Анатолий Рыбин
Рубеж

© Рыбин А.Г., наследники, 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

* * *

Глава первая

1

После недельных учебных сборов, закончившихся на полигоне, генерал-майор Мельников возвращался в свою дивизию. Степь размашисто качалась в ветровом стекле газика. Плохо накатанную дорогу с обеих сторон сжимали плотные гривастые ковыли. На рыжих, выгоревших холмах миниатюрными парашютиками круглились кусты сизой верблюжьей колючки. Был на исходе август, но солнце пекло, как в разгар лета.

Мельников мог бы поехать другой дорогой, которая была гораздо короче, но ему хотелось непременно завернуть в Степной гарнизон и познакомиться с новым командиром, прибывшим три дня назад в мотострелковый полк.

В глубине кузова, полузакрыв глаза, дремотно покачивались полковник Жигарев – начальник штаба дивизии – и подполковник Нечаев – начальник политотдела. Утомленные жарой и однообразием степного пейзажа, они молчали. Но Мельников знал, что мысли спутников так же неспокойны, как и его, – им всем предстояла большая и сложная работа. О ней командующий войсками округа сказал: «Считайте, товарищи, что мы выходим на новые позиции. И хотя разведка проведена, обстановка выяснена, неожиданности могут быть всякие».

Мельников думал о большой ответственности, которая ложилась на него самого и на весь офицерский состав дивизии.

Конечно, готовя ракетчиков в предельно короткий срок к серьезному экзамену, Мельников понимал: гладко все не пройдет, какие-то изъяны будут. Однако того, что произошло на полигоне, комдив не ожидал.

Все действия операторов при подготовке расчетных данных для пуска были точными, наведение ракеты в цель и пуск прошли успешно, а выбор и оборудование стартовой и запасной позиций затянулись. Излишне суетливо действовали расчеты при объявлении воздушной тревоги, когда над позициями нависла угроза появления неприятельского десанта, иногда терялись даже. По этому поводу командующий сердито заметил:

– Странно, странно, товарищи ракетчики. В одном вы молодцы, преуспели. Спасибо за труды. В другом же явно сели на тормоза. Самооборону, похоже, вы недооцениваете. Никак не ожидал. Разберитесь немедленно.

Перед отъездом с полигона, когда пусковые установки были уже в походной колонне, Мельников спросил майора Жогина, ракетное подразделение которого участвовало в показных пусках, как он сам расценивает замечания командующего.

– Но мы же в главном успеха добились, товарищ генерал, – с беспечной невозмутимостью ответил Жогин. – У ракетчиков своя специфика. Им трудно быть одинаково сильными во всем.

– Трудно – не значит невозможно, – строго заметил Мельников и, направившись к своей машине, сказал водителю: – Поехали, Никола!

Шофер был из молодых солдат, недавно призванный в армию. Поначалу Мельников называл его по фамилии – Ерош. Потом, даже не заметив, как это произошло, стал называть по имени. Уж очень этот юный симпатичный украинец походил на сына Мельникова Володю, который после окончания Московского медицинского института все реже появлялся в родительском доме.

Сейчас, глядя на Ероша, Мельников невольно подумал, как все-таки быстро летит время. Кажется, совсем недавно спешил он отправить семью с Дальнего Востока в центр России, чтобы избавить сына от вызванной резким морским климатом туберкулезной интоксикации и успеть устроить в первый класс на новом месте. И вот Володя уже хирург, работает где-то под Воркутой. Когда он сообщил родителям, что собирается поехать в этот далекий край, мать замахала руками: «Что за глупая выдумка! У тебя же может обостриться старая болезнь. Нельзя тебе жить у моря ни в коем случае». А сам Мельников решением сына остался доволен. Конечно, о старой сыновней болезни и он втайне подумывал, перелистал тогда не одну медицинскую книжку, но ему нравилась настойчивость Володи: решил стать хирургом – стал, задумал уехать на Север – уехал без всяких колебаний.

Что-то похожее было и в характере Николы Ероша. Другой бы на его месте, наверное, радовался, что возит командира дивизии. А этот считает себя чуть ли не самым обиженным. Правда, напрямую Никола ни разу об этом не говорил, но Мельников видел, как завидует Никола ребятам, которые вместе с ним пришли в дивизию и уже стали пулеметчиками, артиллеристами, заряжающими на танках, ракетчиками. Вот и сегодня на полигоне он заметил, как вспыхнули и заискрились глаза Ероша в момент выхода пусковых установок на рубеж пуска.

«Мальчишка ты, мальчишка, – улыбнулся Мельников, следя за каждым движением Ероша. – Да знал бы ты, какая нелегкая работа у водителя комдивской машины в боевой обстановке». Но тут же, согнав улыбку, спросил:

– А что, Никола, степь наша, пожалуй, родня Украине?

– Хиба ж можно равнять, товарищ генерал! – воскликнул Ерош. – У нас на Полтавщине трохи проедешь – хутор, еще трохи – снова хутор. А тут, як в космосе, ни конца ни краю.

Полковник Жигарев из глубины кузова шутливо заметил:

– Это ж вашему брату шоферам на руку. Зажмурился и жми без боязни. Никаких тебе дорожных знаков.

– Кому, может, и на руку, не знаю. – Водитель грустно вздохнул, неторопливо смахнул ладонью капельки пота с лица.

– А вам, значит, степь не по душе? – добродушно спросил Мельников.

– Не в том, товарищ генерал, дело. Просто обидно: до армии шоферил, в армии тоже. Хиба ж я неспособный?

Жигарев толкнул Нечаева в бок:

– Вы слышите, Геннадий Максимович, о шоферах-то как? Выходит…

Но договорить не успел, потому что с ближнего кургана взмыл навстречу машине огромный темно-бурый беркут, и Жигарев восхищенно вытянул руку:

– Глядите, глядите! И не боится.

Шофер перевел машину на малую скорость.

Беркут степенно выровнял свои огромные крылья и несколько секунд парил в синеве, не отклоняясь от дороги. Пернатые доспехи его переливались под косыми лучами солнца.

Когда птица нехотя отвалила в сторону, из ковыля выскочил сурок. Он косолапо перебежал через дорогу и, встав на задние лапы, со смешным любопытством уставился на машину.

– Так вот за кем охотился беркут! – воскликнул Жигарев. – А мы помешали.

– Выходит, спасителями для сурка оказались, – сказал Мельников и, возвращаясь к прерванному разговору, спросил водителя: – А вам, Никола, в ракетчики хочется?

Ерош улыбнулся.

– Ну-ну, признавайтесь, Никола!

– Хиба ж кому не охота, товарищ генерал, – со смущением ответил Ерош.

– Смотрите-ка, значит, прикипели вы к ним основательно!

Вид на Степной гарнизон открылся сразу, как только газик вымахнул на каменистую, похожую на спящего верблюда высоту и словно повис над окружающей местностью. Заблестели под солнцем крыши строений. Вышка стрельбища вытянула к небу свою петушиную шею. Будто из земли выросли проволочные ежи, надолбы, железобетонные конусы изрезанного тяжелыми гусеницами танкодрома.

Потом машина почти бесшумно скатилась в речной распадок и, пробежав несколько километров узкой низиной, стиснутой обрывистыми берегами, свернула на короткий железный мост через речку. За мостом дорогу ей перегородила высокая арка с опущенным шлагбаумом. Стоявший у придорожной будки солдат неспешно, с важным видом подошел к газику, но тут же, словно подмененный, метнулся назад, проворно открыл шлагбаум и, прижав к груди автомат, будто прирос к дороге.

– Не растерялся, – заметил, улыбнувшись, Нечаев. – А сперва не узнал.

– Из новичков, наверное, – предположил Жигарев и посмотрел в заднее окошко. – Сейчас доложит по телефону: внимание, надвигается начальство.

Мельников рассмеялся:

– Чего-чего, а это по вашей линии отработано, Илья Михайлович.

И в самом деле, едва въехали в городок, у крыльца штабного домика уже стоял дежурный офицер, в начищенных сапогах, подтянутый, вполне готовый к встрече неожиданно появившихся гостей. С подчеркнутой уставной четкостью доложил, что в полку идут плановые занятия, что новый командир полка осматривает боевую технику в парках, но за ним уже отправлен посыльный.

– А где заместитель командира майор Крайнов? – спросил Мельников.

– Майор на стрельбище. За ним тоже ушел посыльный.

– Ладно, подождем, – сказал Мельников.

Офицер сделал шаг в сторону от дорожки, приглашая комдива и его спутников в помещение. Но Мельников задержался у крыльца, чтобы подразмяться после долгого сидения в машине и лишний разок взглянуть на близкие сердцу приметы. Их было тут много, и они волновали его всякий раз, когда он приезжал в полк. Невдалеке, на взгорье, между двумя кленами, стоял одноэтажный зеленый дом с простенькой застекленной верандой – первое жилище Мельникова в этом степном краю. А чуть правее, в конце городка, выглядывало из поблекших от жары карагачей и вязов бурое здание бывшего полкового клуба, где он играл когда-то в бильярд, брал в библиотеке книги и даже встречал Новый год – самый первый после Дальнего Востока. Теперь здание приспособили под склад вещевого имущества, а взамен клуба выстроили Дом офицеров, в самом центре городка. И хотя старые постройки на фоне новых, каменных выглядели жалкими, потускневшими, они были дороги, с ними память связывала прочными нитями. Глядя на них, Мельников подумал о прибывшем в полк новичке, судьба которого, быть может, в чем-то повторит его собственную. Ведь именно здесь, в этом городке, принял он когда-то батальон, который был лучшим в полку. А потом, на первых же стрельбах, вдруг оказалось, что батальон совсем не такой образцовый, каким считал его тогдашний командир полка.

«А впрочем, зачем все это лезет мне в голову?» – подумал Мельников и предложил своим спутникам:

– Пойдемте, пожалуй, в помещение.

Дежурный открыл кабинет командира, сменил застоявшуюся в графине воду, приспустил шторы, чтобы не било в глаза клонившееся к горизонту солнце. Штабной дом не походил на прежний: тот был тесный, деревянный, а этот из железобетонных блоков, с широченными окнами, высокими потолками. В кабинете командира кроме стола и стульев стояли два шкафа с военной литературой.

Мельников рассматривал уже знакомые книги о Великой Отечественной войне, мемуары известных военачальников, военные журналы. Взгляд его задержался на изрядно потертой книжке «Действия мелких подразделений в современном бою». Это был его труд, впервые изданный, когда он еще командовал батальоном, затем дважды переиздававшийся в разное время с поправками и дополнениями.

Пальцы невольно начали перелистывать страницы, на которых остались чьи-то карандашные пометки: кружки, стрелы, восклицательные и вопросительные знаки. Местами попадались короткие надписи: «Это важно», «Следует подумать», «А что дальше?»

Пришел новый командир полка. Невысокий, щуплый, с буйной черной шевелюрой, торчавшей из-под фуражки, он скорее походил на молодого выпускника военного училища, нежели на подполковника. Не придавало ему должной солидности и лицо со слегка раскосыми глазами и чуть приплюснутым носом. Лишь манера говорить – неторопливая и уверенная – выдавала в подполковнике человека неробкого, умеющего хорошо ориентироваться в новой обстановке и, как показалось комдиву, совсем не склонного пускать пыль в глаза начальству, что случается зачастую с офицерами-новичками.

