За хребтом Атари Астар Я думал, что самое страшное уже позади. Мы спасли детей из соляных шахт, остановили тех, кто превращал людей в живые батарейки, и даже пережили встречу с кораблями под чёрными парусами. Но, похоже, я ошибался. Однажды ночью в Истмаре целая улица оказалась заперта магией. Ни дверей, ни окон. А внутри — двое детей, один из которых едва не погиб. И знаете, что самое страшное? Это произошло не случайно. Кто-то научился пробуждать магическую силу у детей задолго до положенного срока. За большие деньги. Через боль и страх. А следы ведут туда, куда я меньше всего ожидал вернуться. В родные края. К старым тайнам моего учителя. И дальше — за хребет, где нас ждут люди, о существовании которых Империя предпочитает молчать. Меня зовут Тэйн. Я лесоруб, который умеет плести насекомых из магических нитей. И если кто-то решил, что дети — это удобный способ получить силу, ему придётся познакомиться с моими жуками. Только вот за хребтом даже они могут оказаться бессильны. За хребтом Тысяча крыльев Глава 1. Ставни Кухарка прибежала на мост босиком. Я запомнил это лучше всего остального: её ноги. Белые, широкие, в серой уличной пыли до щиколоток, и одна ступня в крови — она где-то наступила на битое стекло и не заметила. Она колотила в дверь седьмой опоры обоими кулаками, без всякого стука «три — пауза — два», которого не знала, и колокольчик над дверью, тот самый, что Гарр отлил весной из колокола Хэлма, звенел у неё над головой тонко и сердито, как будто тоже хотел, чтобы ей открыли поскорее. Открыл Бо. Он спал на диване в общей комнате, ближе всех к двери, и проснулся раньше, чем кто-нибудь успел спросить, кто там. — Дом, — выдохнула кухарка. — Дом закрылся. Великан посмотрел на неё сверху вниз. Потом через плечо, на меня. Я сидел за столом с Лейном. Была душная летняя ночь, одна из тех, когда река под мостом не остывает до утра, а от досок пахнет смолой и тиной. Мы не спали, потому что Лейн не мог уснуть — он теперь почти никогда не мог, налитая Искра жгла его изнутри, как печка, которую забыли прикрыть, — и я учил его держать огонёк на кончике одного пальца. Не на ладони, на пальце. Ему это казалось ужасно смешным, а мне ужасно важным, и мы оба были правы. — Какой дом? — спросил я. — Суконщика Тревиса. На Суконной, — женщина хватала воздух ртом. — Я вышла к колодцу. Ведро только опустила. Обернулась, а он… ставни… дверь… — она развела руками, как будто показывала что-то круглое и гладкое. — Нету щелей. Нигде нету. А дети там. — Сколько детей? — Двое. Нора и Нед. Хозяева на ужине у суконщиков, в Палате, до утра, а я с детьми, я одна, я на минутку… — Обувь надень, — велела Уна. Прачка стояла на нижней ступени лестницы с галереи, в ночной рубахе, с двумя седыми косами до пояса и с трубкой. Я так и не узнал за три года, спит ли Уна вообще или просто ложится, чтобы мы не беспокоились. Кухарка посмотрела на свои ноги и, кажется, впервые увидела кровь. * * * Нас вышло семеро. Я, Сорен, Рия, Бо, Лейн — того нельзя было оставить, он уже натягивал сапоги и кричал «я тоже», а если Лейн кричит «я тоже», то держать его дома выйдет дороже, чем взять. Тиль с посохом. И Сэлин. Сэлин я нашёл на нижней ступени у воды, там, где площадка спускается к лодке. Она сидела там почти каждую ночь с тех пор, как мы вернулись из Тирры. Спала она плохо. Говорила, что тень растёт по ночам и это больно, как будто кто-то медленно разгибает ей пальцы после мороза. Жила она в маленькой комнате за мастерской Корра, в самом низу опоры, где стены сырые и пахнет рекой. В той самой, где когда-то зимовали Каэлен и Айла. Сэлин выбрала её сама. Никто с ней не спорил. — Там ребёнок, — сказал я. Островитянка поднялась, ни о чём не спросив. Плащ Сорена — серый, ей длинный — волочился по мокрым камням. Суконная улица лежит в Верхнем городе, за Мостом Весов, в двадцати минутах быстрого шага от нас. Мы добежали за десять. Кухарку нёс Бо — посадил на плечо, как мешок с мукой, и она держалась за его голову обеими руками и показывала дорогу, а Бо шёл и молчал, и прохожие расступались. Дом я узнал издалека. Не потому, что знал Тревиса. Просто перед ним стояла толпа. * * * Это был хороший дом. Три этажа, нижний каменный, верхние в тёмных дубовых балках, с белой штукатуркой между ними, с резным коньком на крыше и с медным ключом над дверью — знак суконщиков. Окна в частом свинцовом переплёте. Такие дома строят люди, у которых деньги водятся давно и которые хотят, чтобы это видели. Ставни на окнах были закрыты. Все, на всех трёх этажах. И это были неправильные ставни. Я не сразу понял почему. Я стоял в толпе и смотрел, а Сорен рядом со мной тоже смотрел, и Рия, и никто из нас ничего не говорил. Ставни как ставни. Дубовые, крашенные зелёным. Только между ставней и рамой не было щели. Ни волоска. Будто дерево ставни и дерево рамы срослись. И