а она теперь живёт в вашем доме. Так что вы должны знать хотя бы то, что знает посад.

— В посаде говорят, что вы её дядя и что вы её взяли после того, как её отец уехал на восточные дороги и не вернулся.

— Так и есть.

— И всё?

— И всё, — сказал Дарен. — Он жив. Он уехал. Я не знаю, где он, и не хочу знать. Если она спросит меня при вас — я скажу то же самое.

Так у нас стало трое, потом четверо, потому что Счёт тоже считался.

Сентябрь ушёл на маяки.

Мы поднимали их по два в неделю, и это было медленнее, чем я рассчитывала, потому что двойной переклик требует остановок: нельзя назвать камень и сразу идти дальше, надо постоять, пока он ответит.

Зато отвечали все.

К двадцать пятому сентября мы подняли девять, двенадцатый, четырнадцатый, двадцать второй и тридцать восьмой, и оставалось два — тридцать девятый и сорок первый, — и на них нужны были деньги: триста гривен, которых не было.

Деньги я добывала по-своему.

Будку у поворота поставили в три доски и старый ящик; Лея сидела в ней с восьми до шести, в дождь и в снег, и брала с воза два гроша, а с телеги один. За первые две недели набралось четыреста двенадцать гривен — больше, чем я думала.

— Откуда столько? — спросила я.

— Потому что половина шла мимо, — сказала Лея. — Я поставила будку не у моста, как ты хотела, а у поворота. У моста они объезжают гатью, а у поворота объезжать нечем: там забор и река.

— Ты умная.

— Я гонщица почты, — сказала Лея. — Я знаю все объезды в этой части Кромки, потому что я по ним езжу.

Дарен в тот вечер сказал:

— Если бы она была путевой, я бы её взял в пару.

— Она не путевая, — сказала я. — У неё нет голоса.

— У неё есть голова, — сказал он. — Голос — это половина, голова — вторая.

К концу сентября мы сдали в Путевой стол отчёт: девять маяков поднято, два осталось, доход с пошлины четыреста двенадцать, расход триста восемьдесят.

Уна Гарм посмотрела на лист и сказала:

— Это впервые за три года, когда у тракта расход и доход сошлись.

— Это ещё не пять тысяч, — сказала я.

— Это не пять тысяч, — согласилась Уна. — Но это уже не убыток. Крин смотрит на убыток.

Первого октября ударил первый настоящий мороз, и всю ночь я не спала, потому что думала о сорок первом маяке, который стоял у самого леса и который в мороз поднимать нельзя: известь не схватится.

Дарен спал в конюшне, и я чувствовала его дыхание через две стены, и от этого было не легче, а хуже: я лежала и слушала, как кто-то другой спит спокойно, в то время как я считаю.

Утром я вышла на крыльцо злая.

— Не спится, — сказал Дарен. Он уже был во дворе, колол дрова.

— Не спится.

— Из-за маяков?

— Из-за всего.

Он воткнул топор в колоду.

— Корда, — сказал он. — Я вам скажу, что вижу, а вы решите. Вы третий месяц работаете так, будто вас сейчас отнимут.

— Меня и отнимут, — сказала я. — Через четыре недели слушание. Если не будет пяти тысяч, тракта нет.

— И вы думаете, что если будете спать по четыре часа, дохода станет больше?

— Я думаю, что если я буду спать, я не успею.

— Тогда считайте со мной, — сказал Дарен. — Я одиннадцать лет считаю. Дайте мне вашу тетрадь.

Я отдала.

Мы сели за стол в доме, и он считал три часа, а я смотрела, как он считает, и это было странно: у него был не мой способ. Я считала по маякам и по месяцам, а он — по людям: сколько возов, кто хозяин, куда едет, что везёт, где ночует.