В коротком и очень сдержанном докладе подполковник, назвавшийся Авдеевым Иваном Егоровичем, сообщил, что от роду ему тридцать два года, что служил он в Белоруссии, где был начальником штаба мотострелкового полка, а до этого командовал мотострелковым батальоном в Забайкалье.

Мельников поглядел на Жигарева, потом на Нечаева, сказал задумчиво:

– А подпирает молодежь нашего брата-фронтовика. Пройдет еще немного времени, и весь командный состав будет послевоенным. Каково, а?

– Все движется, все изменяется, – в тон ему произнес Жигарев. Люди с военным опытом уйдут, останутся мемуары в золотых обложках.

– Мемуары – не все, – возразил Мельников. – Живой опыт должен остаться в войсках, Илья Михайлович. Слишком дорогой он у нас.

– По-моему, важно отношение к военному опыту, – заметил Нечаев. – Для одного – это лишь воспоминания, а для другого – суть, диалектика.

– А как, товарищ подполковник, появилось у вас желание принять Степной гарнизон, если не секрет? Случается ведь по-разному? – спросил Мельников у Авдеева.

– Конечно, – согласился Авдеев. – Тем более был у меня выбор, не скрою.

– А Степной перетянул, значит?

– Перетянул, товарищ генерал. Места для тактических учений здесь завидные. Есть где развернуться.

– Вот и меня просторы здешние привлекли когда-то. – Мельников кивнул в сторону окна, за которым на фоне белесых облаков широкими кругами ходили два беркута. Они то устремлялись друг к другу, то отдалялись и задумчиво застывали в необъятном поднебесье. – И, представьте, о выборе своем не жалею.

– У вас, Иван Егорович, как вы сказали, есть семья. Где она сейчас? – поинтересовался Нечаев.

– У меня маленький сын. Сейчас жена с ним у тещи в Новосибирске. Там тайга, хвойный воздух. Пусть подышат.

– У нас воздух тоже вольготный и солнце щедрое, – заметил Мельников.

– У нас и охота хорошая, – улыбнулся Нечаев. – Вы как… любитель?

– Иногда побродить с ружьем не против, особенно по свежему снегу, но к специалистам этого дела себя не причисляю, – признался Авдеев.

– А жену привозите быстрей, – посоветовал Нечаев, – этак, знаете, спокойнее будете. Право!

Авдеев как-то сразу стушевался и погрустнел.

Уловив это, комдив быстро перевел разговор на дела.

– Так вы, товарищ подполковник, надо полагать, с полком уже познакомились. Каково впечатление?

– Впечатлений много, товарищ генерал, а от оценки пока воздержусь. Не вполне еще разобрался.

– Что ж, тогда присматривайтесь. – Мельников произнес это с обычной своей сдержанностью, хотя осторожность нового командира полка не понравилась ему. Ведь что бы там ни было, а первое мнение о личном составе, о содержании техники, о ходе боевой подготовки свежий человек уже должен бы составить. – А мы… – комдив посмотрел на своих спутников, – мы вот с учебных сборов едем. Поучились, опыта поднабрались, теперь снова за дела. Кстати, чтобы вам было известно… Этот товарищ – бывший командир полка, – генерал вытянул руку и показал на Жигарева, – того самого, который вы принимаете. Правда, с тех пор как он сдал его, прошло уже больше года, однако полк он считает все же своим, так что вниманием обойдены не будете, могу заверить.

В дверях появился майор Крайнов, загорелый, молодцевато подтянутый.

– А вот еще один ветеран, – приветливо улыбнулся ему Мельников. – Заходите, заходите. Ждем.

Майор проворно вскинул руку под козырек, негромко, но очень четко доложил, что был на стрельбище, смотрел огневые позиции, где завтра должен представлять новому командиру мотострелковые батальоны, по взводу от каждого.

– По взводу, говорите? – Мельников задумался. – Так это вы, дорогие товарищи, затянете передачу полка надолго.

– Конечно, затянут, – подхватил Жигарев. – А смысла нет, товарищ генерал, только что инспекторская проверка была. Свежие акты имеются. Что же мы, вторую инспекторскую в полку развернем?

Комдив перевел вопросительный взгляд на Авдеева.

– Есть же устав, товарищ генерал. В нем определен срок сдачи и приема, – сказал Авдеев.

– Устав-то есть, но есть и план боевой подготовки, – озабоченно сказал Мельников. – И мы должны готовиться к учениям. Так что времени на разминку у нас почти нет.

– Но я же для пользы дела стараюсь, товарищ генерал.

– А вы думаете, если мы сократим срок приема, то это не для пользы дела?

– Нет, я так не думаю, товарищ генерал, но я должен детально с полком ознакомиться.

– Что ж, тогда желаю успеха, товарищ подполковник. Только с приемом все же поторапливайтесь.

Мельников, Жигарев и Нечаев вышли из штаба и сели в машину.

За городком газик выскочил на главную дорогу. В ветровом стекле снова размашисто закачалась ковыльная степь с холмами, балками и редкими, тощими кустами сухой рогатой колючки. Но теперь уже солнце ушло к горизонту, и под его косыми лучами ковыль на взгорьях дремал и слюдянисто поблескивал, точно обтянутый клейкой паутиной. В машине было тихо. Лишь изредка по тугому кузову цокали вылетавшие из-под колес камешки, да тонко, с присвистом, будто спрессованный, струился в щели горячий степной воздух.

Первым молчание нарушил Жигарев.

– Ну что это, в самом деле, – сказал он, возмущенно ударив ладонями по коленкам, – три дня уже сидит человек в полку и, видите ли, не вполне разобрался в обстановке. А если завтра в бой, он тоже скажет – не готов?

– Это крайности, – возразил Нечаев.

– Позвольте, значит, подготовка к учениям, по-вашему, – так, шуточки? Может, вы посоветуете обратиться к командующему с просьбой отложить учения в связи с прибытием нового командира полка?

– Опять крайности.

– Тогда не знаю, чего вы хотите, Геннадий Максимович?

– Внимания к новому человеку.

– Значит, все-таки ждать предлагаете наперекор мудрой поговорке: семеро одного не ждут.

– Да нет, зачем же. Просто нужно проявить к человеку побольше душевности и, конечно, терпения. На первых порах это очень важно.

Жигарев возмущенно вздохнул:

– Вот уж воистину ребус: ждать, не ждать, проявить внимание. Вечно вы, Геннадий Максимович… – и Жигарев, насупившись, умолк.

– А вы зря, товарищи, нервничаете, – заметил Мельников. – Нет пока оснований. – И про себя подумал: «А это, наверно, хорошо, что не успокоили Авдеева акты недавней инспекторской проверки. Командир таким и должен быть, если он хочет основательно вникнуть в учебу и жизнь своего полка и понять его возможности. Именно этой въедливости в дело, очевидно, не хватило Жогину во время подготовки к пускам». И тут Мельников вспомнил о своей статье для военного журнала, который два месяца назад объявил дискуссию «Командир и современный бой». Статья, а точнее, глава из большой рукописи, с некоторыми изменениями и дополнениями, была перед учебными сборами уже перепечатана на машинке, вложена в конверт, но не отправлена. Мельников сожалел об этом, ругал себя за неоправданную медлительность. Теперь же, после серьезных замечаний командующего, сделанных ракетчикам на испытательном полигоне, он был рад, что с отправкой статьи задержался. Он понимал теперь, что узковато все же представил в статье командирские возможности в условиях современной насыщенности войск боевыми средствами. Надо было бы детальнее остановиться в ней и на борьбе за достижение четкого взаимодействия войск, от чего главным образом зависит исход современного боя. Явные недоработки в статье были для него теперь очевидны.

А степные дали за окном газика все набегали и набегали, и казалось, что не будет им конца-краю.

2

В районный центр приехали в сумерках. Мельников, зная, что жена еще в Москве, на конференции врачей-терапевтов, домой не торопился. Он велел шоферу завернуть сперва к новому четырехэтажному ДОСу, где жили Жигарев и Нечаев, а оттуда налегке поехал к штабу дивизии, намереваясь узнать, благополучно ли вернулись с полигона ракетчики и каково настроение майора Жогина.

«Человек он, конечно, умный, – мысленно рассуждал Мельников, – и трудолюбия ему у других не занимать. Но есть у него этакая беспокойная жилка – нет-нет да и занесет в сторону. Вот и сегодня, похоже, занесло. Надо же так заявить: он в главном добился успеха. Как будто есть что-то в действиях ракетчиков второстепенное».

Проезжая мимо своего дома, отгороженного от улицы густыми сплетениями акации, Мельников тронул шофера за плечо:

– Остановитесь, Никола. – Не выходя из машины, спросил озадаченно: – Посмотрите-ка, правда горит свет в окнах или мне почудилось?

– Горит, товарищ генерал, – подтвердил водитель.

– Странно.

Мельников, не отпуская машины, почти взбежал на крыльцо, открыл ключом дверь и при слабом свете настольной лампы увидел жену, лежавшую на тахте в широком зеленом халате.

В доме было душно, пахло валерьянкой и еще какими-то лекарствами. Рядом с тахтой на стуле стоял крошечный пузырек с белыми таблетками.

– Что случилось? Почему ты не в Москве? – ничего не понимая, спросил Мельников.

Наталья Мироновна попыталась подняться, но только болезненно поморщилась и опустила голову на подушку. Он сел рядом с ней на краю тахты, взял ее руку в свои ладони.

– Я вызову «скорую помощь», – предложил он, не выпуская руки.

– Не надо, мне уже легче, – прошептала она. – Как ты неслышно вошел. Я даже испугалась.

– Ты спала, наверно?

– Какой уж тут сон!

– Но что же все-таки произошло? – снова спросил Мельников. – Не решилась выступить, что ли?

– Как не решилась? Выступила.

– Ну-ну?

– Разбили меня, Сережа.

– Что значит «разбили»? Может, покритиковали просто, поправили, с чем-то не согласились?

– Если бы так… – Губы ее гневно вздрагивали, как при ознобе. И Мельников пожалел, что поторопился с расспросами. Теперь нужно было как-то отвлечь жену.

– Ты обожди, я Николу отпущу. А то он весь день за рулем. И не ужинал еще.

– Отпусти, конечно, – сказала Наталья Мироновна таким тоном, словно это она была виновата в том, что шофер с машиной все еще стоял у дома.

Мельников вышел на улицу. В тот же миг заурчал мотор, и газик, удаляясь, постепенно затих в пыльной глубине поселка. Мельникову было жаль свою Наташу. В последнее время она очень много работала, изыскивая и проверяя новые методы лечения больных геморрагической лихорадкой. Ей приходилось сидеть по ночам, обобщая свой опыт, систематизируя материалы для доклада на большом симпозиуме. Она была уверена в результатах своих исследований. Да и он, человек, далекий от медицины, почему-то очень верил в ее успех. И вдруг такой странный оборот: «Меня разбили». Мельников все еще не мог поверить этому.

Когда он вернулся в дом, жена сидела на тахте, прижав руки к груди. Лицо ее было бледным, осунувшимся.

– Зачем ты поднялась, Наташа? – спросил Мельников. – Тебе нужно хорошо отдохнуть.

– Что ты говоришь? Какой может быть отдых? Я теперь даже думать об отдыхе не имею права.