дверь — та же история: тяжёлая, окованная, с медной ручкой в виде ключа, а по краю, где у любой двери на свете есть тёмная полоска, — гладко. Как кожа на зажившем ожоге. Дом не заперли. Дом закрыл глаза. Перед дверью стоял сержант ночной стражи с топором. Мокрый от пота, красный, злой. На двери у его ног — свежие светлые зарубки. Неглубокие. Будто он рубил не дуб, а камень. — Отскакивает, — пожаловался он мне, хотя я ни о чём не спрашивал. — Третий топор. Отскакивает, как от наковальни. Он узнал меня. Я видел, как он меня узнал: по рукам, по лицу, по Бо за моей спиной. Мы теперь были великая гильдия. Нас узнавали. — Лесоруб, — произнёс сержант с облегчением человека, которому наконец можно перестать рубить. * * * Я положил ладонь на дверь. Дерево было тёплым. Летняя ночь, конечно, но не так. Оно было тёплым изнутри, как бок у спящей собаки. И под ладонью что-то двигалось. Очень мелко, очень часто. Толчками. Я выпустил двух бурых. Они вытянулись из ладони, как всегда: нити света цвета мокрой коры, челнок туда-сюда, контур, узелки глаз, кольца на спинке, — и через вдох на двери сидели два древоточца в полладони, тяжёлых, тёплых, с жвалами, сплетёнными так плотно, что те светились почти сплошь. В толпе кто-то ахнул. Кто-то засмеялся — нервно, не зло. Всё равно засмеялся. Три года прошло, а люди всё ещё смеются, когда видят моих жуков в первый раз. Я перестал обижаться где-то на второй год. Жуки вгрызлись в край двери. И соскользнули. Не затупились, как о гвоздь, и не застряли, как в мокрой древесине. Соскользнули. Жвалы проехали по дубу, как по стеклу, оставив тонкую блестящую царапину, которая тут же затянулась у меня на глазах. Будто дерево поморщилось. Я закрыл глаза и пошёл в жука. Это я умею давно. Бурый сидит в дереве — и всё дерево становится моим ухом. Каждый шаг по доскам, каждый голос за стеной. Я ждал, что дом откроется мне, как открывались все дома, амбары, склады и мосты, в которые я когда-либо сажал жуков. Дом не открылся. Он был закрыт и для меня. Дерево слушалось, но так, как слушается сжатый кулак: плотно, напряжённо, всё стянуто к середине. И сквозь эту стянутость, очень далеко, будто сквозь толстое одеяло, я услышал две вещи. Первая — дыхание. Маленькое, частое, сбитое. Ребёнок, который плакал так долго, что больше не может, и теперь только икает. Вторая — голос. Девчоночий, тихий, на одной ноте. Он считал. «Ранний огонёк, ранний огонёк, кто зажёгся рано — тот и лёг. Раз — горит, два — горит, три — под снегом спит». И снова, с начала. И снова. Я открыл глаза. — Что? — спросил Сорен. — Считалка, — ответил я. — «Ранний огонёк». Разведчик поднял брови. Её знают все. В Хольдмарке мы считались ею, кому водить в прятки; в Истмаре, как оказалось, тоже, только последняя строчка у них была «три — под камнем спит». Никто никогда не думал, что она значит. Считалка и считалка. Кто на «спит» — тот водит. — Это не дом, — тихо сказала Сэлин. Островитянка стояла у меня за плечом и смотрела на дверь. Не глазами — как-то иначе, я так и не научился у неё спрашивать как. — Это плетение, — пояснила она. — Молодое. Очень. Оно дышит, видишь? Быстро. Как испуганный, — Сэлин помолчала. — Это ребёнок, лесоруб. Это не замок. Это ребёнок, который закрылся. * * * Я хотел сказать, что такого не бывает. Детям не плетут. Детей ведут к Камню в восемнадцать, после урожая, в окружной город, как меня вели в Ардейл. До восемнадцати Искра спит — так говорят в каждой деревне Империи и так написано на каждой стене каждой Службы Наполнения. «Раннее пробуждение опасно». Но я видел Лейна в двенадцать, с горящими рукавами, на галереях Кедрового квартала. Я видел Тиль у соляного столба. Я видел Крыло Вёсен. Я знал, что такое бывает. Я просто никогда не видел, чтобы это случалось в хорошем доме на Суконной улице, с медным ключом над дверью. Хлопнуло. Громко, сухо, как доска о доску. Толпа шарахнулась. Я обернулся. Дверь соседнего дома — узкого, в два этажа, с вывеской пуговичника — захлопнулась сама. Изнутри закричала женщина. Потом — ставня на втором этаже. Хлоп. Потом ещё одна. На наших глазах по краю двери пуговичника побежала гладкость — та самая, как кожа на ожоге, — от петель к ручке, и щели не стало. И дальше, через дом. Хлоп. — Оно растёт, — сказала Рия. Кузнечиха уже держала огонь. Не в кулаке — на ладони, ровный, белый по краю, как в кузне у её отца, когда металл готов. Рия на моих глазах из девочки, у которой на ладони зажигались три искры, если её разозлить, выросла в высокий Тиар, и печать горна у неё на руке светилась теперь по ночам сама. Она не спрашивала, что делать. Она ждала, что я скажу. Все ждали. Это до сих пор было странно. Три года назад меня выставили на смех из «Высокого Шпиля» за трёх жуков и кровь из носа. Теперь на Суконной улице люди отходили от двери и смотрели на меня. Я подумал о валке. Отец