Предательство Александр Гарцев Виктор Соколов, владелец мебельной фабрики, за один день теряет всё: суд отдаёт коттедж и автомобиль бывшей подруге, братки отбирают бизнес, сын даёт оплеуху и выгоняет из дома, а женщина, которую он содержал, посылает его по телефону. Оказавшись на мосту через Москву-реку, он бросает смартфон в воду, поскальзывается — и падает сам. Три месяца на дне. Три месяца без документов, без денег, без прошлого. Три месяца, чтобы понять: кто ты, когда у тебя ничего нет. И кто ты, когда ты снова всё получишь. Это роман о падении и возрождении. О предательстве и верности. О том, что дно не отпускает — но иногда оно же и спасает. И о том, что самый богатый человек в Москве может оказаться бомжом. А самый свободный — тем, у кого нет ничего, кроме собственной жизни. Жанр: жёсткий социальный триллер с чёрным юмором и мелодраматическими вкраплениями. Александр Гарцев Предательство Александр Гарцев Бомж Жанр: жёсткий социальный триллер с чёрным юмором и мелодраматическими вкраплениями. Для кого: для тех, кто любит «На игле» и «Карты, деньги, два ствола», но хочет увидеть Москву, которую не показывают в новостях. Для тех, кто верит, что даже на дне можно остаться человеком. И для тех, кто знает: иногда, чтобы подняться, нужно сначала упасть. Глава 1. Последний день I Утро началось с запаха её духов — приторно-сладких, как вишнёвый сироп от кашля. Виктор открыл глаза и первым делом увидел на потолке трещину. Тонкую, почти незаметную, но она была. Он смотрел на неё уже месяц — каждое утро, когда просыпался здесь, в квартире Жанны, на Пречистенке. Трещина раздражала. Как и всё остальное в этом утре. Жанна спала рядом, раскинувшись на шёлковых простынях, — загорелая рука свесилась с кровати, на запястье болтался браслет Cartier, подаренный им на Новый год. Виктор посмотрел на неё секунд десять — на подрагивающие ресницы, на приоткрытый рот с блеском помады, которую она забыла стереть, — и отвернулся. В голове было пусто и тяжело одновременно. Сегодняшний день он знал по минутам, как приговор. В десять — суд. В двенадцать — офис, где его ждали люди Штыря. Между этими двумя точками — ничего. Просто время, которое нужно перетерпеть. Он встал, стараясь не скрипнуть паркетом. В ванной, глядя на своё отражение — сорок пять лет, гладко выбритый, с залысинами, которые он тщательно маскировал, — Виктор произнёс вслух: — Ну что, Соколов. Сегодня всё решится. Отражение не ответило. II Зал суда был маленьким, душным, с жёлтыми стенами и запахом хлорки. Виктор сидел на скамье, сцепив руки, и смотрел на бывшую подругу — Ольгу. Она была в строгом сером костюме, с гладко зачёсанными волосами, без макияжа. Адвокат что-то шептал ей на ухо, она кивала. Виктор не слушал прения. Он уже знал, чем всё кончится. Ольга подала иск три месяца назад — коттедж в Барвихе, автомобиль PorscheCayenne, «подаренные в период совместного проживания». Его адвокат, молодой и явно неопытный, пытался что-то возражать про «фактические брачные отношения», но судья — усталая женщина с лицом, как у печальной лошади, — смотрела на Виктора с брезгливым интересом. — Суд постановил, — сказала она, — иск удовлетворить в полном объёме. Ольга вышла первой, не оборачиваясь. Виктор остался сидеть, глядя на пустое место, где она только что была. Адвокат что-то говорил про апелляцию, про шансы, про... — Иди, — сказал Виктор. — Я сам. Он вышел на улицу. Солнце било в глаза. Июнь, жара, Москва плавилась. Он достал телефон — три пропущенных от Жанны. Не перезвонил. III Офис фабрики был на Тимирязева — четыре этажа стекла и бетона, вывеска «Соколов и партнёры», которую он повесил десять лет назад с гордостью. Теперь вывеска казалась чужой. В приёмной сидел незнакомый человек — в чёрной футболке, с короткой стрижкой, с бычьей шеей. Он даже не встал. — Виктор Андреевич? — спросил он, не отрываясь от телефона. — Проходите. Вас ждут. В кабинете — его кабинете, с видом на реку, с кожаным креслом, с фотографией дочери на столе — сидел Штырь. Аркадий Ковалёв. Пятьдесят два года, седой ёжик, дорогой костюм, на пальцах — перстни. Он улыбался. — Витя, — сказал он мягко. — Садись. Виктор сел. Он знал этот тон. Так Штырь говорил перед тем, как кто-то исчезал. — Ты мне должен, — сказал Штырь, не переставая улыбаться. — Три миллиона. С процентами — пять. Ты знаешь, я не люблю напоминать. — Я помню, Аркадий. — Хорошо, что помнишь. — Штырь достал из папки листы. — Тут вот бумаги. Передача бизнеса. Мебельная фабрика, склад, бренд. Всё, что у тебя есть. Подпиши — и мы в расчёте. — Я не могу просто так отдать... Удар был коротким. Виктор даже не увидел, кто его ударил — тот, с бычьей шеей, стоял сзади. Перед глазами вспыхнуло, во рту стало солоно. — Витя, — Штырь покачал головой. — Я же по-хорошему. Ты думаешь, мне нужна твоя фабрика? Мне нужны мои деньги. А фабрика — это так. Бонус. Подпиши, и разойдёмся. Виктор посмотрел на бумаги. Потом на Штыря. Потом на окно — река блестела внизу, как расплавленное олово. Он подписал. IV Дочь жила в новой квартире на Мосфильмовской — он купил её год назад, двадцатилетней дурочке, которая училась в Лондоне и приезжала раз в полгода. Лиза. Она не знала, что происходит. Он утром отдал ей ключи — сказал, что едет в командировку, пусть живёт. Виктор стоял у подъезда двадцать минут. Смотрел на окна — на девятом этаже горел свет. Лиза была дома. Наверное, смотрела сериал или болтала с подружками по видео. Он мог подняться. Мог сказать: «Дочка, у папы проблемы. Можно я поживу немного?» Не поднялся. Потому что знал: она не поймёт. Она скажет: «Пап, ты чего? Ты же всегда справляешься». И он не сможет объяснить, что на этот раз — не справляется. Он ушёл. V Сын жил на Автозаводской — в двушке, которую Виктор помог купить пять лет назад. Дмитрий открыл дверь сразу, как будто ждал. У него было опухшее лицо, мятая футболка, в квартире пахло жареной картошкой и детьми. — Пап? — сказал он. — Ты чего? — Димка, — Виктор попытался улыбнуться. — Пусти переночевать. У меня... проблемы. Дмитрий молчал. Потом его лицо перекосилось. — Проблемы? — переспросил он. — У тебя проблемы? А у меня, по-твоему, что? Мне на работе повышение не дали. Потому что я — сын того самого Соколова, который всех кинул. Ты знаешь, что про тебя говорят? Что ты братков кинул. Что тебя ищут. — Димка... — Не называй меня так! — Дмитрий повысил голос. Из комнаты выглянула жена — испуганная, с ребёнком на руках. — Ты всю жизнь меня не замечал! Ты Жанне своей машины дарил, а мне на свадьбу денег не дал! А теперь пришёл? Переночевать? — Димка, я на улице... Удар был несильным, но хлёстким — пощёчина. Виктор отшатнулся, схватился за перила. Дмитрий стоял в дверях, тяжело дыша. — Уходи, — сказал он. — Уходи, пап. Я тебя не знаю. Дверь захлопнулась. VI Мост через Москву-реку — Бородинский, с видом на Белый дом. Виктор стоял у перил, смотрел на воду. Внизу шли катера, кто-то катался на лодке. Обычная жизнь. Он достал телефон. Набрал Жанну. Гудки — длинные, как приговор. Наконец, ответ. — Витенька? — её голос был быстрым, деловым. — Ты где? Я тебе звонила. — Жанна. Мне нужно... — он запнулся. — Мне нужно где-то переночевать. Я сейчас... — Витя, — перебила она. — Я