– Но ты же больная. – Он скинул с себя китель, опять сел рядом с ней, обнял за плечи, как делал всякий раз, когда ей бывало трудно. – Ну рассуди сама, что из того, если ты будешь истязать себя? Изменишь разве положение? А сердце доконаешь. И скажи мне наконец, что же все-таки получилось с твоим докладом?

– Что получилось… – Она усмехнулась и печально вздохнула. – Понимаешь, Сережа, едва я закончила доклад, академик Мишутин спросил, какое количество больных мною исследовано. Я ответила: двадцать два. Он поинтересовался, за какое время. Я не знаю почему, но сразу почувствовала в этом вопросе какой-то подвох. И не ошиблась. Мишутин поставил мое исследование под сомнение ввиду недостаточности исследовательского материала. Каково?! – Бледное лицо Натальи Мироновны вспыхнуло, губы задрожали, в голосе появилась непривычная хрипотца. – Я стала, конечно, возражать, назвала еще несколько человек, которых мой метод лечения поставил на ноги. Но Мишутин есть Мишутин. Разве после него кто-нибудь вступится за какую-то неизвестную провинциалку? Ах, если бы был жив профессор Федотов! Он был для меня как родной отец… – Она опустила голову, но тут же оживилась, заговорила с прежним возмущением: – Кстати, ты знаешь, что сказали мне потом в кулуарах? Мишутин был ярым противником профессора Федотова… А я в докладе дважды вспомнила Юрия Максимовича добрым словом, назвала его своим учителем. Неужели Мишутин такой злой человек?

– Не знаю, какой там Мишутин, – сказал Мельников, – но тебе не следует так сильно расстраиваться и горячиться. Все еще обойдется. Тебе нужно хорошо подумать…

Наталья Мироновна настороженно спросила:

– О чем подумать, Сережа?

– Прежде всего о своем здоровье. Я не хочу, чтобы ты мучила себя. И дьявол с ним, с этим Мишутиным. Расскажи лучше, как там Людмила живет? Как ее успехи в консерватории? Сыграла тебе что-нибудь новенькое?

– Сыграла… – нехотя ответила Наталья Мироновна и, вынув из-под подушки свернутое письмо, с горькой иронией протянула его мужу: – Вот, полюбуйся.

Мельников сразу узнал почерк сына – размашистый, с острыми прыгающими буквами. Володя писал сестре по секрету, полагая, что только Людмиле может сообщить о своем согласии на участие в какой-то длительной медицинской экспедиции.

«…А родителям я сообщу, когда буду на месте. Так, наверно, лучше, потому что намерение мое станет уже свершившимся фактом и разговор о нем отпадет сам собой. А главное, у нашей милой беспокойной мамочки тогда не будет никаких сомнений, что чувствую я себя в новых условиях отлично, увлечен работой и волноваться о своем бродяге-эскулапе ей не стоит. Ты, конечно, Людок, будешь со мной до поры в тайном сговоре. Обнимаю тебя, сестренка. До нескорой встречи. Твой Вовка-Айболит, как ты называла меня когда-то. Помнишь?»

– Вот сколько бед навалилось на меня за эти дни, – покачала головой Наталья Мироновна. – Ты должен что-то предпринять, Сережа, – сказала она настойчиво. – Мы же специально увезли Володю с Дальнего Востока из-за угрозы туберкулезной интоксикации. Забыл он, что ли?

– Так то когда было? В детстве!

– Это ничего не значит. Есть болезни, которые могут повторяться и приобретают при резкой перемене климата тяжелейшую, осложненную форму. Что это за экспедиция? Куда она направляется?

– Послушай, Наташа, – сказал Мельников, – тебе надо сейчас отвлечься. Давай лучше пригласим к нам Нечаевых и вместе посоветуемся.

Мельников подошел к телефону. В прижатой к уху трубке вскоре послышался приятно журчащий голос Ольги Борисовны, жены Нечаева. Удивившись, что Наталья Мироновна уже дома, Ольга Борисовна без колебаний пообещала:

– Приду, конечно, а как же!

– И непременно с Геннадием Максимовичем, – сказал Мельников.

– А вот это не обещаю. Его нет.

– Как нет? Мы же вместе приехали.

– Ушел в часть. Соскучился, говорит, за неделю.

«Значит, он к ракетчикам направился, – подумал Мельников. – Правильно, пусть посмотрит, как они настроены. Политотдел все должен знать».

– Ну мы ждем вас, – Мельников повернулся к жене: – А ты полежи еще, не вставай.

– Потом, Сережа, потом.

Преодолевая слабость, Наталья Мироновна встала с тахты, но, не сделав и шага, села снова, положила на язык таблетку резерпина. Мельников испуганно посмотрел на жену.

– Ничего, мне уже лучше, – Наталья Мироновна явно храбрилась. – А ты, Сережа, принеси мое салатовое платье с белым воротником. Оно в шифоньере, в левой стороне. Ну чего же ты медлишь, Сережа?

Мельников хотя и без энтузиазма, но просьбу выполнил.

Пришла Ольга Борисовна, слегка располневшая, но все еще не утратившая стройности, с высоким узлом волос, сколотых на затылке широким гребнем.

Узнав о том, что произошло с ее подругой в Москве, Ольга Борисовна возмущенно сказала:

– Подумаешь, Мишутин! А ты видела, что о тебе в местной прессе написали?

– В прессе, обо мне? – Наталья Мироновна ничего не понимала. – Когда? Кто написал?

Мельников тоже недоуменно пожал плечами.

– А я как знала, что удивлю обоих. Припасла. – Гостья вынула из сумочки областную газету, проворно развернула, показала на фотоснимок, помещенный на второй полосе сверху. – Узнаете?

– Ух ты! – смешавшись, воскликнула Наталья Мироновна. – Это корреспондент подловил меня у чабанов.

В газете под снимком было напечатано: «Врач-терапевт Наталья Мироновна Мельникова в дальнем казахском селении оказывает срочную помощь больному чабану. После трудной песчаной дороги, изнуряющей жары она отказалась от отдыха, потому что другой тяжелобольной ожидал ее в это время в соседнем селении. Сейчас Наталья Мироновна – одна из достойных представительниц нашей области на медицинской конференции в Москве».

– Ничего себе «достойная», – грустно вздохнула Наталья Мироновна.

Гостья возразила:

– А что, разве Мишутин все знает о тебе? Чепуха! Я уверена, что он через год сам поздравит тебя с успешным завершением исследования. Да еще извинится за свою опрометчивость.

– Точно, – сказал Мельников и подумал, как все же хорошо, что пришло ему в голову пригласить Ольгу Борисовну. Тут же он шутливо пообещал ей: – А мужу вашему объявим выговор. Как это он мог убежать от вас? Прямо из рук, можно сказать, выпустили.

– А меня, знаете, соседка отвлекла, – пожаловалась Ольга Борисовна. – У нее сын – фельдшер. Где-то в сельской больнице работает. А ей перевести его поближе хочется. Уж какой день толкует об этом.

– Но чем ты поможешь ей? – спросила Наталья Мироновна.

– С тобой просит поговорить. На твои связи надеется.

– Ох уж эти связи! Ты скажи ей, Оленька, что у Мельниковых у самих сын в дальнюю экспедицию зачислен.

– Володя? В экспедицию? – Ольга Борисовна всплеснула руками. – Он же и так на Севере. А теперь куда? Ну, Володя! Ну, отчаянный! Это что ж, окончательно решено?

– А вот почитай. – Наталья Мироновна развернула письмо и положила на стол, пригладив ладонью.

– Смотрите-ка! – удивилась Ольга Борисовна, читая. – А ведь, кажется, совсем недавно был такой застенчивый мальчик. Не мог даже осмелиться пригласить на танцы мою Танечку. Ты помнишь?

– Помню, как же. Но я не думала никогда, что он такой скрытный будет.

– Мужчина, – сказал Мельников одобряюще, хотя ему тоже не нравилось, что сын сделал из своей поездки какую-то тайну. Уж с ним-то, отцом, мог посоветоваться. И Мельников придумал утешающее объяснение: «Не хотел, видно, чтобы мать перед поездкой в Москву нервничала и от работы своей отвлекалась».

Наталья Мироновна, собравшись с силами, принялась выставлять на стол все, что положила ей в чемодан дочь.

За чаем опять разговор зашел о Володе. Ольга Борисовна посоветовала:

– Может, следует обратиться в Министерство здравоохранения, уж там-то наверняка должны знать и о цели экспедиции, и о том, где она сейчас находится.

Мельников подошел к стоящему на тумбочке телефону и позвонил на квартиру заместителю командующего Павлову.

Наталья Мироновна обрадованно прижала руки к груди, воскликнула:

– Сережа! Как хорошо ты придумал! А мне и на ум не пришло обратиться к Кириллу Макаровичу.

Генерал-полковник Павлов, давно знавший Володю, отнесся к просьбе участливо. Спросил Мельникова:

– А вы помните, как ваш Володя ответил нам когда-то на вопрос, кем хочет быть после учебы?

– Врачом-десантником.

– Вот он и начинает десантировать. Идет, как говорят авиаторы, к намеченной цели. Ну что ж, радиолокационные точки у нас надежные. Пусть Наталья Мироновна не сомневается, обнаружим быстро. – Павлов секунду-другую помолчал, спросил: – А что у вас лично, Сергей Иванович? Претензий по службе нет? Тут, понимаете ли, из Министерства обороны уже дважды интересовались, не заскучал ли генерал-майор Мельников на своей дивизии.

– Но я же сам просил их дать мне возможность именно здесь, в дивизии, завершить свою новую работу о взаимодействии войск и рапорт на имя министра писал. Вы-то, Кирилл Макарович, знаете.

– Знаю, конечно, – охотно подтвердил Павлов. – А товарищи из министерства почему-то уверены, что работа ваша уже близка к завершению.

– Близка-то близка, но не закончена.

– Вот и я сказал им это. Но тем не менее будьте готовы, Сергей Иванович, к серьезному разговору с кадровиками после больших учений. А работу свою давайте на рассмотрение нам. У нас пишете, у нас и разговаривать будем.

– Спасибо за внимание, Кирилл Макарович.

– Ну с этим вы пока не торопитесь, мы еще посмотрим, кто спасибо заработает. Словом, дела покажут. А насчет экспедиции наведу справки и сегодня же вам позвоню.

3

Ракетчики возвратились с полигонов еще до захода солнца. А когда городок окутали сумерки и на темном небе появились первые звезды, пусковые установки уже стояли в парке, тщательно вычищенные и заботливо укрытые брезентом.

Подполковника Нечаева встретил дежурный офицер, доложил, что командир все еще находится в своей служебной комнате на втором этаже казармы.

В комнате был полумрак, горела только настольная лампа под зеленым низким абажуром, освещая густо заполненные цифрами листки и логарифмическую линейку. Майор не сразу заметил начальника политотдела и оторвался от расчетов, лишь когда Нечаев подошел вплотную к столу и спросил с укором:

– Значит, ракетчики все еще трудятся?

– Извините, товарищ подполковник. – Жогин встал, не выпуская из рук логарифмической линейки, выпрямился. – Проверяю работу операторов.

– Вижу, вижу. А я проверить жалобу пришел.

– Какую жалобу? – Жогин удивленно посмотрел на подполковника.