всегда говорил: сначала смотри, куда дерево хочет упасть, а потом уже бери топор. Это дерево хотело падать во все стороны сразу. — Новые закрываются медленнее, — сказал я. — Видите? У пуговичника край ещё мягкий. Его можно открыть, пока не затянулось. Бо, Сорен, Рия, Лейн — по соседям. Двери, ставни, что угодно, лишь бы щель. Людей — на улицу. Рия — жги край, пока он не застыл. Только край, не дом. — Я жгу только край, — обиделась Рия. — Я всегда жгу только край. — Ты сожгла Корру занавеску. — Это был край занавески. — Я помогу, — встрял Лейн. — Можно я помогу? Я могу тоже край… — Ты держишь свет, — ответил я. — Для Бо. Чтобы он видел, за что тянуть. На ладони, ровно. Не на пальце. Мальчишка открыл рот, закрыл его и зажёг на ладони огонёк с яблоко. Жёлтый, спокойный. Он был очень доволен, хоть и делал вид, что нет. — Я дам ещё железных, — добавил я. — На петли. Я сплёл двух железных — нити цвета холодного металла, вдвое крупнее бурых, — и посадил одного Бо на плечо, второго Сорену на рукав. Железный стоит мне втрое дороже бурого, но петли у этих домов были кованые, а железо берут только они. Одна петля — одна дверь. Одна дверь — одна семья на улице, а не внутри. — А ты? — спросил Сорен. — А я туда, — я кивнул на дом Тревиса. — С Сэлин и Тиль. Разведчик посмотрел на дом. На меня. — Через что? Он же закрыт. — Сверху, — пояснил я. — На крыше черепица. Черепицу кладут внахлёст. Между черепицами дом не может срастись — там нечему. Я не знал этого. Я просто надеялся. * * * На крышу соседнего дома мы влезли по водосточной трубе и по плечам Бо, а оттуда до конька Тревиса было три шага по краю, над улицей, с которой на нас смотрела вся Суконная. Тиль шла по краю босиком, посох — поперёк, как канатоходец. Она с южного берега, там дети с пяти лет бегают по мокрым бортам лодок. Сэлин шла так, будто под ногами не край крыши, а пол в «Смоляной бочке». Я шёл последним и думал, что сын лесоруба должен бы не бояться высоты, и всё равно боялся. Черепица на доме Тревиса была красная, старая, местами с мхом. И между черепицами не было щелей. Я сел на корточки и тронул ладонью. Гладко. Тепло. Дышит. Дом закрылся целиком, как раковина. — Хорошо, — пробормотал я. — Значит, не черепица. — А что? — спросила Тиль. — Эфироточцы. Я сплёл двоих. Они тоньше бурых и дороже — каждый как два бурых, — нити цвета сумерек, тёмно-синие с фиолетовым отливом, жвалы как иглы. Они грызут не дерево и не железо, а то, что сплетено держать: щиты, барьеры, Покров, заклятые замки. На Турнире они прогрызали щиты знатным кандидатам за десяток вдохов. Если этот дом закрыт плетением — они его возьмут. Эфироточцы сели на черепицу и вгрызлись. Плетение под ними треснуло. Я почувствовал это через нить — тонкий хруст, будто ломаешь первый лёд на луже. Получилась дырочка с ноготь. С палец. С ладонь. Под ней — тёмная черепица, настоящая, обычная, с щелью. А потом дырочка затянулась. Не сразу — она закрывалась за жвалами, как вода за веслом. Эфироточцы грызли, и край тут же нарастал заново, мягкий, живой, перепуганный. Как у человека, который зажимает рану рукой. — Он не даёт, — сказала Сэлин. — Ему страшно. — Мне тоже, — признался я. Тиль села рядом со мной на черепицу. Положила посох на колени. В навершии посоха, в плавниковой шишке, сидел мой бурый. Ещё с Хэлма я сажаю туда жука каждый раз, как Тиль берёт посох в дорогу, и он держится там сам, как часовой, даже когда я о нём забываю. Тиль закрыла глаза. Вокруг нас стало тихо. Это её почерк — тишина. Не та, когда никто не шумит. Другая. Как в лесу перед снегом. Звуки улицы под нами — крики, хлопки ставен, голос сержанта — ушли куда-то вниз и в сторону, будто их накрыли ладонью. Осталось только дыхание дома под нами. Быстрое, рваное. И оно стало чуть медленнее. Не намного. Но я почувствовал через эфироточцев: край, который нарастал за их жвалами, нарастал теперь не так торопливо. Тише. Как будто тот, кто внутри, на миг прислушался. — Тиль, — попросил я. — Держи так. — Держу, — ответила девочка, не открывая глаз. * * * Мне нужно было, чтобы дыра не закрывалась. Хотя бы на десять вдохов. Хотя бы на столько, чтобы трое пролезли. Удержать. Не дать сомкнуться. Я подумал о Кожевенной. О ночи, когда мне нужно было удержать Угря, с которого соскальзывала любая верёвка, и из ладони сами, впервые, полезли жемчужные пауки. Паутина вдов держит не кожу. Она держит эфир. А край этой дыры был весь — эфир. Я сплёл четырёх вдов. Жемчужных, обычных, без яда — тут яд был ни к чему. Они вышли из ладони беззвучно, как всегда: тельце с лесной орех, восемь тонких лап, на спинке круги, как от капли на воде, изнанка речной ракушки. Сэлин смотрела на них. Она видела их в Чаше, на кораблях, в Хэлме. И всё равно смотрела. — Эфироточцы грызут, — произнёс я вслух, больше для себя. — Вдовы держат край. Каждая — свой край. Как держат