— Вот, — сказал он и повернул лист. — У вас семьдесят два воза в месяц идут по тракту. Из них сорок один — это соль и рыба, они идут в Створ. И у вас на всём тракте одна станция — ваша. Возам негде ночевать, кроме как у вас, а у вас на конюшне восемь лошадей.

— Двенадцать.

— Двенадцать, — сказал он. — Значит, они едут дальше и ночуют в Створе, а Створ берёт за постой. Если поставить вторую станцию на двадцать девятом маяке и брать за постой по грошу с лошади, это ещё сто двадцать в месяц.

Я смотрела на его числа.

— У меня нет денег на вторую станцию.

— У вас есть старый сруб на двадцать девятом, — сказал Дарен. — Я его видел. Он стоит без крыши, но стены целые. Крыша — это сто гривен и две недели.

Я подняла голову.

— Вы были на двадцать девятом?

— Я прошёл весь ваш тракт, — сказал он. — В первый же день, пока вы поднимали девятый. Пока вы работали, я хотел знать, что у вас за дорога.

Я сидела и смотрела на него, и через связь чувствовала, что он говорит правду и ещё что-то, чего я не хотела называть.

— Дарен.

— М.

— Спасибо.

Он отвернулся.

— Не надо, — сказал он. — Я это не для вас делал.

— А для чего?

— Для дороги, — сказал он. — Дорога одна, тракт один, перекрёстки общие. Если у вас сел тридцать девятый, у меня весной сядут Соляные ворота. Это не доброта, Корда. Это арифметика.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда по арифметике: вы крышу на двадцать девятом переберёте, а я поставлю будку и постой.

— Идёт.

Крышу он перебирал сам, в мороз, один, потому что я была на сорок первом. Я узнала об этом не от него: я почувствовала.

Я стояла у сорок первого маяка с известью в ведре и вдруг ощутила, как у меня саднит ладони — обе, будто я держу что-то шершавое. Потом заныла поясница. Потом я почувствовала холод в правом ухе.

Я бросила ведро и пошла.

До двадцать девятого было шесть вёрст, и я шла их час с небольшим, и по дороге злилась так, что дышала паром.

Он сидел на крыше сруба, на стропилах, в одной рубахе, и приколачивал дранку.

— Слезайте, — сказала я.

— Я не успею до темноты.

— Слезайте, — повторила я. — Немедленно.

Он посмотрел вниз, увидел моё лицо и слез.

— Что?

— У вас ладони в занозах, — сказала я. — У меня тоже. Потому что я вас чувствую, а вы про это забываете.

Дарен посмотрел на свои руки, потом на мои.

— Я забыл, — сказал он.

— Я знаю, что вы забыли.

— Я не привык, — сказал он. — Одиннадцать лет никого.

Я стояла перед ним, и мне хотелось его ударить, и это было настолько сильнее всего, что я чувствовала за три месяца, что я испугалась.

— Наденьте рукавицы, — сказала я. — Пожалуйста.

И ушла, не дожидаясь ответа.

Вечером он пришёл на станцию с перевязанными руками и сел напротив меня.

— Корда.

— М.

— Я надел рукавицы, — сказал он. — Через час. Попросил у Дины.

— Хорошо.

— И я хотел вам сказать, — он помолчал, — что когда вы пришли и сказали «слезайте», я испугался.

— Чего?

— Не за себя, — сказал Дарен. — Я испугался, что вы это сказали не из-за связи.

Я подняла на него глаза.

— А из-за чего?

— Не знаю, — сказал он. — И это первый раз, когда я чего-то не знаю и хочу знать.




Глава 6. Дом у седьмого камня


Дина оказалась не гостьей, а работником, и это выяснилось на второй неделе.

Я пришла из конюшни и увидела, что она сидит за столом и чертит. На большом листе, который она выпросила у Леи, был весь наш тракт: линия, сорок один кружок, река, гать, поворот с будкой.

— Что это?




Конец ознакомительного фрагмента.


Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/roman-kubov/pereklik-74726048/) на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.