– А дочь ваша, Машенька, пожаловалась. С полигона, говорит, папка вернулся, а домой не идет.

– Э-э-э, неправда, товарищ подполковник, – заулыбался Жогин. – Я раньше всех дома побывал, сразу, как технику в парк поставили.

– Мало побывали, значит. Надо было с дочкой в кино сходить, с женой погулять под звездами. Вечер-то какой!

– Не до этого, Геннадий Максимович, – Жогин тягостно вздохнул. – Я сейчас вроде провинившегося школьника. Того и гляди, в угол поставят.

– За что?

– Не догадываетесь? Ладно, скажу. Как раз сегодня на полигоне я понял, что не за тот гуж мы тянули. Оно, конечно, установленные нормы перекрыли, и командующий похвалил нас. Но это все лишь секунды… секунды… – Жогин разочарованно развел руками. – А хочется большего. И ведь есть такая возможность, есть! Только заходить нужно с другого фланга. Прибор наведения меня беспокоит. Именно в нем скрыты резервы ускорения подготовки точных данных.

– Интересно. Но ведь это, как я представляю, уже область большой рационализации. Вы с полковником Осокиным советовались?

– Пока в общих чертах.

– Помощь обещает?

– Не очень. Ему сейчас, после замечаний командующего, не до рационализации.

– Ну как бы там ни было, а он непосредственный начальник ваш. К тому же за всю рационализацию в дивизии в ответе. А вы, значит, за этот прибор уже всерьез взялись? И как… проясняется что-нибудь?

– Одна идея уже в руках вроде. Но времени маловато. Урывками работаю.

– Что ж, тогда не буду мешать, Григорий Павлович. Работайте. Только не забывайте, что и отдыхать нужно.

Жогин улыбнулся.

– Спасибо, товарищ подполковник.

Внизу Нечаева опять встретил дежурный офицер, проводил в ленинскую комнату, где солдаты читали газеты, писали письма или тихо разговаривали, разделившись на маленькие группки.

– Скучновато у вас что-то, – сказал Нечаев, присаживаясь к столу, заполненному подшивками газет и журналов. – Устали вы, похоже, основательно.

– Не в том дело, товарищ подполковник, – заговорил было ефрейтор Машкин и вдруг замялся, умолк.

Нечаев знал ефрейтора как хорошего оператора, веселого, артельного товарища и как самого голосистого запевалу в гарнизоне. Месяца два назад после соревнования на лучшее исполнение строевых песен он сам вручал ему приз с шутливой надписью: «Волжанину, земляку Шаляпина, ефрейтору Машкину Константину Степановичу с благодарностью от командования».

– Так вы чего приуныли? – спросил Нечаев. – Никогда раньше я вас такими вроде не видел.

Ефрейтор нехотя стал объяснять:

– Обидно, товарищ подполковник, в своем ракетном деле все как надо было, а тут…

– А тут не свое дело, значит? Выходит, борьба с десантом противника дело постороннее. Странно вы рассуждаете.

Машкин в замешательстве посмотрел на молчавших товарищей.

– Не то чтобы постороннее, товарищ подполковник, но и не прямая наша задача, как, например, подготовка к пуску.

– Не прямая, говорите?

– Конечно. Сами посудите, если не будет расчетных данных ко времени, то и никакого ракетного удара не произойдет.

– А если десант противника захватит всех нас вместе с пусковыми установками, тогда удар произойдет? – Нечаев строго посмотрел на растерявшегося Машкина. – Ну, ну, отвечайте.

Машкин долго переглядывался с товарищами, как бы спрашивая: «А вы чего молчите?»

Наконец кто-то сказал без энтузиазма:

– Охрана ж должна быть.

– Верно, охрана должна быть, – подхватил Машкин.

– Ладно, допустим, что подразделения для охраны пусковых установок выделены командованием. Но ведь они могут опоздать, да и противник в любой момент отсечь их может от расположения ракетных установок. Как быть в таком случае? – спросил Нечаев.

– Тогда, конечно… Сами тогда должны защищаться, – согласился Машкин. – Но ведь это исключительные обстоятельства, товарищ подполковник.

– Исключи-и-тельные… – протянул Нечаев. – Да при современных воздушных средствах десантные действия могут приобрести самые массовые размеры. Или вы такое не допускаете?

– Нет, почему же, допускаю, – сказал Машкин. – Мы на такой случай дополнительные обязательства приняли.

– А где же они, ваши новые обязательства? – спросил Нечаев.

Все посмотрели на рослого бритоголового солдата с густыми рыжими бровями, что сидел неподалеку от ефрейтора Машкина. Тот мгновенно встал, громко доложил:

– Рядовой Омелин, оператор. По совместительству художник, товарищ подполковник.

– Знаю, – улыбнулся Нечаев. – Значит, обязательства у вас?

– У меня, товарищ подполковник. Разрешите показать?

Омелин метнулся к шкафу, достал тетрадь, проворно раскрыл ее на столе перед начальником политотдела. В тетради карандашом было записано: «Добиваться в боевых расчетах полной взаимозаменяемости номеров, уметь отлично стрелять из автоматов, бросать в цель гранаты, постоянно держать при себе противогазы…»

– Что ж, разумно, – сказал Нечаев. – Но тут, я думаю, нужно особо подчеркнуть роль боевых расчетов в защите пусковых установок, о чем как раз и толковали мы только что. Как вы считаете, товарищи?

– А так и считаем: записать, – ответил за всех Машкин.

– Вот теперь ясно, – сказал Нечаев. – Но все это нужно написать крупным шрифтом и повесить на видном месте. Не прятать же обратно в шкаф.

Омелин с деловым видом полистал тетрадь, потом молча достал из шкафа ватман, банку с краской, кисточку. Бумагу прикрепил кнопками к столу, начал разводить краску.

– Правильно! – одобрительно кивнул Нечаев и, только теперь приметив в глубине комнаты черноглазого Николу Ероша, воскликнул: – О, да у вас гость!

Нечаев не раз уже видел, с каким старанием этот малоразговорчивый украинец помогал расчетам приводить в порядок пусковые установки после полевых занятий.

– Значит, дружба с ракетчиками крепнет, Никола? Хорошее дело!

– А мы его в наводчики готовим, – снова вмешался в разговор бойкий ефрейтор Машкин.

– И как, успешно?

– Времени мало. Его бы к нам насовсем. Способный он человек, товарищ подполковник.

– Так вот и учите без отрыва от основной службы. Никто же не запрещает.

– Без отрыва трудно, – серьезно сказал Машкин.

– А он трудностей не боится. Верно, Никола?

Ерош смущенно пожал плечами, но сказать ничего не успел. В ленинскую комнату вбежал дневальный и, вытянувшись в струнку, доложил, что начальника политотдела просит к телефону командир дивизии. Нечаев посмотрел на часы: было без четверти десять. С того момента, когда он выбрался из комдивского газика у подъезда своего дома, прошло уже более трех часов. За это время могло случиться всякое: произойти ЧП, поступить важный приказ из штаба округа, наконец, сам комдив мог объявить тревогу в какой-либо части.

– Что ж это получается, Геннадий Максимович? – послышался в трубке шутливо-упрекающий голос комдива. – Я считаю, что вы дома отдыхаете, а вы сбежали, оказывается?

– Ничего подобного, Сергей Иванович. Просто решил прогуляться после ужина. Погода уж очень располагающая: тишь, звезды, листья багряные с кленов падают.

– А серенады никто не поет?

– Вот чего нет – того нет.

– Ну если так, приходите ко мне, – предложил Мельников. – Хочу видеть вас… неотложно.

– Серьезное что-нибудь? – спросил Нечаев.

– А вместе под кленами постоим, на звезды посмотрим, – уклончиво ответил Мельников.

И всю дорогу, пока добирался до комдивского дома, Нечаев терялся в догадках: что же все-таки произошло? Лишь придя к Мельниковым и увидев за столом свою жену и хозяйку, понял: волновался совершенно зря.

– Хитро разыграли вы меня, – сказал Нечаев, уважительно пожимая руку Наталье Мироновне. – С радостью прочитал о вас в газете. – Он протянул ей кленовую ветку с яркими ажурными листьями.

– Смотрите-ка! – всплеснула руками Ольга Борисовна. – А я и впрямь думала, что у него дела служебные.

Наталья Мироновна лукаво заметила:

– Ты, Оленька, зря притупляешь бдительность.

Мельников взял гостя под руку и, как бы защищая от колких женских реплик, усадил возле себя.

– Ну что там у ракетчиков? – спросил он. – Все разбираются, наверно, что у них главное и что не главное? Вот же проблема появилась!

– Но мы сами виноваты в этом, – сказал Нечаев. – Всюду же только и твердили: «Ракетчики – наша молодая интеллигенция», «Наша боевая инженерия». Вот они и возомнили о себе бог знает что.

Мельников задумался.

– А что, верно вы подметили, Геннадий Максимович. Мы даже в гарнизонный караул не выделяли людей из ракетного подразделения, чтобы не отвлекать от рационализаторских дел. Так ведь? – Он пристально посмотрел на Нечаева. – Что умолкли? Не хотите критиковать командира дивизии?

– Не в том дело, Сергей Иванович.

– Чего там «не в том»! Что было, то было. Оно всегда так: одно налаживаешь – другим поступаешься и сам того не замечаешь. А теперь вот разбирайся. Ну как все же там, в подразделении? Самого командира видели?

– Видел. Но не стал с ним говорить о просчетах. Пусть сам хорошо подумает. Он человек мыслящий.

Мельников грустно покачал головой:

– Вот так и я полагал: «мыслящий», «думающий», а теперь развожу руками… Ах, Григорий, Григорий! И как же я верил ему, как верил!

– А теперь не верите? – удивленно спросил Нечаев. – Так вот сразу и разуверились?

– Не в том дело. Жогин сам должен понять: он прежде всего командир подразделения, и главным в его деятельности была и остается работа на пусковых установках, а инженерные поиски уже потом.

Нечаев молчал. Он хотел было рассказать о намерении Жогина изменить устройство прибора наведения, но решил, что сейчас не стоит подливать масла в огонь. Да и не было у него уверенности, что идея эта у Жогина окончательно отстоялась. Он мог ведь еще в чем-то усомниться, а то и вовсе охладеть к своему замыслу.

Нечаев обернулся к женщинам, которые, как ему показалось, загрустили в одиночестве, шутливо сказал:

– Все, больше не будем о ракетчиках! Хватит!

– Почему хватит? – неожиданно возразила Ольга Борисовна. – А может, я тоже хочу покритиковать их.

Нечаев снисходительно улыбнулся, как бы говоря: ну-ну, отведи душу. Но тут же лицо его снова сделалось серьезным, потому что Ольга Борисовна принялась вдруг обвинять Жогина в равнодушии к культурному отдыху солдат, к их участию в читательских диспутах. Нечаев попробовал остановить ее:

– Зачем же сгущать краски? Поговорила бы сама с ним…

– А то я не говорила. Специально в штаб к нему ходила.

– Вот это интересно. И что же он вам ответил? – спросил Мельников.

– Принял меня, посочувствовал – и больше ничего. Говорит, время сейчас трудное, не до диспутов. Пришлось извиниться за причиненное беспокойство. – Ольга Борисовна нахмурилась, маленький носик ее досадливо наморщился. – Мне, Сергей Иванович, жаль Машкина и Ячменева, которые сами хотят в литературных диспутах участвовать. И такие у них суждения интересные. Будете в библиотеке – загляните в книгу отзывов. Не пожалеете.