мешок, чтобы насыпать зерно. Вдовы разошлись по четырём сторонам от эфироточцев. Ждали. Эфироточцы прогрызли дыру с ладонь — и в тот же вдох четыре вдовы выбросили нити на четыре её края и потянули. Края пошли в стороны. Медленно, тяжело — так тянешь мокрую холстину. Каждая нить звенела у меня в ладони. Плетение дома билось, рвалось обратно, хотело сомкнуться, а вдовы держали, потому что паутина вдов держит эфир, а держать — это единственное, что они умеют лучше всего на свете. Эфироточцы грызли дальше. Дыра росла. С две ладони. С локоть. С плечи. Под ней показалась черепица — настоящая, с щелью и мхом. Я сорвал три черепицы руками и бросил вниз, во двор. Под ними — обрешётка, балка. Бурые прогрызли обрешётку за пять вдохов — тут уже было обычное дерево, оно слушалось. Под обрешёткой — темнота. И запах. Спёртый, тяжёлый, как в погребе, где долго не открывали дверь. — Воздух, — сказала островитянка. — Ему не хватает воздуха. Им обоим. Я посмотрел на свою ладонь. Нити вдов тянули из неё, как четыре вожжи из рук возницы. Из двадцати четырёх нитей, которые у меня были, я держал уже двадцать три. Двое бурых у двери внизу, двое железных у Бо и Сорена, двое эфироточцев, двое бурых здесь, бурый в посохе Тиль, четыре вдовы. И держать вдов на этой дыре было как держать тяжёлое бревно на вытянутых руках: можно, но не долго. — Тиль, — сказал я. — Ты остаёшься здесь. Держишь тишину. Если она закроется, когда мы войдём, — стучи посохом. Три — пауза — два. Я услышу через бурого. Девочка открыла глаза. Посмотрела на дыру. На меня. — Ты пахнешь, как дерево, — сказала она. Так она мне сказала в первый раз, в Хэлме, когда я вылез из старой штольни. С тех пор Тиль говорит это каждый раз, когда я делаю что-то, что ей не нравится. — Иди. Сэлин спустилась первой. Легко, без звука, как будто всю жизнь лазила в чужие дома через крыши. Наверное, так и было. Я никогда не спрашивал, чему её учили в том «доме», где не кормили тех, кто проиграл. Я полез за ней. * * * Чердак. Сухие балки, старые сундуки, развешанное бельё — простыни, детские рубашки, — белое в темноте, как призраки. Сквозь дыру над нами падал свет фонарей с улицы, узким столбом, и в этом столбе плыла пыль. Я спрыгнул на доски. Бурый, которого я посадил на балку, сразу отдал мне весь чердак: вот сундук, вот прогиб в половице, вот лестница вниз, вот люк. Дерево здесь, внутри, было не таким стянутым, как снаружи. Будто дом закрылся только с краю — как человек, который прячет лицо в колени, а спина у него открыта. — Внизу, — прошептала Сэлин. — Она внизу. Я слышу. — Как? — Она считает, — ответила островитянка. — Тихо. Я так тоже считала. В «доме». Когда запирали. Я посмотрел на неё. Сэлин не смотрела на меня. Она смотрела на люк. Внизу, сквозь доски, я тоже теперь слышал. Бурый на балке передавал мне: дыхание — маленькое, икающее, где-то на втором этаже, у стены. И голос — ниже. Ещё ниже. На первом этаже или под ним. Ровный, на одной ноте. «…три — под снегом спит». Я оглянулся на дыру в крыше. И увидел, как она закрывается. Не потому, что вдовы отпустили. Вдовы держали. Это я почувствовал первым: нити в ладони дёрнулись все разом, четыре вожжи, будто кто-то с той стороны рванул их на себя. Плетение дома набрало воздуха — я не знаю, как ещё сказать, — и сжалось. Разом. Как ребёнок, которого схватили за руку, сжимается всем телом. Вдовы лопнули. Все четыре, одна за другой. Я почувствовал каждую — четыре укола в голову, в висок, за глаз, — и они распустились там, наверху, жемчужной паутиной, повисли в столбе фонарного света и погасли, как искры над костром. Края дыры сомкнулись. Столб света сузился до ладони. До пальца. До волоса. И пропал. * * * Стало темно. Совсем. Так темно, как бывает только в закрытом погребе или в старой штольне. Я поднял руку к лицу и не увидел её. Пахло пылью, бельём и чем-то сладковатым, тяжёлым. Спёртым воздухом, которым дышали уже слишком долго. Где-то наверху, очень далеко, сквозь черепицу и сросшееся плетение, бурый в посохе Тиль передал мне стук. Три. Пауза. Два. Она была там. Она держала тишину. Но дыры больше не было. — Лесоруб, — произнесла Сэлин в темноте. Совсем рядом. Ровно, как всегда. — Мы внутри. — Я заметил. — Мы не выйдем, пока она нас не выпустит. — Это я тоже заметил. Я стоял на чердаке в полной темноте, с кровью, которая медленно, тёплой ниткой, ползла у меня из носа. Над нами был закрытый дом. Под нами была девочка, которая сама закрыла его, как раковину, и пела считалку, которую я знал с четырёх лет. «Ранний огонёк, ранний огонёк…» Внизу, под полом, на втором этаже, маленький мальчик перестал икать. Я слушал, как стало тихо в том месте, где он дышал. Глава 2. Ранний огонёк Первым делом мне нужен был свет. Я сплёл светляка. Это легко, он стоит мне одну нить, как бурый: жучок с ноготь, мягкий, вытянутый, нити