всё знаю. Мне уже сказали. Про суд, про Штыря. Про то, что ты теперь никто. — Жанна... — Ты меня послушай, солнышко. — Её голос стал ласковым, и от этой ласки у Виктора по спине побежал холодок. — Я не могу. Понимаешь? У меня своя жизнь. Я молодая, я хочу ещё... В общем. Не звони мне больше. — Жанна, я... — Прощай, Витя. И... не ищи меня. Короткие гудки. Виктор смотрел на телефон. На экране — фотография: они с Жанной на Мальдивах, оба загорелые, счастливые, она смеётся. Он размахнулся и бросил телефон через перила. Смартфон описал дугу — чёрную, блестящую на солнце — и исчез в воде. Без всплеска. Просто не стало. Виктор перевёл дыхание. И вдруг понял: он стоит на мокром от брызг камне. Ноги поехали. Он попытался схватиться за перила — пальцы скользнули по металлу. И мир перевернулся. Вода была холодной. Такой холодной, что перехватило дыхание. Виктор ушёл под воду с головой, хлебнул, вынырнул, попытался крикнуть — но получилось только бульканье. Течение тянуло вниз, к опорам моста. Он не умел хорошо плавать. Никогда не умел. «Вот и всё, — подумал он спокойно, почти равнодушно. — Вот и всё». И тут чья-то рука схватила его за воротник. VII — Держись, барин. Держись. Голос был хриплый, прокуренный. Виктор почувствовал, как его тащат, как волокут по камням, как вытаскивают на бетонный парапет. Он лежал на спине, кашлял, выплёвывал воду, а над ним склонилось лицо — бородатое, в грязной шапке, с глазами, как у старого пса. — Ну ты даёшь, — сказал бомж. — Прямо в реку. Я уж думал, всё. Ан нет — выплыл. Ты, парень, видно, не простой. Судьба у тебя, значит, ещё есть. Виктор посмотрел на него. Потом на небо — высокое, июньское, с редкими облаками. Потом опять на бомжа. — Кто вы? — прохрипел он. — Василий, — ответил тот просто. — Старшина. Пошли, барин. У меня суп есть. Горячий. И он протянул Виктору руку. Виктор схватился за неё. Рука была грязной, мозолистой, но тёплой. Глава 2. Тепловой узел I Он очнулся от того, что кто-то совал ему в рот ложку. Первое, что Виктор увидел, — низкий потолок, покрытый каплями конденсата. Капли дрожали, набухали и срывались вниз, в темноту. Пахло сыростью, ржавчиной и — странно — горячим хлебом. — Ешь, барин. Не брезгуй. Ложка ткнулась в губы. Виктор попытался отстраниться, но тело не слушалось — он лежал на чём-то мягком, вроде матраса, укрытый курткой, и всё, что он мог, — это повернуть голову. Василий сидел рядом на перевёрнутом ящике. В руке — алюминиевая миска, из которой шёл пар. Суп. С куском хлеба сверху. — Где я? — голос у Виктора был чужой, сиплый. — У меня, — сказал Василий. — Тепловой узел. Тимирязева, у переезда. Не боись, тут тепло. Даже зимой. Труба горячая. Виктор обвёл глазами помещение. Это было подземелье — бетонный мешок метров в двадцать, с трубами по стенам, с тусклой лампочкой под потолком, с кучей тряпья в углу. В другом углу — картонные коробки, аккуратно сложенные, ящики, старый чемодан на верёвке. У дальней стены — что-то вроде печки из кирпичей, над ней — закопчённая кастрюля. — Сколько я тут? — С ночи. Как вытащил тебя, так и привёл. Ты не приходил в себя. Думал, всё — отдашь концы. Ан нет. Живучий. Виктор попытался сесть. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Он схватился за трубу — та была горячей, обжигала ладонь. — Осторожно, — сказал Василий без назидания. — Она горячая. Всегда. Даже в жару. Это теплотрасса. Тут город греется. И мы греемся. — Я... — Виктор посмотрел на свои руки. Они были грязными, в ссадинах. — Мне нужно позвонить. — Телефон-то ты утопил. Помнишь? Виктор помнил. Помнил всё — суд, Штыря, пощёчину Дмитрия, голос Жанны. Помнил холод воды. И то, как эта рука — грязная, мозолистая — вытащила его. — Спасибо, — сказал он. Слово вышло деревянным. — Не за что, — Василий пожал плечами. — Ешь давай. Суп остынет. II Суп был из пакета — вермишель, картошка, какие-то разваренные овощи. Но Виктор ел так, как не ел, кажется, никогда в жизни. Ложка за ложкой, не чувствуя вкуса, только тепло. Когда миска опустела, он откинулся на матрас и закрыл глаза. — Ну вот, — сказал Василий. — Другое дело. В этот момент в дальнем углу зашевелилось тряпьё. Виктор вздрогнул — он думал, что там никого нет. Из кучи поднялся парень — молодой, лет тридцати, с длинными сальными волосами и лицом, на котором застыло выражение обиды. — Старшина, — сказал он. — Ты чего? Мы так не договаривались. — Егор, — спокойно ответил Василий. — У нас гость. — Гость? — Егор уставился на Виктора. — Это что, бомж? В костюме? Он же... он же чистый. — Он в реку упал. Я вытащил. — Ну и что? — Егор подошёл ближе, навис над матрасом. — Ты его знаешь? Кто он такой? Может, он мент. Может, он из этих, которые бомжей гоняют. Ты подумал? — Он в костюме упал в реку, — повторил Василий терпеливо. — Менты в реку не падают. Менты нас в реку бросают. — А я говорю — не нужен он тут! — Егор повысил голос. — У нас еды на троих. На четверых не хватит. У нас... — Егор. Голос был тихий, но Егор сразу замолчал. Василий смотрел на него без злости, без раздражения — просто смотрел. — Ты когда последний раз ел? — спросил он. — Вчера. — Врёшь. Сегодня утром. Тебе Нинка принесла хлеб. Ты с ней поделился? Егор потупился. — То-то, — сказал Василий. — А теперь иди. Дай человеку отдохнуть. Егор отошёл, что-то бормоча себе под нос. Виктор слышал только «костюм», «чистенький» и «выкинем». III Следующие часы прошли как в тумане. Виктор то проваливался в сон, то выныривал. В один из таких моментов в тепловой узел пришла женщина — лет сорока, полная, с усталым лицом и добрыми глазами. Она принесла сумку с продуктами — хлеб, молоко в бутылке, какие-то консервы. — Это Нинка, — сказал Василий. — Мать. — Не мать я ему, — отозвалась женщина. — Я всем мать. — Она посмотрела на Виктора. — Ты как? Голова кружится? — Немного. — Это от воды. Холодная. И от удара. — Она присела рядом, потрогала его лоб. Рука была прохладной, пахла мылом. — Не горячий. Хорошо. Я тебе отвар сделаю. Из трав. У меня есть. — Спасибо, — сказал Виктор. — Я... у меня нет денег. — Денег у нас ни у кого нет, — усмехнулась Нинка. — Ты не переживай. Выкарабкаешься — сочтёмся. Виктор смотрел, как она хлопочет у печки, как достаёт откуда-то пучки сушёной травы, как ставит воду. Он не понимал этих людей. Они не знали его. Он им не был никем. Зачем? — Почему вы мне помогаете? — спросил он вслух. Нинка обернулась. — А почему нет? — сказала она просто. IV Ближе к вечеру появился четвёртый. Виктор не заметил, как он вошёл, — просто в какой-то момент в углу, у стены, сидел человек. Худой, с длинными пальцами, в очках с треснувшим стеклом. Он молчал и смотрел на Виктора в упор. — Это Кирилл, — сказал Василий. — Призрак. Появляется, когда хочет. Уходит, когда хочет. Ты не бойся. Он не кусается. Кирилл не отреагировал. Он смотрел на Виктора ещё секунд десять, потом сказал — тихо, ровно: — Виктор Андреевич Соколов. Сорок пять лет. Мебельная фабрика на Тимирязева. Владелец. — Пауза. — Бывший. Виктор напрягся. — Откуда вы... — Читаю газеты, — сказал Кирилл. — В газетах пишут. — В каких газетах? — В разных. — Кирилл отвернулся. — Штырь тебя ищет. Полиция тоже. Бумаги подписал — значит, теперь ты мошенник. С точки зрения закона. — Он