Вторая жизнь княжны Жемчужной
Александра Хартманн


Пять лет я была княгиней Рязановой — жила в доме мужа, носила его фамилию и ждала, что князь Андрей увидит во мне не обещание, данное моему погибшему отцу, а любимую женщину.

Но я так и не родила ему ребёнка. Оказалось, что настойка, которую я месяцами принимала в надежде стать матерью, медленно отравляла меня.

В тот же вечер я нашла среди бумаг мужа документы о разводе.

Решив, что Андрей хочет избавиться от бездетной жены, я подала на развод и уехала из столицы. После смерти дяди мне достались поместье на Ояти, несколько барж, старые японские книги и безумное, по мнению всех, дело — разведение речного жемчуга.

Мне пришлось спасать хозяйство, учиться управлять людьми и терпеть насмешки. Но однажды в русской воде появились первые жемчужины.

Вернувшись в Петербург в платье, украшенном жемчугом с Ояти, я стала для света не бездетной княгиней, а независимой женщиной.

И теперь бывший муж смотрит на меня со странным огнём в глазах.

Но мне уже всё равно.





Александра Хартманн

Вторая жизнь княжны Жемчужной





Глава 1. Бал у князей Голицыных


Я стояла перед зеркалом, и собственное отражение казалось мне чужим. Платье из бледно-розового атласа, расшитое мелким жемчугом, сидело безукоризненно – модистка из Парижа клялась, что в нём я буду похожа на весенний рассвет. Но рассвет этот был холодным, как и всё в нашем доме.

- Княгиня, серёжки готовы, - тихо сказала горничная Дуня, протягивая мне бархатный футляр.

Я кивнула, не глядя. В ушах уже висели тяжёлые, старинные, с крупными розовыми топазами — фамильные, тяжёлые, как упрёк. Они достались мне от бабушки, и бабушка, как говорили, родила шестерых здоровых детей. А я…

Не нужно было даже додумывать. Слова и так висели в воздухе, как запах воска в парадной зале — везде, но будто и нигде.

Дуня осторожно застегнула замочек, поправила локон, который выбился из причёски.

— Вы такая красивая, княгиня, — прошептала она, и в этом «красивая» слышалось столько жалости, что мне захотелось её остановить.

Но я только улыбнулась. Эту улыбку я научилась делать за пять лет брака: лёгкая, ничего не обещающая, ни о чём не просящая. Улыбка женщины, которая знает, что её главная обязанность — быть украшением вечера.

Андрей вошёл в комнату без стука. Он всегда входил так — уверенно, с чувством полновластного хозяина, которому принадлежал весь дом, включая меня. Высокий, красивый, статный, в парадном мундире, с орденами, которые звенели при каждом шаге. В свои двадцать девять лет он был генерал-адъютантом, героем войны и одним из любимцев императорского двора. Темно-русые волосы аккуратно зачёсаны, серые глаза — спокойные, холодные, как вода в Неве в октябре.

— Готовы? — спросил он, даже не глядя на меня, проверяя запонки. — Надо быть у Голицыных не позже девяти. Нельзя опаздывать.

— Андрей, — я подошла ближе, стараясь говорить ровно, — мне нехорошо. Голова кружится. Может, мы не поедем? Я просто посижу, отдохну…

Он наконец поднял взгляд. Не на лицо — на моё платье. Потом чуть задержался на моих руках, которые слегка дрожали, но тут же отвернулся.

— Анна, это бал у князей Голицыных. Там вся знать. Ты знаешь, как это важно.

В его голосе прозвучало хорошо знакомое раздражение. Последние годы брака муж разговаривал со мной исключительно в таком тоне.

— Знаю, — тихо ответила я. — Но мне правда плохо.

Он вздохнул, и этот вздох был хуже любого упрёка.

— Это нервы, Анна. Ты сама себя изводишь.

Я сжала пальцы в кулаки, чтобы дрожь не была заметна. Он не понимал. Или не хотел понимать. Каждый вечер я глотала эти горькие отвары, которые мне прописывали врачи «для плодородия», и каждое утро просыпалась с тяжестью в груди и сухостью во рту. Но разве мужчине это объяснишь? Разве скажешь: «Я задыхаюсь от того, что мне дают, чтобы я родила тебе ребенка»?