– Загляну обязательно, – пообещал Мельников и спросил Нечаева: – А на это что вы скажете, Геннадий Максимович?

– Чего же тут толковать? На бедного Макара все шишки посыпались.

– Это майор-то Жогин бедный Макар? – засмеялся Мельников и покачал головой: – Ну нет, он сам любому шишек наставит. Уверяю вас.

4

В эту ночь Мельниковы долго не спали, ожидали телефонного звонка от Павлова. У Натальи Мироновны время от времени покалывало сердце, и она, не в силах унять боль, то откидывала одеяло, то снова натягивала на плечи. Сергей Иванович молчал, делал вид, что ничего этого не замечает. А когда жена, подняв над подушкой голову, потянулась за таблеткой, не вытерпел, сказал:

– Может, вызвать «скорую»?

– Не выдумывай, – отмахнулась Наталья Мироновна. – Спи лучше, тебе завтра на службу.

– Да какой уж тут сон! – Мельников закинул руки за голову.

Наталья Мироновна повернула к нему освещенное тусклым ночником лицо и долго смотрела, прежде чем спросить:

– О чем ты сейчас думаешь, Сережа?

Они были связаны давнишним уговором отвечать в таких случаях правду, ничего не сочиняя.

– Я вспомнил твои дальневосточные похождения, – ответил Мельников. Заметив, что жена не отводит от него пристального взгляда, повторил: – Верно, то ледовое происшествие.

Он в самом деле только что вспомнил, как однажды – было это на Дальнем Востоке – жена, позвонив ему из больницы, срочно улетала в далекую рыболовецкую артель. А потом ему сообщили пограничники, что льдину с рыбаками и не успевшим взлететь самолетом оторвало от берега и угнало в океан. Лишь в конце дня военный катер сумел отыскать льдину и уже ночью подтянул ее к берегу.

– А чего ты вдруг ударился в воспоминания? – настороженно спросила Наталья Мироновна. – Может, хочешь оправдать этим Володю?

– Нет, я просто подумал, что у него твой характер.

– Значит, мой? – сказала она обидчиво. – А ты, выходит, ни при чем? Тогда вспомни, как отправил меня с Дальнего Востока в Москву и велел ожидать твоего приезда, а сам вместо Москвы оказался бог знает где, в степи. Что, молчишь?

– Молчу, Наташа, молчу. – Мельников в знак капитуляции поднял руки. – Давай поделим Володин характер пополам и будем спать. Хорошо?

– Ты еще можешь шутить?

Павлов позвонил после двенадцати ночи. Он сообщил Сергею Ивановичу, что Володя с группой врачей уже вылетел во Вьетнам для доставки в разрушенные войной районы медицинского оборудования и организации медпунктов для населения. Когда же трубку взяла Наталья Мироновна, Павлов объяснил все гораздо подробнее, стараясь всячески подбодрить ее и так настроить, чтобы она не сердилась на сына за его самовольное решение.

– Да где уж тут сердиться, – тяжело вздохнула Наталья Мироновна. – Но ведь там такая тяжелая война, Кирилл Макарович!

– Верно, война нелегкая, – сказал Павлов. – Особенно женщинам и детям тяжело там. Помочь им нужно. Так что у Володи вашего очень благородная миссия.

– Ой, боюсь я за него, Кирилл Макарович, очень боюсь, – призналась Наталья Мироновна. – А кроме всего, там ведь тяжелый климат. Сгубит он Володю, сгубит.

– Юг, он лечит, я слышал… – не очень уверенно утешал Павлов. – Там никакие болезни не приживаются.

– Если бы так! Но ведь юг югу рознь… Вьетнам, в моем представлении, – это сплошные огонь и страдания.

– Обождите, обождите, Наталья Мироновна, мы еще к сыну в гости проводим вас, – пообещал Павлов.

– Ой, Кирилл Макарович, кажется, полетела бы хоть сейчас. Честное слово!

Мельников, внимательно следивший за разговором жены, с радостью подумал: «Нашел все же Павлов ключик к материнскому сердцу. Нашел». И когда Наталья Мироновна, положив трубку, отошла от телефона, сказал:

– Вот видишь, все и прояснилось.

– Проясни-и-лось! – Она печально покачала головой.

– А что, молодец наш Володька, мужественный человек! Разве не так?

– Может, и так, но посоветоваться с родителями он должен был.

– Опять ты за свое… Ведь он тебя преждевременно расстраивать не хотел. И давай, дорогая Наташенька, спать. Спать немедленно.

Утром Мельников поднялся с постели неслышно, чтобы не потревожить заснувшую наконец жену. Он, как всегда, облачился в легкий спортивный костюм и вышел в сад. На кустах акации и на кленах щебетали воробьи. Увидев человека, воробьи разом стихли. А когда Мельников вскинул руки, стал делать зарядку, они дружно вспорхнули и унеслись к реке, в ивняковую рощицу.

После гимнастики Мельников тоже отправился к реке. Выбитая за лето купальщиками тропка вела сперва через опустевшие уже огороды, потом по косогору между ракитовых кустарников прямо на крутой, в красных суглинистых обрывах берег. Вода в реке была такой прозрачной, что даже на полутораметровой глубине отчетливо обозначались каждая ракушка и каждая стайка плотвы, льнувшая к зеленым космам тихо колыхавшихся тинников.

Раздевшись, Мельников неторопливо, с наслаждением погрузился в воду. Она была совсем как в июле, даже за ночь не нахолодилась.

Солнце только что оторвалось от горизонта, и лучи его, словно пробудившиеся птицы, перескакивали с куста на куст, цеплялись за торчавшие из обрывистых берегов камни-валуны и вот уже приноравливались коснуться речной глади. Вода игриво толкала Мельникова напористыми струями в бок, в спину, а он, с удовольствием пошевеливая сильными лопатками, думал, как все-таки хорошо распорядилась природа, пристроив эту неказистую речонку в такой суховейной местности. Конечно, широко поплавать тут негде, да и пляжи, как само речное русло, совсем крохотные. Но все равно купальщиков здесь летом набирается, как на больших курортах. Да что там летом! Приди он, Мельников, сегодня сюда на два-три часа позже, едва ли нашел бы подходящее место для купания. А если бы и нашел, то не застал бы воды такой чистой, как сейчас.

Когда Мельников возвратился домой, жена уже встала и приготовила завтрак.

– А я не спешил, – сказал он виновато. – Думал, поспишь еще.

– Не спится, Сережа, – пожаловалась Наталья Мироновна. – У меня столько работы теперь. Столько работы!

– Но, может, отдохнешь хоть сегодня?

– Нет, Сережа, пойду.

– Не бережешь ты себя.

– Так мне же на работе лучше. А тут я за день измучаюсь. Ты знаешь мой характер.

Сам Мельников свой служебный день, первый после учебных сборов, решил начать с оперативного совещания, чтобы сразу определить хотя бы некоторые задачи на ближайшее время. Правда, командующий сказал ему, что подошлет в дивизию офицеров-специалистов для оказания помощи. Но это Мельникова нисколько не утешало. За долголетнюю службу в войсках он убедился, что старая поговорка «на помощь надейся, а сам не плошай» – очень хорошая и забывать ее не следует никогда.

Проходя по коридору, комдив увидел начальника штаба, поджидающего его у кабинета.

Полковник Жигарев был тщательно выбрит, подтянут и сосредоточен.

– Вы что-то сообщить хотите? – спросил Мельников, жестом приглашая Жигарева войти в кабинет.

– Так точно, – коротко ответил Жигарев и положил на стол папку с надписью «Личное дело подполковника Авдеева Ивана Егоровича».

– Разве это так срочно? Может, мы его потом посмотрим? Или там что-нибудь не в порядке?

– Желательно сейчас, товарищ генерал, чтобы быть в курсе, – сказал Жигарев как можно официальнее. – Откладывать не следует. Нужно принимать какие-то меры.

– Даже так? А мне кадровики представили его опытным, думающим командиром. Не гладеньким, конечно, нет… Ну давайте, что там вас насторожило?

Жигарев раскрыл папку, отыскал нужную страницу и подчеркнуто выразительно прочитал:

– «Имеет привычку вступать в пререкания со старшими. Иногда бывает невнимателен к приказам и распоряжениям командования. В повседневной учебе и особенно на учениях допускает ничем не обоснованные вольности, за что неоднократно предупреждался».

– Но это в прошлом, – сказал Мельников. – Что еще?

Жигарев молча перевернул страницу и после небольшой паузы стал читать дальше:

– «Был случай, когда подполковник Авдеев, вопреки приказу руководителя учения остановить батальон до подхода соседних подразделений, самовольно форсировал водный рубеж». И вот еще: «Невнимателен к замечаниям командования и поэтому ошибки свои слабо исправляет».

Мельников задумался. Густые темные брови его, что минуту назад были удивленно приподняты, теперь недовольно нахмурились.

– А что в других характеристиках вас насторожило? – спросил он коротко и строго, будто сердясь на начальника штаба за медлительность.

– Другие в основном положительные, – сказал Жигарев. – Правда, в одной имеется замечание по поводу пристрастия подполковника к дискуссиям о тактике. На этом, конечно, можно было бы не останавливаться, но вчерашняя встреча меня лично насторожила, товарищ генерал.

– Чем именно? – Комдив пристально посмотрел на Жигарева.

– Во-первых, – Жигарев вытянул руку и загнул палец, – попытка затянуть прием полка вопреки обстановке; во-вторых, – загнул второй палец, – явное стремление подчеркнуть, что он, видите ли, лучше знает, когда доложить о положении в полку, а что там командир дивизии…

– Да, но в характеристике речь идет в основном о тактике, – сказал Мельников. – И характеристика эта, как я понял, тоже не последняя.

– А не все ли равно, товарищ генерал, – заметил Жигарев. – По-моему, что есть в характере, того не спрячешь, оно выпрыгнет не сегодня, так завтра. Не может же человек жить строго по нотам: сейчас так, а через час иначе.

– Конечно, – согласился Мельников. – Но с выводами мы все же спешить не будем. Надо полагать, что те, кто направлял его к нам, тоже думали и взвесили его достоинства и недостатки.

Жигарев развел руками, как бы говоря: каких только оплошностей в жизни не бывает. Он постоял еще немного молча и нехотя закрыл папку.

Но Мельников знал наперед, что Жигарев на этом не успокоится, что каждый новый шаг Авдеева теперь будет им контролироваться с особым пристрастием.

– Ладно, – сказал Мельников, – не будем терять времени. Собирайте быстрей офицеров и приносите план боевой подготовки.

* * *

В кабинет комдива почти одновременно пришли штабные офицеры, начальник ракетных войск и артиллерии, дивизионный инженер. Пришел также со своими офицерами подполковник Нечаев. Мельников сжато сообщил о смысле и целях только что прошедших сборов командного состава, о ракетчиках дивизии, которым, по его мнению, было оказано большое доверие – первыми в округе осуществить пуски из новых мощных ракетных установок.

– Но доверие это… – Комдив сделал паузу, чтобы привлечь внимание офицеров. – Доверие это, товарищи, пока лишь право на серьезный экзамен. Именно право!