замолчал. Потом добавил, не поворачиваясь: — Я не советую тебе возвращаться. В тепловом узле стало очень тихо. Даже Егор перестал шебуршать в своём углу. V Ночью Виктор лежал без сна. Трубы гудели — низко, протяжно, как огромный спящий зверь. Он смотрел на каплю, которая набухала на потолке, и думал о том, что ещё вчера спал на шёлковых простынях, а сегодня — на матрасе, который пахнет мышами. Он думал о Дмитрии. О пощёчине. О лице сына — перекошенном, злом, испуганном. Он думал о Жанне. О её голосе — ласковом, деловом, чужом. О Лизе, которая до сих пор не знает, что отец упал с моста. Он думал о том, что завтра нужно что-то делать. Идти в полицию? К адвокату? К кому-то из старых друзей? Но все старые друзья были друзьями Штыря. Или Стрельцова, который, как теперь понял Виктор, давно уже продался. А потом он подумал: а куда идти? Документов нет. Денег нет. Телефона нет. Он смотрел в темноту и чувствовал, как внутри поднимается паника — холодная, липкая, как вода в реке. — Не спишь? — раздался голос Василия. — Нет. Василий подошёл, сел рядом. В темноте его лицо было почти неразличимо — только глаза. — Думаешь, как жить дальше? — Думаю. — И что надумал? Виктор помолчал. Потом сказал честно: — Ничего. Я не знаю, что делать. Василий кивнул, как будто ждал этого ответа. — Поживи, — сказал он. — Посмотри. Потом решай. — У меня нет выбора. — Выбор есть всегда, барин. Даже когда кажется, что нет. — Василий помолчал. — Завтра Егор будет бунтовать. Он у нас такой. Молодой волк. Ты не обижайся на него. Он не злой. Просто боится. — Чего? — Того же, что и все. Что его выгонят. Что он не нужен. — Василий вздохнул. — Он у нас тут второй год. Жена выгнала. Работу потерял. Он думает, что теперь он никто. А он не никто. Он просто... заблудился. Виктор повернул голову. — А вы? Вы кто? Василий улыбнулся в темноте. Виктор не увидел, но почувствовал — улыбку. — Я старшина, — сказал он. — Я тут всех строю. Спи давай, барин. Утром будет день. И он будет длинным. VI Утром Егор действительно устроил бунт. Он стоял посреди теплового узла, скрестив руки, и говорил громко, чтобы все слышали: — Я не буду его кормить. Он не из наших. Он костюм. Он нас за людей не считает. — Егор, — сказала Нинка устало. — Уймись. — Нет! — Егор ткнул пальцем в Виктора. — Ты думаешь, он тут останется? Он же сбежит при первой возможности. Он нас сдаст. Он... Виктор встал. Медленно, держась за трубу. Голова ещё кружилась, но он стоял. — Я не сбегу, — сказал он тихо. — Да? — Егор шагнул к нему. — И что ты тут делать будешь? Суп варить? Или бутылки собирать? Ты хоть раз в жизни бутылку сдавал? — Нет. — То-то! — Егор торжествующе обернулся к Василию. — Вот! Он даже не знает, как бутылку сдать! — Научишь, — сказал Василий спокойно. Егор поперхнулся. — Что? — Научишь. Ты же у нас логист. Вот и оптимизируешь процесс. — Василий поднялся со своего ящика. — Всё. Хватит. Ты, Егор, идёшь за хлебом. Ты, Нинка, — за молоком. Кирилл... — Он оглянулся. Кирилла в углу не было. — Ладно. Кирилл сам знает, что делать. А мы с Виктором пойдём учиться бутылки собирать. Егор открыл рот. Потом закрыл. Потом посмотрел на Виктора — с ненавистью, но и с чем-то ещё. С недоумением. — Ладно, — сказал он. — Но если он нас сдаст... — Не сдаст, — сказал Василий. Он сказал это так уверенно, что Виктор сам почти поверил. VII Они вышли на поверхность через люк в промзоне. Солнце ударило в глаза — яркое, беспощадное. Виктор зажмурился. — Привыкай, — сказал Василий. — Тут всегда так. — Он протянул Виктору мешок. — Держи. Собираем пластик. Бутылки, канистры, всё, что гнётся. Потом