золотисто-зелёные, как огоньки над летним лугом в Хольдмарке, когда мы с братьями ночью ходили к реке. Брюшко у него — фонарик, плотный узел плетения. Фонарик светится тем, что в нём есть. А в нём не было ничего. Светляки пьют чужое: дикий эфир, остаток заклинания, свет кристалла, вырвавшийся огонь. В Аэвене зимой они пили сонную пыль Сэлин и сияние Кассиана. Здесь пить было нечего. Плетение дома было закрыто, сжато, оно никуда не текло, не плескалось, не капало. Светляк сидел у меня на ладони и тлел тускло-тускло, едва заметной зеленцой, как гнилушка в лесу. Он светился тем, что оставалось во мне самом, а я только что потерял четырёх вдов, и в голове у меня стучало. — Рия бы зажгла, — произнесла Сэлин в темноте. — Рии тут нет, — ответил я. — И огонь ест воздух. А воздуха тут и так мало. Я и сам это чувствовал. Дышалось тяжело, будто грудь стянули ремнём. Сладковатый, спёртый запах. Где-то под нами лежал мальчик, который перестал икать. Я посмотрел на тусклого светляка и подумал: а если дать ему своего? Я никогда так не делал. Не было нужды. Светляк — это батарейка, которую я сплёл себе сам, когда отказался быть батарейкой у Службы. Батарейку наполняют, чтобы потом из неё взять. Наливать в неё своё, чтобы оно же и светило, — всё равно что носить воду из колодца в ведро, чтобы потом напиться из ведра. Отец бы спросил, не ушибся ли я головой. Но мне нужен был свет, а не умный способ. Я сжал светляка в ладонях, как птенца, и стал отдавать. Медленно. Тонкой струйкой, как отдают в кристалл в зале Службы Наполнения, — я видел это в Истмаре, видел в Аэвене, видел, как старые батарейщики дремлют над своими кристаллами, а эфир уходит из их ладоней ровно, как молоко из кувшина. Я не умел так ровно. У меня выходило толчками. Один вдох. Пять. Десять. Фонарик у светляка разгорался. Сначала зеленел, ярче и ярче, как положено. Потом зелень пожелтела. Потом ушла в оранжевое. К двадцатому вдоху между моими пальцами светилось густое, тяжёлое, красно-рыжее. Не золото, не луг. Угли в горне, когда Рия раздувает их мехом. Светляк стал тяжелее — не по-настоящему, он ничего не весит, — но держать его было как держать в горсти тёплый камень. Ладони грело. Чуть сильнее, чем мне хотелось. Я раскрыл руки. Чердак проступил из темноты. Красный, неровный свет, как от костра. Балки, сундуки, бельё на верёвке — простыни теперь были розовые, а тени от них длинные и дрожащие. Островитянка стояла в трёх шагах и смотрела на светляка. Свет проходил сквозь неё, как сквозь мутное стекло. Сквозь руки, сквозь плечи. Её собственная тень на полу была бледной, короткой, ещё не дорисованной — она росла каждый день, но пока не догнала хозяйку. — Это не их цвет, — заметила Сэлин. — Знаю. — Он горячий. — Знаю. Пошли. * * * Люк в полу открылся. Внутри дом и правда был не так стянут, как снаружи. Лестница вниз — узкая, крутая, с отполированными за много лет перилами. Я посадил на перила бурого. Дерево отдало мне второй этаж: три двери, коридор, комнату в конце. И в комнате у дальней стены, на полу, — маленькую тяжесть. Неподвижную. Мальчик лежал у стены, под окном. Под ставней, которая срослась с рамой. Лет шести, светлоголовый, в ночной рубашке. Он, наверное, долго стучал в эту ставню. Костяшки на обеих руках были сбиты. Потом сел, потом лёг. Губы синеватые. Сэлин опустилась рядом, положила ладонь ему на грудь. Серебро на её пальцах — тонкие светлые линии, которые уходят под кожу до второй фаланги и глубже, к сердцу, — чуть засветилось. — Дышит, — тихо сказала она. — Мало. Я поднял его. Он весил не больше охапки хвороста. Голова мотнулась мне на плечо. Красный свет светляка лёг ему на щёку, и мальчик поморщился во сне, будто от солнца. — Хорошо, — шепнул я ему. — Морщись. Это хорошо. Мне стало страшно за него по-настоящему только тогда, на лестнице, с ним на руках. До этого было некогда. * * * Голос шёл снизу. Из-под первого этажа. «…кто зажёгся рано — тот и лёг…» Кухня — большая, с медными сковородами на стене, с остывшей плитой. Мука на столе. Кухарка, наверное, собиралась ставить тесто на утро. Дверь в погреб — в углу, за печью. Открыта. Внизу — темнота и ступени. Я отдал Неда Сэлин. Островитянка взяла его так, будто держала детей всю жизнь. Может, и держала. В «доме» были младшие. Внизу пахло яблоками, сыром и холодом. Хороший погреб, глубокий, сухой. Полки с банками, бочонок, связки лука. И под лестницей, в стене, — дверь. Низкая, дубовая, окованная полосами. Чулан. Такой есть в каждом зажиточном доме: туда прячут серебро, вино, бумаги. Плетение здесь было таким плотным, что я почувствовал его кожей, не жуками. Воздух у чулана дрожал, как над дорогой в жаркий полдень. Дверь не просто срослась с косяком. От неё во все стороны, по стенам погреба, по потолку, вверх, через весь дом, тянулось что-то невидимое, натянутое, как жилы. Здесь была середина. Здесь