— Я не капризничаю, — сказала я, стараясь не сорваться на шёпот. — Мне плохо.

— Тогда возьми себя в руки, — отрезал он, но уже мягче, будто вспомнил, что я всё-таки его жена, а не строптивая девочка. — Это ненадолго. Поедим, потанцуем, вернёмся.

Я не стала спорить. Спорить с Андреем было всё равно что спорить с гранитным парапетом.

Карета ждала у подъезда. Кучер, увидев нас, поклонился. Андрей помог мне сесть, но его рука была твёрдой и чужой, будто он поддерживал не жену, а гостью, которую обязан доставить в целости.

По дороге я смотрела в окно. Петербург был прекрасен: фонари, снег, лёгкий мороз, который щипал щёки, когда я высовывалась из кареты. Но мне казалось, что город смотрит на меня с насмешливым любопытством: «Ну что, княгиня? Опять без ребёнка? Опять в красивом платье, чтобы скрыть пустоту?»

Я перевела взгляд на Андрея, сидящего напротив, тени скользили по его красивому лицу, глаза были обращены на улицу.

Как давно мы разговаривали просто, как муж и жена? Без необходимости куда-то спешить, без вечного напряжения?

Я не помнила.

Я хотела было открыть рот и начать разговор, но слова так и замерли на губах. Андрей даже не заметил мою попытку, всё так же неотрывно следя за прохожими на улице.

И я тоже отвернулась к окну.






Дом Голицыных сиял огнями. У подъезда толпились кареты, лакеи сновали туда-сюда, в воздухе витал запах духов, пудры и чего-то ещё — того самого, что бывает только в домах, где живут люди, уверенные в своём праве быть здесь.

Мы вошли. Музыка, голоса, смех — всё обрушилось на меня разом, как ледяной дождь. В прихожей Андрей на секунду задержался, чтобы перекинуться парой слов с каким-то полковником, а я осталась стоять, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Княгиня?

Я моргнула и увидела перед собой лакея в тёмно-зелёной ливрее. Он держал на руках мою соболью накидку и почтительно ждал, когда я освобожу плечи.

— Благодарю, — сказала я.

Голос прозвучал тише, чем мне хотелось.

Андрей уже закончил разговор. Полковник, с которым он беседовал, рассыпался перед ним в любезностях, похлопал его по плечу и, отступив, ещё некоторое время смотрел вслед. Я знала этот взгляд. Так смотрели почти все мужчины, когда Андрей проходил мимо: с уважением, завистью, восхищением и лёгким желанием оказаться на его месте.

А женщины смотрели иначе.

Они ловили его глаза, выпрямляли спины, поправляли перчатки и делали вид, будто случайно оказались рядом. Андрей давно привык к этому вниманию. Он принимал его спокойно, иногда даже с некоторой насмешкой, но никогда не отталкивал слишком резко. В этом он был безукоризнен, впрочем, как во всём остальном.

— Идёмте, — сказал он.

Он подал мне руку.

Я положила пальцы на его рукав и почувствовала под ладонью плотную шерсть мундира. От него пахло морозом, кожей перчаток и едва уловимым табаком. Когда-то от этого запаха у меня кружилась голова. Теперь голова кружилась сама по себе.

Мы вошли в главный зал.

Дом князей Голицыных всегда поражал меня. В нём было что-то чрезмерное, почти театральное, но не безвкусное. Пространство словно создавали не для жизни, а для того, чтобы каждый входящий сразу понял: здесь привыкли к богатству и не считают нужным его скрывать.

С потолка, украшенного лепными листьями и золотыми розетками, свисали три огромные люстры. В хрустальных подвесках дрожали сотни свечей, и свет дробился на мелкие огни, скользил по зеркалам, вспыхивал в бриллиантах и тут же гас в тёмных складках бархата. Между окнами стояли высокие зеркала в золочёных рамах, привезённых, кажется, ещё при покойном князе. Они отражали зал до бесконечности: дамы в шёлке, офицеры в мундирах, белые плечи, веера, драгоценности и бесконечное движение.