сдадим. За это платят. Виктор взял мешок. Он был грязный, в каких-то пятнах, и пах так, что хотелось выбросить его сразу. — И это теперь моя жизнь? — спросил он. — Это теперь твоя работа, — поправил Василий. — Жизнь — она шире. Пошли. Они шли вдоль забора, вдоль свалки, вдоль гаражей. Виктор смотрел на свои руки — чистые когда-то, с маникюром, — и видел, как под ногти забивается грязь. Он думал о том, что ещё вчера у него был бизнес, коттедж, машина. А сегодня — мешок для бутылок. И вдруг он понял, что не чувствует боли. Ни злости, ни отчаяния. Только странное, почти пугающее спокойствие. Как будто всё, что случилось, — это не с ним. Как будто он смотрит кино. — Василий, — позвал он. — Чего? — А что дальше? Василий остановился. Посмотрел на него — серьёзно, без улыбки. — Дальше — день, — сказал он. — Потом ещё один. Потом ещё. А потом ты сам решишь, что делать. Только не торопись. Торопливые тут долго не живут. Он повернулся и пошёл дальше. Виктор постоял секунду — и пошёл за ним. Глава 3. Правила помойки I Июнь в Москве — это не лето. Это парник под крышкой из раскалённого асфальта, где воздух густеет к полудню до состояния киселя и пахнет так, что хочется дышать через тряпку. Третьего числа, когда Виктор вышел из теплового узла в третий раз в своей новой жизни, солнце висело прямо над трубой котельной — белое, злое, без тени. Тени вообще не было. Был только бетон, забор из ржавой сетки, кучи мусора и вонь — сладковатая, тяжёлая, с нотами гниющей картошки и машинного масла. — Дыши ртом, — сказал Василий, не оборачиваясь. — Носом нельзя. Носом ты сейчас всё поймёшь про этот мир, а тебе ещё рано. Виктор попробовал дышать ртом. Легче не стало. Они шли вдоль промзоны — мимо гаражей с облупленными воротами, мимо бетонного забора, на котором кто-то баллончиком написал «СОБАКИ», мимо лужи, в которой плавала мёртвая ворона. Виктор старался не смотреть на ворону. Ворона смотрела на него. — Первое правило, — сказал Василий. — Не смотри в глаза. Никому. Ни бомжам, ни ментам, ни собакам. Собаки чуют страх, менты — вину, бомжи — слабость. Будешь смотреть в землю — никто не тронет. — Я не боюсь, — сказал Виктор. — Ага. — Василий усмехнулся. — И ворона на тебя не смотрит. II Первая помойка была у «Пятёрочки» — три контейнера, доверху набитых картонными коробками, пакетами, чем-то бурым, что когда-то было едой. Виктор остановился в двух шагах. Пахло так, что глаза заслезились. — Что стоишь? — сказал Василий. — Полезай. — Туда? — Туда. — Я туда не полезу. — Тогда ты сегодня не поешь. Виктор посмотрел на контейнер. Потом на Василия. Потом опять на контейнер. Внутри что-то шевелилось — то ли крыса, то ли пакет от ветра. — Я лучше... — начал он. — Лучше — это когда у тебя есть выбор, — перебил Василий. — У тебя его нет. Полезай. Виктор полез. Медленно, брезгливо, стараясь не касаться стенок. Внутри было темно и душно. Он нащупал пакет — мягкий, с чем-то круглым внутри. Вытащил. Йогурт. Просроченный на два дня, но запечатанный. — Вот, — сказал Василий. — Уже не зря залез. Дальше. Ищи хлеб. Хлеб всегда сверху. Его первым берут, но и первым выбрасывают. Смотри, чтобы не плесень. Плесень — это смерть. — Смерть? — Не буквально. Но живот скрутит так, что проклянёшь всё. — Василий присел на корточки рядом. — И запомни: не жри из чужой миски, но и свою не отдавай. Это второе правило. — А первое? — Первое — не смотри в глаза. Я же сказал. III К вечеру третьего дня Виктор знал уже семь правил. Правило первое: не смотри в глаза. Правило второе: не жри из чужой миски, но и свою не отдавай. Правило третье: хлеб бери