Не больше! А сам экзамен впереди, и успех его будет зависеть от усилий всей дивизии. – Он говорил, как всегда, негромко, но внушительно, умело выделяя то, на чем хотел сосредоточить внимание присутствующих. – До сих пор, как вы знаете, у нас шло освоение новой боевой техники. И занимались этим главным образом ракетчики. Теперь же вся дивизия в самые сжатые сроки должна научиться в полной мере использовать новое боевое оружие, и, естественно, придется изменить формы войскового боя. А дело это не из легких. Хотя кое-кто у нас склонен считать, что новые ракетные установки облегчат действия мотопехоты и других войск. Главное, дескать, нанести удар. Есть ведь такие настроения? – Он предостерегающе поднял руку. – Это заблуждение, товарищи офицеры. Задача дивизии усложняется. В этом вы убедитесь очень скоро.

Затем, после небольшой паузы, Мельников предоставил слово начальнику штаба. Тот быстро встал, жестко уперся обеими руками в широкий стол, на котором лежал план боевой подготовки с пометками и поправками, твердо сказал:

– Я считаю, нам нужно сосредоточиться главным образом на двух проблемах: взаимодействии войск и максимальном использовании новой боевой техники. Прежде всего это касается ракетчиков. Их план до сих пор какой-то обособленный. Вот посмотрите… – Жигарев склонился над столом, отыскал нужное место в плане, прочитал: – «Выезд на исходные позиции, развертывание, подготовка к пускам»… опять «развертывание»… Может, майору Жогину все это нужно для своих экспериментов?

– При чем тут эксперименты? – недовольно заметил длинный, сухопарый полковник Осокин, сидевший, как всегда, в глубине кабинета. – Ракетчики должны уметь быстро и точно наносить удары по противнику. Да, да, Илья Михайлович, мощные ракетные удары.

– Думаю, затевать спор по этому поводу вряд ли необходимо, – вмешался Мельников, – противник в боевой обстановке непременно будет стремиться уничтожить пусковые установки любыми средствами, а значит, и с помощью десантов.

Жигарев пристально посмотрел на комдива и глубокомысленно заметил:

– И все же если речь вести об ученых изысканиях майора Жогина, то мне непонятно, почему он не свяжется с научно-исследовательским институтом?

– Это не совсем так, – снова не удержался от реплики полковник Осокин. – Майор Жогин с институтом связан. Но, поймите, Илья Михайлович, его связь с научно-исследовательским институтом не освобождает нас от участия в его, как вы выразились, изысканиях.

Жигарев скептически скривил губы.

– Тогда давайте начнем изобретать пусковые установки. Так, выходит?

– А вы предполагаете изобретательство запретить?

– Я предлагаю навести порядок. Самый жесткий.

В разговор вмешался молчавший все это время Нечаев. Он иронично заметил, что запретить человеку мыслить вообще невозможно. А вот заставить его прятать свои мысли – добиться нетрудно.

– Что значит прятать? – не понял Жигарев.

– Ну, не делиться своими размышлениями и сомнениями, не все ли равно.

– Нет, это не все равно, – раздраженно бросил Жигарев. – Мысль, извините, не пусковая установка, ее под землю не спрячешь. Да и нагрузку мы можем дать ракетчикам такую, что с утра до вечера из обмундирования пот выжимать будет некогда.

Слова начальника штаба неприятно покоробили многих офицеров.

– Пот выжимают из обмундирования, как известно, руки, а головы в это самое время способны думать. Не все, конечно, – снова не удержался от колючей реплики Нечаев.

Мельников в душе был согласен с Нечаевым. Но ему не хотелось служебное совещание превращать в пикировку колкостями. Чтобы покончить с пререканиями, он сказал твердо:

– Давайте, товарищи, ближе к делу. Что касается неприятности с ракетчиками на полигоне, то это прямой результат нашей общей неорганизованности. Тут иного мнения быть не может, – комдив повернулся к Жигареву: – Продолжайте, пожалуйста, только без… без лишних отступлений.

– Хорошо, я постараюсь. – Жигарев был явно доволен, что комдив не сделал замечания ему лично. – Так вот, перспектива наших боевых дел как будто ясна. До начала больших учений мы должны провести свои, полковые. Времени на подготовку мало, а сделать нужно многое. – Он взял в руки план и как бы взвесил его. – Главное внимание сейчас необходимо обратить на уплотнение занятий в частях, особенно тактических. Главным образом это касается Степного гарнизона, где новый командир, как вы, товарищ генерал, знаете, не желает ускорять прием полка. В таком случае… – Жигарев словно не докладывал, а отдавал распоряжения, не подлежащие обсуждению. – В таком случае не следует ли использовать такую возможность: пусть на учениях по-прежнему командует полком майор Крайнов, а подполковник Авдеев тем временем присматривается. Он может быть посредником. Я лично считаю такой вариант вполне допустимым.

– А вам известно, как будет реагировать на это сам Авдеев? – спросил Осокин.

– Поговорим, убедим, – не задумываясь ответил Жигарев. – Дивизия, конечно, выиграла бы от этого.

– В каком, извините, смысле? – недоуменно вскинул брови Осокин.

– Во всех. По крайней мере, меньше будет всяких неожиданностей.

– Вы хотите сказать, Илья Михайлович, что Крайнов знает, чем можно похвалиться, а чем нельзя, – заметил Нечаев. – Но у нас нет оснований выражать Авдееву недоверие.

У Жигарева нервно задергались брови. Не дав Нечаеву полностью высказаться, он принялся настойчиво доказывать, что иного выхода из создавшегося положения он не видит.

Мельников на этот раз полемики не останавливал. Ему важно было узнать мнение всех присутствующих о неожиданном предложении начальника штаба. И еще ему хотелось, чтобы сам Жигарев понял наконец: нельзя же вот так, с категорической прямолинейностью, решать важнейшие проблемы боевой подготовки в дивизии, не взвесив мнение других штабных офицеров.

Когда страсти несколько поутихли, Мельников сказал Жигареву:

– Ваше предложение, Илья Михайлович, не ключ к решению задачи. Гораздо разумнее будет сократить срок приема полка. И мы это сделаем.

Начальник штаба, привыкший к решениям и приказам комдива относиться с профессиональной сдержанностью, на этот раз никак не мог скрыть эмоций. Чувствовалось, что молчание ему дается с трудом; губы Жигарева упрямо, до морщинок на подбородке, сжались.

Мельников встал из-за стола, показав тем самым, что совещание окончено и что он больше никого не задерживает.

Офицеры один за другим покинули кабинет. Взяв план боевой подготовки, ушел и начальник штаба. Мельников и Нечаев остались вдвоем. Понимая настроение начальника политотдела, комдив спросил:

– Вы еще не успокоились, Геннадий Максимович?

– Стараюсь, но предложение Жигарева не может не настораживать, – сказал тот, вздыхая.

– Так ведь это лишь предложение.

– Но предложение серьезно обдуманное. И вы напрасно не принимаете в расчет убежденность Жигарева в своей ложной правоте, Сергей Иванович.

– Не принимаю? – Мельников посмотрел в лицо Нечаеву. – А вы уверены, что настойчивость Жигарева сильнее настойчивости подполковника Авдеева и майора Жогина?

– Вот этого не взвешивал, – пожал плечами Нечаев. – Меня беспокоит жигаревская категоричность, стремление подмять тех, кто в чем-то не согласен с ним. Этак мы всякую живую мысль подавим, Сергей Иванович.

– Зачем же впадать в крайности, Геннадий Максимович? – возразил Мельников. – У вас политотдел, целая армия политработников в частях, партийные организации. Нашли тоже, чем стращать.

– И все же позиция Жигарева не так уж безобидна, как вам кажется, Сергей Иванович.

Зазвонил телефон. Мельников замял в пепельнице папиросу, взял трубку. Говорила Наталья Мироновна, торопливо, сбивчиво, усталым голосом. Она просила машину для поездки в дальнее казахское селение к больному.

– Слушай, Наташа, что ты выдумала? – возмущенно спросил Мельников. – Разве можно в твоем состоянии сейчас ехать? И разве не может поехать кто-нибудь другой, если это так необходимо?

– Необходимо, Сережа. И ехать нужно обязательно мне.

– Тогда хоть подожди немного. Сейчас я не смогу тебя проводить: у меня тут дела неотложные.

– Не могу я ждать, Сережа. Сейчас же надо ехать, без промедления.

– А может, зря ты горячишься? Там же есть больница своя и врачи квалифицированные.

– Но это же больной моего профиля. Он в критическом состоянии, до утра может не дожить. Я прошу тебя, Сережа, не упрямься, помоги. Ты же знаешь, окажись наша машина исправной, разве бы я тебя беспокоила? Ну будь человеком!

– Нет, ты невозможная!

– Почему невозможная? Сережа… дорогой…

– Да ладно, пришлю сейчас Николу с газиком, – сдался Мельников. – Только ты не задерживайся. И постарайся поспать в дороге.

Опустив трубку, он повернулся к стоявшему возле стола Нечаеву, пожаловался:

– Слыхали? Районная медицина атакует. Транспорт просят.

– Припекло, значит, – сказал Нечаев. – Зря просить не будут. Помочь нужно.

– Так вот же, уговорили.

Мельников снова взял телефонную трубку и позвонил в гараж, пригласил к телефону водителя.

– Готовьтесь, Никола, – распорядился Мельников. – Поедете сейчас с Натальей Мироновной в село к больному. Проверьте хорошо мотор, горючим запаситесь. И обратно до темноты чтобы, поняли?

– Хиба ж я могу так, товарищ генерал? – смутился Ерош. – Це ж треба с Натальей Мироновной побалакать. Як она управится.

– А вы поторопите ее. Объясните, что ночью степь обманчива, что на пути балки там разные, пески. Словом, что-нибудь придумайте. Дипломатом надо быть, Никола.

Нечаев сочувственно покачал головой:

– Да-а-а, миссия у Николы не из легких.

5

В казахский колхоз «Маяк» Никола Ерош привез Наталью Мироновну во второй половине дня. С юга дул сильный низовой ветер-степняк, гнул перезревшие ковыли, взвихривал космы песчаной пыли.

Наталья Мироновна уже была в этих местах не однажды, но главная колхозная усадьба открылась перед ней как бы заново. Она выплыла из густой коричневой навеси внезапно, лишь машина свернула с главного тракта. Слева и справа замелькали домики, приземистые, с одинаково плоскими крышами, с мелколистыми кустами карагачника под окнами.

Газик остановился у нового кирпичного дома с надписью «Участковая больница». С крыльца торопливо сошли двое мужчин в белых халатах. В одном из них, высоком худощавом брюнете, она сразу узнала главного врача больницы Хасана Мулатовича Ибрагимова, с которым еще весной познакомилась в районном центре на семинаре врачей-терапевтов. Сейчас он приветливо, как старый знакомый, сказал ей:

– Ждем, Наталья Мироновна! Очень ждем!

Другой встречающий, молодой, слегка располневший, с густыми рыжими бакенбардами, отрекомендовался весьма сдержанно:

– Шугачев Федор Федорович. Лечащий врач.

– Что с больным? – спросила Наталья Мироновна. – Улучшений нет?

– Худо, – откровенно признал Ибрагимов.

– Нет, почему же? – возразил Шугачев. – Высокую температуру мы сбили.