был кулак, который сжимал весь дом. И вся улица. И за дверью кто-то считал. — Нора, — позвал я. Счёт оборвался. Тишина была долгой. Светляк у меня в ладони тихо гудел. Красным. — Ты кто? — спросил голос. Детский, хриплый, сорванный. Девочка, наверное, сначала кричала. Потом начала считать. — Тэйн, — ответил я. — Из-под моста. Лесоруб. — С жуками? — С жуками. — Мне Нед про тебя рассказывал, — она помолчала. — Он хотел, чтобы ты ему показал. Он у кухарки спрашивал, можно ли пойти на мост. — Покажу, — пообещал я. — Обязательно. Выходи, и я обоим покажу. — Не могу. — Почему? — Папа сказал, — ответила она. Очень просто. Так дети говорят про погоду. — Папа сказал: пока не загорится как следует — не выпустит. Тот дядя ему сказал. Что когда страшно — оно горит. А когда горит — оно растёт. А в темноте страшнее всего. У меня внутри стало холодно. Совсем, до дна. — Он тебя запер? Здесь? — Каждый вечер, — сказала Нора. — Неделю. А сегодня я так испугалась, что оно… закрылось. Всё. Он меня запирает, а я теперь сама, — голос задрожал. — Я не знаю, как открыть. Я не умею. Я пробовала. Оно не слушается. Оно только сильнее. * * * Я выпустил эфироточцев. Двоих, оттуда, сверху, с крыши, — они пришли ко мне по нити через весь дом, тёмно-синие, игольчатые, и сели на дверь чулана. И в первый же вдох обожглись. Я почувствовал это раньше, чем увидел. Жвалы коснулись плетения — и плетение ответило. Не треснуло, как на крыше. Дёрнулось навстречу, горячо, как рука, отдёрнутая от огня, и плеснуло в жуков. Первый эфироточец распустился сразу: сумеречная паутина вспыхнула на дубе и погасла. Второй продержался вдох — я видел, как его жвалы входят в невидимый узел, как узел расходится на волос, — и тоже распустился. Два укола в голову. Не лёгких. Я сел на нижнюю ступеньку, потому что ноги решили за меня. — Тэйн? — позвала девочка из-за двери. — Ты здесь? — Здесь. — Не уходи. — Не уйду. Это не замок. Сэлин была права. Замок — это плетение, которое сделано держать, и эфироточцы распускают его узел за узлом, потому что узлы ни о чём не думают. Здесь узлы думали. Здесь было одиннадцатилетнее «не трогайте меня», натянутое на весь дом. Светляк в моей ладони гудел. Громче, чем раньше. Я посмотрел на него и понял, что он горячий. Не тёплый — горячий, как кружка с только что налитым кипятком. И фонарик уже не красный. Он был светлее. Рыжий, с белым в самой середине, как железо, которое Рия вынимает из горна, когда оно уже готово под молот. Я не наливал больше. Я только держал его — и сидел, обожжённый двумя отдачами, перед дверью, за которой плакала девочка. И, кажется, всё, что во мне в ту минуту было — злость на её отца, на того дядю, страх за Неда, — всё это текло через нить в светляка само. Как вода течёт вниз. Корр потом сказал, что так и бывает. Своё уходит в своё легче, чем чужое. Чужой эфир светляк держит, как держат чужую монету: аккуратно, потому что надо отдать. Своё он брал, как губка воду. — Тэйн, — окликнула Сэлин сверху, с лестницы. — Брось его. Я не успел. * * * Он лопнул у меня в руке. Не так, как лопается переполненный светляк. Это я видел в Кедровом квартале, у Лейна: переполненный светляк вспыхивает, как сноп соломы, ярко и с жаром, и после этого надо проморгаться. Это было иначе. Меньше света — и в десять раз больше жара. Как будто из горна плюнули в лицо. Короткое, рыжее, тяжёлое, с низким звуком — не хлопок, а «умф», как бывает, когда в печи загорается разом всё, что туда натолкали. Ладонь обожгло насквозь. Бурый у меня на плече — тот, которого я снял с перил, чтобы слушать погреб, — распустился сразу, будто его сдуло. И второй светляк, тусклый, которого я держал наверху, у Сэлин на плече, для Неда, — тоже. Я почувствовал их обоих: два укола, как будто это не эфир, а иголки. Мои же особи. Моим же огнём. А на двери чулана, на высоте моей груди, светилась дыра. Ровная, круглая, с кулак. Края дуба тлели красным — не горели, не дымили, а именно тлели, светились изнутри, как остывающая лава в горне, медленно темнея. И плетение вокруг дыры — тот самый горячий, думающий узел, который сжёг двух эфироточцев, — было прожжено тоже. Насквозь. Будто его там и не было. Я видел его края — они висели в воздухе, оборванные, мёртвые, и не нарастали обратно. Я смотрел на это и не мог понять, что сделал. Потом из дыры на меня посмотрели два глаза. * * * Нора была маленькой для одиннадцати. Худой, с длинными тёмными волосами, спутанными, мокрыми у лица. Она сидела в чулане на полу, обхватив колени, между ящиком с серебром и бочонком вина. Глаза — огромные, круглые, с красными точками отблеска. — Это ты сделал? — спросила девочка. — Не знаю, — честно ответил я. — Наверное. — Больно было? Я посмотрел на свою ладонь. Посередине — круглый ожог, белый, вздувшийся пузырём, а в самой середине его, крошечная, ещё светилась красная точка. Как