первым. Хлеб — это жизнь. Если хлеба нет — бери крупу. Если крупы нет — бери то, что не пахнет. Правило четвёртое: не трогай собак. Собака — это не друг. Собака — это конкурент. У неё зубы, у тебя — ничего. Правило пятое: не спорь с ментами. Улыбайся. Говори «ваше благородие». Они это любят. Они не любят, когда им перечат. Правило шестое: если видишь, что кто-то из своих попал в беду — помогай. Своих не сдают. Своих не бросают. Это не правило даже. Это закон. Правило седьмое: не жалей себя. Жалость — это роскошь. Роскошь — это для богатых. Ты не богатый. — А как же восьмое? — спросил Виктор. — Восьмого нет, — сказал Василий. — Восьмое ты сам придумаешь. Когда поймёшь, что тебе важнее всего. IV Четвёртый день начался с драки. Виктор нашёл бутылку — не пластиковую, а стеклянную, тёмно-зелёную, из-под шампанского. Такие принимали дороже. Он нёс её в мешке, аккуратно, как реликвию, и уже представлял, как сдаст её и купит хлеба. Не себе — Нинке. Она вчера опять отдала ему свой ужин. Егор появился из-за гаража, как чёрт из табакерки. Молча подошёл, молча выхватил мешок. — Э, — сказал Виктор. — Ты чего? — Ничего, — Егор заглянул в мешок, вытащил бутылку. — Это моя. — Она не твоя. Я её нашёл. — А земля, на которой ты её нашёл, — моя. Всё, что на моей земле, — моё. — Егор усмехнулся. — Ты тут неделю. Ты никто. Ты костюм. Тебе тут не место. Виктор смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то старое, забытое. Не страх. Злость. Ту самую злость, с которой он когда-то разбирался с конкурентами, с которой подписывал договоры, с которой смотрел в глаза Штырю. — Отдай, — сказал он тихо. — Не отдам. Виктор шагнул вперёд и схватил Егора за ворот. Тот не ожидал — глаза округлились. Виктор дёрнул — Егор пошатнулся, выронил бутылку. Она упала на бетон и разбилась. Зелёные осколки брызнули в стороны, как бисер. — Ты! — заорал Егор. — Ты что, сдурел? Он замахнулся. Виктор перехватил руку — неловко, но крепко. Они сцепились, пыхтя и матерясь, как два пса. Виктор был сильнее, но Егор — злее. Он извернулся, ударил Виктора в живот, тот согнулся, и Егор тут же оказался сверху, придавил к бетону. — Всё, — прошипел он. — Всё, костюм. Ты допрыгался. — Егор. Голос Василия был ровным, как асфальт. Он стоял в трёх шагах, руки в карманах, и смотрел на них без всякого выражения. — Слезь. Егор не сразу, но слез. Отряхнулся, сплюнул. — Он первый начал. Он меня за ворот схватил. — Я видел, — сказал Василий. — Виктор первый начал. А ты, Егор, первый отобрал. Так что вы оба хороши. — Он подошёл, посмотрел на осколки. — Бутылку жалко. Хорошая была. Виктор поднялся, держась за живот. Внутри всё ныло. Егор стоял напротив, тяжело дыша. — Ты знаешь, что он сделал? — сказал Егор, тыча в Виктора пальцем. — Он мне ворот порвал! Куртку порвал! Она денег стоит! — Она и так рваная была, — сказал Василий. Егор открыл рот. Потом закрыл. Потом посмотрел на свою куртку — действительно рваную, не Виктором, а жизнью. — Ладно, — сказал он. — Но если он ещё раз... — Не будет, — сказал Василий. — Ни он, ни ты. — Он посмотрел на Виктора. — Ты усвоил второе правило? — Не жри из чужой миски, но и свою не отдавай. — Усвоил. — Василий повернулся к Егору. — А ты? Егор молчал. Потом буркнул: — Усвоил. — Вот и хорошо. — Василий достал из кармана ещё одну бутылку — точно такую же, зелёную. — Держи, Виктор. Я нашёл. Пока вы тут дрались. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «Литрес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/aleksandr-garcev/predatel-stvo-74759682/) на Литрес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.