По стенам висели портреты предков Голицыных. Мужчины в париках и орденах смотрели на гостей с тяжёлым, немигающим достоинством, а женщины в платьях с жёсткими корсажами словно молча оценивали каждую современную нарядную даму, решая, достаточно ли та хороша для их рода.

Пахло свечным воском, розами, дорогими духами и натёртым до блеска паркетом. Где-то за двойными дверями уже играли музыканты — скрипки выводили лёгкую, почти воздушную мелодию, а виолончель держала под ней глубокую, тёплую ноту.

Я попыталась вдохнуть поглубже, но запах цветов и духов мгновенно вызвал новый приступ дурноты.

— Анна Николаевна!

К нам навстречу торопливо направилась княгиня Голицына.

Она была женщиной лет сорока пяти, высокой, ещё красивой, с густыми тёмными волосами, собранными в высокую причёску. В её наряде не было той вызывающей роскоши, которой блистали некоторые молодые дамы. На ней было платье из тёмно-синего бархата с широкими рукавами, отделанными серебряной вышивкой. На шее — одна-единственная нитка крупных жемчужин. Они лежали у самого горла спокойно и благородно, словно не нуждались в том, чтобы доказывать свою ценность.

Княгиня улыбалась не так, как улыбались многие в свете. Её улыбка не была ни расчётливой, ни любопытной. В ней не чувствовалось желания узнать, что нового случилось в моей семейной жизни, и потом пересказать это за чайным столом.

Она действительно была рада меня видеть.

— Вы приехали! — воскликнула она, протягивая мне обе руки. — Я уже боялась, что вы опять предпочтёте тихий вечер дома.

— Мы не могли отказать вам, — ответил Андрей за нас обоих.

Княгиня посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло весёлое раздражение.

— Разумеется. Вы никогда не отказываете там, где требуется ваше присутствие, князь. А уж там, где вас ожидают пять генералов, два посланника и половина Петербурга, тем более.

Андрей улыбнулся. Едва заметно, одним уголком губ, но улыбнулся.

Я невольно посмотрела на него.

Он был великолепен. Парадный мундир сидел на нём так, будто его шили не по мерке, а специально создавали для его фигуры. Тёмно-зелёная ткань подчёркивала ширину плеч, золотые шнуры и вышивка выделяли грудь, на которой блестели ордена. Белые перчатки он держал в левой руке, а правой всё ещё поддерживал меня под локоть.

Княгиня Голицына заметила мою бледность.

— Анна Николаевна, вы хорошо себя чувствуете?

— Прекрасно, — ответила я слишком быстро.

Княгиня задержала на мне взгляд. Она была из тех женщин, которых невозможно обмануть одной улыбкой, но достаточно хорошо воспитана, чтобы не разоблачать её перед всеми.

— Тогда я буду считать, что вы просто устали от дороги. После приветствий непременно отдохните в малой гостиной. Я велю принести туда чай.

— Это лишнее, — отозвался Андрей, снова не дав мне ответить самой. — Анна прекрасно себя чувствует.

Княгиня перевела взгляд на него.

— И всё же, Андрей Сергеевич, я сегодня хочу быть особенно заботливой с вашей очаровательной супругой.

В её тоне не было резкости, но я всё равно ощутила странное, почти непривычное удовольствие. Она разговаривала с ним как с равным. Не как с героем войны, не как с любимцем света, не как с человеком, чьё расположение нужно заслужить.

Андрей чуть склонил голову.

— Как прикажете.

Княгиня снова улыбнулась мне и сжала мои пальцы.

— Я очень рада, что вы приехали. Сегодня будет много скучных людей, но мы не позволим им испортить вечер.

В её голосе звучала свобода — настоящая, внутренняя. Она не оглядывалась на окружающих, не проверяла, кто услышал её слова, не подстраивалась под чужое настроение. Я смотрела на неё и невольно завидовала. Княгиня Голицына могла позволить себе быть собой.

Я же, напротив, не была уверена, что когда-либо умела это.

Вокруг нас начали собираться люди.

К мужу подошёл граф, которого я знала лишь по имени, затем молодой дипломат, потом двое офицеров. Кто-то поздравлял Андрея с назначением, кто-то расспрашивал о южных губерниях, кто-то вспоминал общих знакомых. Муж отвечал всем спокойно, сдержанно, но достаточно любезно, чтобы каждый уходил убеждённым: именно ему Андрей уделил особое внимание.