уголёк под пеплом. Я смотрел, как она гаснет. — Немного, — признался я. Островитянка спустилась по лестнице. Отдала мне Неда. Наклонилась к дыре. — Нора, — сказала она. Ровно, тихо. Голос у Сэлин такой — как будто поёт, даже когда не поёт. Мэб с первого дня от этого морщится. — Я дам тебе руку. Ты её возьмёшь? Девочка смотрела на неё через дыру. — Ты светишься, — прошептала она. — Немного, — ответила Сэлин. — Ты тоже. Это пройдёт. Островитянка просунула руку в дыру. Тонкую, серебряную. Нора смотрела на неё долго. Потом протянула свою. Они коснулись пальцами. Я видел, как Сэлин усыпляет. В Чаше она коснулась Рии — и Рия упала на полуслове. Её сон всегда падал, как топор. Сейчас было иначе. Серебро на её пальцах засветилось — не ярко, бледно, как луна сквозь облака. И Нора не упала. Нора зевнула. По-детски, широко, во весь рот. Моргнула. Привалилась к бочонку. Ещё раз зевнула. И уснула — медленно, как засыпают дети, которых долго качали. Сэлин не убирала руку. — Раньше было не так, — очень тихо произнесла она. Не мне. Себе. — Раньше они падали. А теперь засыпают. Я ничего не сказал. Она это сказала не для того, чтобы ей отвечали. * * * Дом вздохнул. Я не знаю, как ещё сказать. Сначала дрогнуло под ногами, как дрожит пол мельницы, когда отпускают жернов. Потом наверху, далеко, скрипнуло. Потом стукнуло. Ставня. Ещё одна. Потом весь дом — снизу доверху — затрещал, загудел, застонал, как старое дерево на ветру, и дверь чулана, прожжённая, обугленная по краю дыры, вдруг стала просто дверью. С тёмной полоской щели вдоль косяка. Сквозь погреб потянуло воздухом. Холодным, свежим, ночным, с запахом улицы, лошадиного навоза и чьей-то стряпни. Нед на моих руках закашлялся. Мокро, тяжело, на всю грудь. И заплакал. Я засмеялся. Не знаю почему. Просто засмеялся, стоя в погребе, с ревущим мальчишкой на руках и с ожогом на ладони, и Сэлин посмотрела на меня так, будто я сошёл с ума, а потом и она — уголком губ, совсем чуть-чуть. Наверху, из-под крыши, через бурого в посохе Тиль, пришёл стук. Три — пауза — два. И сразу ещё раз. И ещё, быстрее, будто она подпрыгивала. * * * Мы вынесли их через парадную дверь. Через ту самую, на которой сержант оставил зарубки. Она открылась сама, со скрипом, будто ничего и не было. Медная ручка в виде ключа была тёплой. Улица встретила нас светом. Лейн стоял посреди Суконной с огоньком над головой — уже не с яблоко, с хорошую тыкву, — и светил всем. Рия у колодца, с подпалённым рукавом, с сажей на лбу. Сорен на крыльце пуговичника, со вторым железным жуком на рукаве; железный посмотрел на меня узелками глаз так, будто тоже был доволен. Бо — у дома напротив, серый по локти, как всегда, когда держит тяжёлое, и рядом с ним, на мостовой, лежала дверь. Целиком, с петлями. Он её не открыл. Он её вынул. — Девять домов, — доложил Сорен, подходя. — Все вышли. Пуговичник с женой, вдова Харт с котом, какой-то писарь в ночном колпаке, который требует, чтобы мы заплатили за дверь… — Не заплатим, — отрезала Рия. — Не заплатим, — согласился разведчик. — Я ему сказал, что Бо может вставить обратно. Он передумал. Великан посмотрел на дверь на мостовой. Потом на писаря. Писарь отошёл за спину сержанта. Тиль спустилась с крыши по водосточной трубе, легко, с посохом за спиной. Подошла ко мне. Посмотрела на Нору у Сэлин на руках, спящую, с мокрыми от слёз щеками. На Неда у меня на руках, ревущего уже в полную силу. На мою ладонь. — Ты пахнешь, как горн, — сказала девочка. Это было что-то новое. * * * Тревисы приехали через полчаса, в наёмной карете, прямо из Палаты гильдий, с ужина суконщиков. Он — высокий, полный, в тёмно-синем бархате, с медным ключом на цепи поперёк груди. Она — маленькая, в жемчуге, бледная. Её я запомнил хуже. Она ничего не говорила. Она взяла Неда у меня из рук и села с ним прямо на ступени, в своём ужинном платье, и больше ни на кого не смотрела. А Тревис посмотрел на Нору. На то, как она спит на руках у Сэлин. И на дверь своего дома, открытую, с зарубками от топора. И на соседей, которые стояли на улице в ночных рубашках, — и на меня. Он всё понял. Я видел, как он понял. Это было как смотреть на человека, у которого из-под ног медленно уходит лёд. — Она… — начал он. — Закрылась, — ответил я. — И закрыла улицу. Девять домов. Иса подошла сзади. Я не видел, откуда она взялась. Счетовод всегда появляется там, где есть стража, потому что, где есть стража, будут бумаги, а где бумаги — там нужна Иса. В сером платье, с книгой под мышкой, с пером за ухом. Она встала рядом со мной и посмотрела на Тревиса снизу вверх, хотя была ниже его на голову. — Мастер Тревис, — произнесла она. — Сколько вы заплатили? Суконщик открыл рот. Закрыл. — Двести, — очень тихо сказал он. — Ауреонов. Сержант за его спиной присвистнул. — Как Кавеллы, — пробормотал Тревис. Будто это что-то объясняло. — Кавеллы