– Да, но состояние больного не улучшилось, – заметил Ибрагимов.

– Обождите, все будет хорошо, но не сразу, – горячо и уверенно пообещал Шугачев.

Наталья Мироновна пристально посмотрела на него, спросила:

– А сколько суток держалась температура?

– Шесть суток, – неуверенно сообщил Шугачев; подумав, повторил: – Точно – шесть.

– Знаете, срок очень подозрительный… А впрочем, не будем гадать, товарищи. Давайте лучше посмотрим больного.

По длинному коридору они втроем прошли в небольшую, густо пропитанную острыми лекарственными запахами палату. Больной, молодой казах, лежал на узкой больничной койке с запрокинутым кверху бледным отекшим лицом, тяжело и прерывисто дышал, будто ему изо всех сил сдавливали грудь. Возле него хлопотала медицинская сестра.

– Покажите результаты анализов, – попросила Наталья Мироновна. Потом она, помыв руки, долго и внимательно осматривала больного. Выслушала сердце, легкие, спросила, на что он жалуется.

– Голова шибко больно, – с трудом ответил больной, стискивая ладонями то виски, то затылок. – Во рту шибко сухо. Вода пью – опять сухо.

– У него острая респираторная инфекция, – объяснил Шугачев, показав карточку. – Вот здесь все мои назначения.

Наталья Мироновна опять взяла листки с результатами анализов, пристально поглядела в один, другой, повернулась к Шугачеву:

– Понимаете, что получается, Федор Федорович, легкие у больного чистые, бронхи тоже. А вот почки… С почками неладно. У него, по существу, после падения температуры возник почечный синдром. Не кажется вам такая ситуация для гриппозных осложнений весьма странной?

– Чего же тут странного? Я знаю, что в микромире все движется, все изменяется, – попытался возразить Шугачев, явно не желая, чтобы поставленный им диагноз подвергался какому-то сомнению. Заметив это, Наталья Мироновна снова склонилась над больным, стала ласково расспрашивать:

– Это где же вы так тяжело заболели, молодой человек? В степи, наверно, долго были?

– Красный курган ходил, трава косил, – ответил тот, морщась от боли. – На траве спать ложился. Мал-мала простыл, наверно.

– А мышей там много, у Красных курганов?

– Мышь всю ночь пищал, под сам бок лазил.

– Вот они вас и наградили болезнью, серые полевки. Красные курганы в этом отношении места неприятные. – Наталья Мироновна встала и, отойдя от койки больного, тихо сказала главному врачу, что у нее в ошибочности прежнего диагноза сомнений нет. Шугачев опять хотел возразить, но Ибрагимов остановил его:

– Потом, Федор Федорович, потом.

Вернувшись в комнату главного врача, Наталья Мироновна объяснила:

– Так вот, дорогие коллеги, у больного все признаки геморрагической лихорадки. Необходимо сейчас же начать внутримышечные вливания эуфиллина, папаверина, глюкозы и пенициллина. Все прежние назначения необходимо отменить.

– Значит, все мои старания сбить температуру, не допустить воспаления легких – так, ерунда? – спросил Шугачев. – Теперь, конечно, когда самое тяжелое позади, можно, извините, выдумывать всякое. Но я пока не убежден в ваших доводах.

– А вы напрасно нервничаете, – сказала Наталья Мироновна. – Геморрагическую лихорадку в первые дни вообще распознать очень трудно даже специалисту. Она обозначается лишь на шестой день, когда внезапно падает температура и начинаются боли в почках. Это как раз мы и наблюдаем сейчас у больного.

Шугачев нервно постучал пальцами по столу. Потом вдруг вскинул руку, будто на митинге, предложил:

– Тогда давайте день или два подождем отменять прежние назначения. Понаблюдаем.

Наталья Мироновна категорически замотала головой:

– Нельзя этого делать ни в коем случае.

– Почему? Температуры же нет.

– Надо немедленно и усиленно лечить почки. В противном случае больной может очень быстро погибнуть.

Шугачев шумно вздохнул, суматошно хлопнул себя ладонями по бедрам и ушел к окну, как бы подчеркнув, что дальнейший разговор он считает бесполезным.

– А меня ваши доводы, Наталья Мироновна, убедили вполне, – сказал главврач. – У меня у самого возникли такие же подозрения. Поэтому я и решил вас пригласить. Так что делайте ваши назначения и… – Он взял ее за руку, попросил: – Только, пожалуйста, не нервничайте.

Спустя минут сорок, когда была составлена новая карточка медицинских назначений, Наталья Мироновна почувствовала вдруг головокружение, вышла на крыльцо. Порывы ветра стихли, но степь была суровой. Желтое большое солнце тяжело висело над ломаной линией горизонта, уже готовое скрыться из виду. Лучи его неослабно и недобро поблескивали на оконных стеклах и на тщательно вычищенном капоте газика. Приметив свою спутницу, Никола Ерош засуетился, подбежал к машине.

– Обождите, Никола, не торопитесь, – остановила его Наталья Мироновна. – Не управилась я еще.

Ерош встревожился:

– А хиба ж можно ждать? Бачьте, ночь вже! Як будем дорогу шукать?

Она попробовала успокоить его, шутливо заметила:

– Найдем дорогу. А если заблудимся, в степи заночуем.

– Яка нужда в степи ночевать? Треба ехать, пока гарно видно.

Водитель говорил еще что-то, но Наталья Мироновна уже не слышала его, потому что у крыльца появился старик с загорелым, обветренным лицом. Он почтительно сдернул с головы тюбетейку, низко поклонился:

– Большой привет, знакомый доктор! Глаз мой худой-худой, а все видит, хорошо видит.

Наталья Мироновна присмотрелась и вдруг узнала:

– Фархетдинов, голубчик! Боже, сколько уже прошло с тех пор, когда вы приезжали к нам в Степной городок с баранами! Помните?

– Все помним, крепко помним. Сперва охота на волков был, потом расплата: за один волк – один баран, за два волка – два барана.

– Смотрите-ка, ничего не забыли! Ну как вы теперь живете?

– Плохо живем, совсем плохо. Внук Асхат заболел. Лечи, знакомый доктор, сильно лечи.

– Значит, это ваш внук? – удивилась Наталья Мироновна.

– Так, так, – старательно закивал Фархетдинов, и прищуренные глаза его заблестели, будто налились ртутью.

– Не беспокойтесь, вылечим, непременно вылечим, – пообещала Наталья Мироновна и повернулась к стоявшему у машины Ерошу: –Знаете что, Никола, не ждите меня, поезжайте. Передайте, пожалуйста, Сергею Ивановичу, что я задержусь в «Маяке» на сутки, а может, и больше.

Обескураженный Ерош принялся было убеждать Наталью Мироновну, что без нее он не может даже показаться на глаза комдиву, потому как имеет от него особое на этот счет приказание.

– Поймите, Никола, не могу я сейчас уехать. Больному помочь нужно.

Часа через три, когда над поселком была уже ночь, а Наталья Мироновна все еще находилась возле больного, ее вызвали к телефону.

Взяв трубку, она удивленно спросила:

– Это ты, Сережа? Какой быстрый! Не дал мне даже опомниться. Не обижайся, задержусь. Так уж получается. А ты знаешь, кто больной? Родной внук Фархетдинова. Такой трудный случай… Да, ты не сердись на Николу. Он и без того переживает.

– Чего ты мне толкуешь: Фархетдинов, Никола! Ты о себе подумай. Нельзя же так по-варварски относиться к своему здоровью. Слышишь? Ал-л-ле-о! Ал-л-ле!

В трубке что-то затрещало, порвалось. Голос Мельникова словно запутался в металлических жилах, пропал на секунду-другую, потом появился снова. Наталья Мироновна шутливо заметила:

– Вот видишь, даже телефон тебя не выдерживает.

– Ладно, скажи лучше, когда ждать тебя? Может, снова Николу прислать?

– Нет, Сережа, Николу не беспокой больше. Здесь машину дадут мне. Главное – больному помочь.

– Ох, Наташа, Наташа! И что мне с тобой делать? Значит, говоришь, внук Фархетдинова? Надо же! Старику привет большой. И о себе смотри не забывай. Слышишь?

Опустив трубку, Наталья Мироновна вздохнула, откинулась на спинку стула. Только сейчас она почувствовала, как сильно устала.

Глава вторая

1

От штаба дивизии до городка ракетчиков две дороги: одна – прямая, через совхозные бахчи, другая – по берегу речки, петляющей между холмами и зарослями краснотала, карагачника и дикого шиповника. Первая – главным образом для транспорта, вторая – пешеходная. Майор Жогин избрал вторую. После разговора с полковником Жигаревым ему хотелось подольше побыть одному, успокоиться.

Его волновали сейчас не существенные изменения в плане боевой подготовки расчетов. Этого он ожидал. Задело за живое замечание начальника штаба, что он, Жогин, слишком увлекся технической стороной совершенствования пусковых установок в ущерб основной учебе. К тому же замечание это полковник высказал как бы не от себя, а сославшись на комдива: «Учтите, генерал недоволен вами, Григорий Павлович. И вообще, вы можете связаться с НИИ, написать туда, изложить свои взгляды, догадки. А мы с вами солдаты, и задачи у нас солдатские. Так что давайте поймем друг друга и больше объясняться по этому поводу не будем».

Жогину почему-то не очень верилось, что командир дивизии так пренебрежительно относится к его инженерной работе. Возможно, конечно, о связи с НИИ Мельников какой-то разговор и вел. Но разве одно исключало другое? Да и что значит «слишком увлекся»? Ведь если бы ему удалось изменить конструкцию прибора наведения… Ах, если бы удалось! Жогин остановился, притянул к себе гибкую таловую ветку и долго в задумчивости рассматривал ее. Мелкие острые листочки, словно наперекор увядающей природе, были зелеными, как в начале лета. Над берегом стояла тишина, и только певуче позванивала вода на каменистых перекатах да где-то в зарослях одиноко выводила замысловатые трели не то крапивница, не то мухоловка. От деревьев и косогоров падали длинные тени.

И Григорию вдруг вспомнилась та зима, когда он не служил еще в этой дивизии, а просто приехал в отпуск к родителям. Как-то с Мельниковым отправились на охоту. Возвращались так же вот под вечер. Усталые, заиндевелые, они долго сидели на снежном холме, рассматривали крупную огнисто-рыжую лису, которую подстрелил Сергей Иванович возле колхозного омета. Мельников спросил: «Хороша? Могу подарить… Ну что раздумываете? Берите и пристегивайте к поясу». Потом они говорили о службе, о замыслах, которые волновали обоих. Григорий сказал тогда, что посчитал бы для себя за счастье послужить с Мельниковым в одном полку или хотя бы в одной дивизии. И сказал это вполне чистосердечно.

И вот судьба привела Григория после академии и курсов в ту самую дивизию, которой командовал теперь Мельников. Произошло это год назад, когда так же вот было по-осеннему тихо и солнечно и листва на деревьях была еще зеленой. Мельников по праву старшего дружески обнял Григория, завел к себе домой и долго расспрашивал о семье, о родителях. Потом сказал: «Ну вот и замечательно, Григорий Павлович, теперь вы, можно сказать, на самом переднем крае у нас в дивизии, бог ракетного грома. Так что развертывайтесь».