Я осталась рядом, улыбалась, кивала, когда требовалось, и старалась не слишком явно держаться за веер.

Мимо проходили дамы в роскошных нарядах.

Кто-то смеялся у камина. Там стояли несколько кавалеров в парадных мундирах: синих, зелёных, чёрных, украшенных золотым шитьём.

Музыка сменилась. В зал вошли пары.

Андрей повернулся ко мне.

— Вы будете танцевать первый вальс?

Я подняла на него глаза.

— Если вы приглашаете меня.

— Разве может быть иначе? — сухо отозвался муж.

Он говорил так, будто вопрос был излишним. Разумеется. Мы были мужем и женой. Он должен был танцевать со мной хотя бы один раз за вечер, так же как должен был сопровождать меня на приём и подавать руку при выходе из кареты.

Всё просто и буднично.

Я положила пальцы на его ладонь.

Когда-то от одного этого прикосновения у меня учащался пульс. Теперь я чувствовала лишь холод его перчатки.

Музыка началась.

Андрей танцевал безупречно. Он всегда танцевал безупречно. Вёл уверенно, легко, не допуская ни одного неверного движения. Его рука лежала на моей талии, но между нами будто оставалась невидимая стена.

Я пыталась смотреть мимо его плеча, на светлые огни люстр, на скользящие по паркету пары, на отражение в зеркале. Но перед глазами всё плыло.

— Вы опять бледны, — тихо сказал Андрей.

— Я говорила, что мне плохо.

— Надеюсь, хотя бы сегодня вы не устроите сцену, — произнёс он рядом с моим ухом, скользя внимательным взглядом по зале, — мне достаточно того, что весь Петербург уже говорит о ваших бесконечных недомоганиях. Поэтому сегодня будьте так любезны, потерпеть хотя бы до десертов.

— Я не уверена, что смогу долго оставаться, — честно призналась я, подавляя очередной приступ тошноты.

Он чуть сильнее сжал пальцы на моей талии.

— Анна.

Одного этого слова было достаточно, чтобы я замолчала.

Я знала этот тон. Не повышенный, не резкий — напротив, тихий и почти ласковый. Но именно так Андрей говорил со мной, когда хотел прекратить разговор.

Мы сделали ещё несколько поворотов. Розовый атлас платья зашуршал, жемчужины на корсаже поймали свет свечей. Несколько человек повернули головы в нашу сторону. Я заметила это и заставила себя улыбнуться.

— Улыбнитесь естественнее, — тихо сказал Андрей.

Я едва не рассмеялась.

— Разве моя улыбка недостаточно естественна?

— Не начинайте, Анна.

— Я и не начинала, — ответила я, встречаясь с его внимательным взглядом.

Музыка закончилась. Андрей поклонился мне, как полагалось кавалеру, и отпустил мою руку.

— Отдохните, — сказал он. — Я должен поприветствовать князя Орлова.






Он ушёл прежде, чем я успела ответить, оставив меня стоять одну посреди залы.

Нет, конечно же я не была одна. Вокруг было множество людей. Дамы двигались по залу, кавалеры переговаривались, лакеи разносили бокалы с шампанским и маленькие фарфоровые чашки с пуншем. Но одиночество иногда не имеет отношения к числу людей вокруг.

Я отошла к окну.

За стеклом темнел Петербург. На Невском горели фонари, по снегу скользили экипажи. На мостовой отражались жёлтые огни, и казалось, будто весь город движется по воде.

— Княгиня Рязанова, вы не узнаёте меня?

Я обернулась.

Передо мной стояла княгиня Мещерская — высокая, нарядная дама с острым лицом и светлыми глазами. На ней было платье из зелёного шёлка, слишком яркого для её возраста, но искусно подобранного к крупным изумрудам на шее. Рядом находились две молодые женщины, одна в голубом, другая в сиреневом, обе с одинаково любопытными улыбками.

— Разумеется, узнаю, — ответила я с улыбкой.

— Как мило вы выглядите, — сказала одна из молодых дам. — Этот оттенок вам очень идёт. Правда, княгиня Мещерская?