своего мальчика тоже будить собираются. Советник Кавелл. Все знают. И Ардены будили. Высокие дома все будят, вы думаете, почему у них кровь сильнее? — голос у него поднялся. — Он сказал, в одиннадцать — самое время. Сказал, к восемнадцати будет Кандел. Кандел! Моя Нора! Не батарейка у кристалла, не суконщица, а… — Кто сказал? — спросил я. Суконщик посмотрел на меня. Губы у него дрожали. — Мастер Орт, — ответил он. — Сайлас Орт. Он двадцать лет держал Камень. На Раскрытиях. В окружных городах, по всему Северу. Он знает, как это делается. Он сказал — запирать в темноте. Чтобы разгорелось. Он сказал, все так делают. * * * Счетовод протянула руку. — Расписка, — потребовала она. Тревис долго не понимал, чего она хочет. Потом полез за пазуху, в бархат, и вынул сложенный вчетверо лист. Хорошая бумага, с водяным знаком. Иса развернула лист. Поднесла к огоньку Лейна. Я заглянул ей через плечо. Почерк — мелкий, аккуратный, с наклоном, писарский. «Получено от мастера Аммона Тревиса, суконщика, двести ауреонов золотом. За учение. С. О.» И дата. Иса долго смотрела на лист. Потом провела по строчке пальцем. Медленно, от начала к концу. На слове «учение» палец остановился. — Горько, — сказала она. Тревис моргнул. — Это слово врёт, — пояснила Иса. Она так и держала палец на нём. — Остальное — правда. Получено, двести, золотом, от вас. А это — врёт. Тот, кто писал, знал, что пишет не то, — она подняла глаза на меня. — Я раньше так не умела. С бумагой. Чтобы одно слово. — А теперь умеешь, — заметил я. — Теперь — да, — кивнула счетовод. Свернула лист и убрала в свою книгу. — Горько. * * * Нору забрали к нам, на мост. Не потому, что мы так решили. Сержант стражи посмотрел на неё, на Сэлин, на дом, на девять дверей, одна из которых лежала на мостовой, и сказал, что не знает, куда девать ребёнка, который закрывает улицы. В кордегардию — нельзя. Домой — нельзя, пока не приедут из Реестра. А Реестр, как сказала Иса, приедет из Аэвена не раньше чем через десять дней, даже если гонец загонит трёх лошадей. — Под мост, — решил сержант. С облегчением человека, который нашёл, куда положить топор. Мать Норы ничего не сказала. Она так и сидела на ступенях с Недом, пока мы уходили. Тревис стоял над ней. Я обернулся у угла. Он всё ещё стоял. Мы шли домой по пустому ночному Верхнему городу, через Мост Весов, вниз, к реке. Лейн впереди, со светом. Бо с дверью — он так и нёс её под мышкой, никто не понял зачем, а спрашивать никто не стал. Сэлин со спящей Норой. Тиль с посохом. Рия рядом со мной, держала мою обожжённую руку в своих — печать горна у неё на ладони тихо светилась, и ожог под ней не жёг. Грел. — Покажи, — попросила Рия у самого моста. Я разжал ладонь. Ожог был круглый, ровный, будто к руке приложили раскалённую монету. Кузнечиха смотрела на него долго. Она дочь кузнеца. Она понимает в ожогах больше, чем любой лекарь в Истмаре. — Это не мой огонь, — сказала она. — И не Лейна. И не Хорвена. Это… — Рия нахмурилась, подбирая слово. — Это как будто сталь горит. Не дерево. Сталь. Сама. — Это был светляк, — ответил я. — Я налил в него своего. Для света. — И он прожёг дубовую дверь? — И плетение на ней. Насквозь, — я сжал пальцы. Было больно. — И двух моих. Рядом. Подруга ничего не сказала. Только посмотрела на меня так, как смотрит её отец на новый клинок, который вышел из горна не таким, как задумано, — и непонятно пока, лучше или хуже. * * * Уна ждала нас на площадке над третьей опорой. С трубкой. В той же ночной рубахе. Прачка посмотрела на Нору у Сэлин на руках. Посмотрела долго. — Ко мне, — сказала Уна. — В мою комнату. Сэлин — с ней. Потом подняла глаза и посмотрела мимо нас. На галерею наверху, на окно над дверью общей комнаты. В окне стоял Вард. Он вернулся на мост вместе с нами весной и с тех пор почти не выходил. Сидел наверху, в своей комнате, где раньше годами никого не было. Иногда спускался к ужину и садился на свой стул во главе стола, единственный стул в комнате, где все остальные сидят на лавках. Иногда стоял у окна. Большой, как дуб, седой, с одним серым глазом и одним белым. Сейчас мастер смотрел вниз. На Нору. И впервые за всё время, что я его знал, я увидел у Варда на лице что-то, что не умел назвать сразу. Только потом, много позже, понял. Так смотрят на пожар, который ты уже однажды видел. Издалека, давно, — и думал, что больше не увидишь. — Лесоруб, — негромко позвал Вард из окна, но я услышал. — Поднимись. Когда положишь девочку. Я поднял голову. — Она пела считалку? — спросил старик. — «Ранний огонёк», — ответил я. Вард закрыл глаза. Оба. Серый и белый. — Поднимись, — повторил он. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «Литрес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/atari-astar-34090229/za-khrebtom-74836683/) на Литрес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.