— Розовый всегда к лицу молодым женщинам, а в моём возрасте этот цвет сделал бы из меня объект для насмешек, — ответила та.

Сухой юмор Мещерской всем понравился, дамы плавно задвигали веерами, прикрывая улыбки.

— Вы слышали, что госпожа Арсеньева снова будет петь в Итальянской опере? — спросила дама в сиреневом, быстро меняя тему. — Говорят, на этот раз она требует за один вечер столько, сколько иная семья тратит на год.

— Она может себе позволить, — сказала княгиня Мещерская. — После последнего выступления ей писали даже из Парижа.

— Писали не ей, а её покровителю, — заметила дама в голубом, весело блестя глазами. — Он куда влиятельнее самой госпожи Арсеньевой.

— Не будьте жестоки, — улыбнулась Мещерская. — В Петербурге женщина не может быть талантливой, если рядом с ней нет мужчины, который оплачивает её платья.

Дамы засмеялись.

Я постаралась улыбнуться вместе с ними, хотя голова становилась всё тяжелее.

— А вы слышали о молодом художнике Бельском? — продолжила дама в сиреневом. — Он выставил новый портрет в Академии. Все говорят, что это произведение будущего.

— Все говорят, потому что графиня Воронцова купила ему мастерскую, — сухо ответила Мещерская. — Без её денег его картины никому не были бы нужны.

— Но он действительно талантлив.

— Он действительно красив, — поправила её дама в голубом. — В Петербурге это более надёжное основание для успеха.

— И весьма удобно, если художник умеет благодарить своих покровительниц, — многозначительно добавила Мещерская.

Снова раздался смех.

Я слушала их вполуха. Слова расплывались, будто доносились из соседней комнаты. Мне хотелось прислониться к оконной раме, но я боялась, что это заметят.

Взгляд сам собой скользнул по залу в поисках Андрея.

Он стоял у дальней колонны. Вокруг него собрались несколько мужчин, но его внимание было обращено не к ним. Перед ним находилась фрейлина императрицы, княжна Елизавета Михайловна Оболенская.

Я знала её имя, хотя никогда прежде не разговаривала с ней близко. В Петербурге о ней говорили часто и всегда понижали голос. Она была одной из самых влиятельных женщин при дворе и пользовалась исключительным доверием императрицы. Ей приписывали ум, властность и редкую способность добиваться всего, чего она хотела.

В последние месяцы мне несколько раз намекали, что хочет она теперь одного — моего мужа.

Фрейлина была одета в платье цвета тёмного сапфира. На её белой коже сияло колье с крупными бриллиантами, а в волосах блестела маленькая звезда. Она держалась свободно и непринуждённо, будто весь зал принадлежал ей.

Андрей улыбался ей.

Не той вежливой улыбкой, которую дарил окружающим. Он наклонился к ней, чтобы лучше расслышать слова, и ответил что-то, отчего она рассмеялась. Затем подал ей бокал, хотя рядом находился лакей.

Я не слышала, о чём они говорили.

Мне было достаточно видеть.

Я сделала глоток шампанского и неожиданно почувствовала такой сильный приступ дурноты, что пришлось вцепиться в колонну.

Другие дамы это сразу заметили.

— Дорогая Анна, вам надо присесть, — произнесла княгиня Мещерская.

Дамы внимательно следили за моим лицом, которое, как я уже знала, было очень бледным.

— Благодарю вас, княгиня, всё хорошо, — ответила я, стараясь придать своему лицу непосредственное выражение.

Я не могла подвести Андрея. Только не сегодня.

Княгиня Голицына, проходившая через зал, остановилась.

Она сразу заметила моё состояние.

— Анна Николаевна?

Я выпрямилась.

— Всё хорошо.

— Вы так говорите уже второй раз за вечер, — мягко ответила она. — И оба раза это было неправдой.

Княгиня Мещерская с любопытством посмотрела на меня, и я почувствовала, как к щекам приливает кровь.

— Мне просто немного душно.

— Тогда вам следует сесть.

— Нет, не стоит беспокоиться.

— Я не беспокоюсь, — сказала княгиня Голицына. — Я распоряжаюсь.

Она повернулась к проходившему мимо слуге.

— Принесите княгине Рязановой воды. И откройте окно в малой гостиной. Нет, лучше проводите её туда.

— Я могу остаться здесь, — возразила я.

— Конечно, можете. Но я не позволю вам упасть посреди моего зала. Это испортит настроение гостям, а я слишком дорожу их хорошим настроением.

В её словах была шутка, и я невольно улыбнулась.

Княгиня Голицына взяла меня под руку. Её прикосновение было уверенным, но осторожным.

— Вам дурно с самого начала вечера?

Я не хотела отвечать. Но перед ней почему-то оказалось трудно лгать.

— Немного.

— От жары?

— Вероятно.

Она бросила быстрый взгляд на моё лицо.

— Или от лекарства?

Я замерла.

— Почему вы так решили?

— Потому что у вас тот же взгляд, какой бывает у людей после хинина. Мой младший сын однажды выпил слишком много и потом два часа уверял, что люстра разговаривает с ним по-французски.

Я попыталась рассмеяться, но желудок болезненно сжался.

Княгиня перестала улыбаться.

— Анна, вам действительно плохо.

Я опустила глаза.

— Я справлюсь.

— Женщины вашего возраста слишком часто считают, что обязаны справляться с тем, с чем мужчина давно вызвал бы врача.

Я ничего не ответила.

Она сжала мою руку.

— Где ваш муж?

Я посмотрела в сторону колонны.

Андрей всё ещё разговаривал с фрейлиной.

Княгиня проследила за моим взглядом и нахмурилась.

— Разумеется, — произнесла она тихо. — Он там.

— Не нужно его звать, прошу вас, — прошептала я, поднимая на княгиню взгляд, полный мольбы.

Княгиня сжала губы, ее взгляд был полон решимости, и меня это ужасно напугало.

— Напротив, нужно.

— Я сама подойду.

— Вы едва стоите.

— Он рассердится, если вы прервёте его разговор.

Княгиня Голицына посмотрела на меня с таким выражением, будто я сказала что-то совершенно невероятное.

— Если ваш муж способен сердиться на человека, который зовёт его к больной жене, то сегодня он будет иметь возможность проявить свой дурной характер перед всеми собравшимися гостями.

Я хотела возразить, но она уже направилась через зал.

Я осталась возле колонны, держась за веер. Слуга принёс воду в тонком хрустальном стакане. Я сделала глоток, но вода показалась мне тёплой и безвкусной.

Вокруг продолжали говорить, смеяться и танцевать.

Жизнь светского вечера не изменилась из-за того, что мне было плохо.

Музыка звучала всё громче. Свечи расплывались золотыми кругами. Дамы мелькали перед глазами, и их наряды превращались в движущиеся пятна: алый шёлк, белый тюль, серебряная вышивка, голубые ленты, чёрный бархат.

Я видела, как княгиня Голицына подошла к Андрею.

Она что-то сказала ему. Он не сразу повернул голову. Затем посмотрел в мою сторону.

Даже на расстоянии я увидела, как изменилось его лицо.

Не тревога.

Раздражение. Холодное, едва скрытое раздражение человека, которого снова отвлекли от важного разговора.

Он коротко кивнул фрейлине и направился ко мне.

Каждый его шаг отдавался у меня в висках.

— Что с вами опять случилось? — спросил Андрей, остановившись передо мной, складывая руки за спиной.

— Мне плохо.

— Вам уже принесли воды.

— Вода не помогает.

— Тогда присядьте.

— Я хочу домой.

Он оглянулся на зал, на людей, которые якобы не смотрели в нашу сторону, но наверняка слышали каждое слово.

— Анна, не начинайте.

— Я не начинаю. Я прошу вас отвезти меня домой.

— Вы понимаете, где находитесь?

— У князей Голицыных.

— Именно. И вы хотите покинуть бал через четверть часа после приезда?

— Я не могу здесь оставаться.

Он наклонился ко мне. Со стороны могло показаться, что он заботливо что-то говорит мне на ухо. На самом деле его голос был тихим и твёрдым:




Конец ознакомительного фрагмента.


Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/aleksandra-hartmann/vtoraia-zhizn-kniazhny-zhemchuzhnoi-74771099/) на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.