Жогин мысленно пытался проследить свои отношения с комдивом. За последнее время они почему-то стали весьма официальными. Встречи происходили главным образом на служебных совещаниях, в поле на тактических занятиях. Как-то в начале лета Мельников задержал Григория после командно-штабных учений на высоте Круглой, пригласил в свою машину и, пока ехали степными проселками, расспрашивал о том, где теперь находится и что делает отец Григория, Павел Афанасьевич, и каковы отношения у сына с отцом. Но Григорий рассказать почти ничего не мог, потому что его службу в этой дивизии отец, не забывший старого служебного конфликта с Мельниковым, расценил как сыновнее отступничество и не скрывал этого в своих редких и коротких письмах. Узнав об этом, Мельников попытался успокоить Григория. Что ж, ничего не поделаешь, у каждого свой характер.

Потом еще раза два встречались они также вот на полевых занятиях, обменивались кое-какими житейскими впечатлениями, но уже мимоходом и без прежней душевности. А на испытательном полигоне у Григория с комдивом разговора вовсе не получилось.

Григорий не заметил, как, преодолев все косогоры, добрался до своего городка. Перед входом в казарму он встретил сержанта Ячменева и ефрейтора Машкина. Ячменев, непомерно длинный, костистый, как ни старался обычно, отдавая честь, держаться прямо, непременно клонился или влево, или вправо. Товарищи по этому поводу частенько шутили: «Ты, Костя, подпорочку с собой носи». У ефрейтора, наоборот, телосложение было плотным, осанистым, и честь он отдавал так, что со стороны все любовались им и дружески подтрунивали: «Ну, Машкин, у тебя все виды на генерала, не меньше».

На этот раз Машкин сплоховал немного. Он, по-видимому, был сильно озабочем чем-то и, увидев майора, принял стойку «смирно», взял под козырек, не надев зажатой в левой руке пилотки. Сержант Ячменев, заметив это, стушевался тоже и вдруг умолк в самом начале своего доклада. В другое время за такую оплошность майор непременно распек бы и сержанта, и ефрейтора, заставив подойти и доложить заново. Но сейчас ему было не до этого. Уходя в штаб дивизии, он поручил Ячменеву и Машкину, как лучшим математикам части, скрупулезно пересчитать все, что успел сам рассчитать за вчерашний вечер. И пока он был у полковника Жигарева, а расчеты занимались на плацу строевой подготовкой, друзья-математики сидели в ленинской комнате над сложными вычислениями.

– И что же получилось? – спросил нетерпеливо Жогин. – Давайте выкладывайте.

Ячменев хотя и с обычными своими покачиваниями, но вполне обстоятельно доложил, что ошибок в расчетах не обнаружено. А ефрейтор Машкин, успевший надеть пилотку и принять строгий, молодцеватый вид, деловито прибавил:

– Так что, товарищ майор, больше всего времени в подготовке данных забирает у нас прибор-поправочник.

– Похоже, – согласился Жогин. – И что будем делать?

Сержант и ефрейтор переглянулись, но смущенно промолчали.

– Значит, предложений нет?

– Почему же, кое-что есть, – сказал Ячменев нерешительно.

– Ну-ну, интересно.

– Прибор несподручный, товарищ майор.

– Что значит несподручный?

– Возни с ним очень много: барабан, таблица, шкала и еще ручка, будто рог козий. Пока приноровишься, время уже пролетело.

– А может, плохо работаем, опыта нет нужного? – заметил Жогин и перевел взгляд с Ячменева на Машкина. – Как вы, ефрейтор, считаете?

– Конечно, тренировки маловато, товарищ майор, – без энтузиазма согласился Машкин, – но прибор все же неудобный. Это факт.

– Неудобный или несовершенный?

– И то и другое вместе.

– И как же теперь быть?

– Не знаю, товарищ майор.

– Приходите вечером ко мне домой. Там вместе подумаем, чем прибор хорош, чем плох и что можно сделать, чтобы ускорить работу с ним.

2

Поднимаясь на третий этаж, Жогин вдруг остановился на лестнице, ошеломленный бойким детским шумом. Шум доносился из его квартиры в приоткрытую дверь. Притаившись, он стал слушать. Верховодили компанией его дочь, первоклассница Машенька, и жигаревский парнишка, который учился с Машенькой в одном классе. Машенька изо всех сил старалась утихомирить своего напарника.

– Ну, Слава! Ну погоди! – кричала она с явной обидой в голосе. – Я покажу сама все и ничего, ни капельки, не пропущу!

Но Слава не желал ее слушать.

– Во, глянь!.. А во!.. – вопил он, переполненный неуемным восторгом. Ему вторили другие ребячьи голоса, не менее восхищенные:

– Ух ты, как в берендеевом царстве!

– А тут что?

– А тут?

Григорию было ясно: дочь привела ребят, чтобы показать им его домашние изобретения. Раньше только жена, Надежда Андреевна, чтобы подшутить над ним, приводила иногда соседских женщин и говорила им с нарочитым недовольством: «Нет, вы только поглядите, чем мой хозяин занимается. Ведь этак он когда-нибудь всю квартиру в автомат превратит». Женщины улыбались, но не могли скрыть, что некоторым устройствам просто завидуют – например, механизации буфета. Здесь, едва стоило нажать кнопку, враз распахивались дверцы и полки с посудой одна за другой приближались к хозяйке. То же самое происходило и в шифоньере, где каждая вещь, стоило только пожелать, немедленно с помощью миниатюрного автоматического контейнера оказывалась в твоих руках. А больше всего удивляла и привлекала посудомойка. Тут не было никаких кнопок. Процесс мойки проходил сам собой, едва посуда появлялась на приемочном подносе. Чистая посуда также сама по себе оказывалась сперва на подносе, потом на полке для сушки. «Ну это просто чудо какое-то», – восхищались женщины.

Однако детский восторг, который доносился сейчас до Григория, выражался сверхбурно. Когда он вошел в квартиру, семеро ребятишек, увидев его, замерли на месте, будто онемели от неожиданности.

– Что это вы? – сделав удивленный вид, спросил Григорий.

– Они, пап, не верят, что у нас все двери открываются сами, – объясняла Машенька.

– А ты докажи, докажи им. – Григорий добродушно улыбнулся, потрепал дочь за торчащую коротенькую косичку.

Ребята тем временем оправились от смущения и снова наперебой заспорили, замахали руками. И опять забивал всех своим звонким голосом жигаревский парнишка. Раньше Григорий видел его лишь издали на улице да иногда в школе, если заходил за Машенькой. Там он казался ему тихим хлопчиком. А сейчас перед ним был плотненький, остроглазый и напористый – весь в отца – мальчонка, даже тонкие губы его в запале спора гневно вытягивались, как у Жигарева-старшего. «Надо же так», – улыбнулся Григорий, заметив это. А чтобы утихомирить всю компанию, сказал как можно серьезнее:

– Ну вот что, техники, если хотите, сейчас посмотрим все главные агрегаты. Только без крика и дружно, по-солдатски. Ладно?

– Ладно-о-о! – ответил хор голосов.

Ребята приняли предложение как команду, мгновенно придвинулись друг к другу, выпрямились, будто и в самом деле стояли в строю.

– Хорошо, молодцы, – похвалил их Григорий и показал на дверь своего кабинета: – Сперва пройдем вон туда.

Едва маленькие гости сделали несколько шагов, как дверь распахнулась перед ними, словно в кабинете был невидимка. Снова раздался восторженный ребячий гвалт:

– Вот здорово!

– А это как, а?

Григорий таинственно улыбнулся и пригласил ребят к книжному шкафу. Здесь, чтобы посмотреть книги, нужно было нажать на одну из кнопок на боковой стенке. Стали нажимать по очереди. Полки одна за другой сперва выныривали из глубины шкафа, затем неторопливо опускались, на какое-то время задерживались, давая возможность рассмотреть, какие книги на них есть, и прятались обратно.

– Дорогой мой супруг, это чем же ты тут занимаешься? – спросила Надежда Андреевна, заглянувшая в кабинет.

– А видишь, Надюша, дочь экскурсию организовала. Меня в экскурсоводы определила. Вот и служу.

– Хорошая служба, ничего не скажешь.

– И чего ты, мамочка, мешаешь нам? – капризно надула губы Машенька. – Не хочешь радоваться – иди в другую комнату.

– Боже мой! – всплеснула руками Надежда Андреевна, и весь гнев ее мигом растаял. – Семейный блок, значит? Ну-ну, мешать не стану, уйду.

А минут через двадцать, когда шумная ребячья компания вернулась в прихожую, Надежда Андреевна шепнула мужу:

– Слушай, экскурсовод, как же теперь со Славкой-то жигаревским быть? Его ведь наша егоза привела сюда прямо из школы. Позвони отцу, что ли. Ищет его, поди.

– Мне неудобно. Видишь ли, Надя, у меня с полковником разговор был сегодня острый.

– А при чем тут ребенок? Разве он виноват?

– Ребенок не виноват, конечно, и все-таки давай лучше я дежурную машину вызову, а ты сама позвони Жигаревым. Хорошо?

Надежда Андреевна сердито поглядела на мужа, но возражать не стала.

– Ладно, вызывай машину. Только побыстрей.

Когда с сынишкой Жигарева все было улажено, Григорий пожаловался:

– У меня, Надюша, день был очень тяжелый. Застопорилась работа над прибором. Ты кофейку покрепче свари, пожалуйста, а то ко мне Ячменев и Машкин придут. Думать будем.

– Опять до полуночи?

– Не знаю, как получится. А ты чего нахмурилась? Ты спи себе на здоровье.

– Но ты же все на свете забыл со своей математикой. Люди уже говорят об этом.

– О чем именно?

– Что ты сам мучаешься и солдатам покоя не даешь.

– Так вот прямо и говорят?

– А не все ли равно, так или иначе? Смысл-то один, мучаешь ведь людей! Или, скажешь, нет? – Она пристально посмотрела ему в глаза.

– Да понимаешь ли, Надюша… Ведь это очень нужное дело…

Надежда Андреевна горестно вздохнула:

– Я что, Гриша… Я, может, и понимаю. Но почему же других все это нервирует?

– Кого других-то?

– Сам же говоришь, что с полковником Жигаревым были сегодня неприятности. И раньше были. Я знаю.

Григорий подошел к жене, обнял ее и принялся целовать ее слегка побледневшее, но от этого еще более красивое и нежное лицо.

– Ну почему ты у меня такой неугомонный, Гриша? – спросила она, отстраняясь.

Он ей не ответил, так как в прихожей резко затрещал звонок.

– Вот, вот, пожаловали твои Эйнштейны. – Надежда Андреевна недовольно подтолкнула мужа. – Иди принимай!

Но пришли не «Эйнштейны», а подполковник Горчаков, командир мотострелкового полка, расположенного по соседству с ракетчиками. Большой, загорелый, в узкой спортивной тужурке с открытым воротом, он мгновенно заполнил собой всю прихожую. А от густого басистого голоса его, казалось, заколыхалось все, что стояло или висело в квартире.

– Я за вами, сосед! Уважьте городошника. Прошу на две партии. Одну, так сказать, для разминки, другую для пробы сил. А дальше видно будет, по настроению.

– Да нет, Василий Прохорович, уже темно, – возразил Жогин, – какие теперь городки!

– Какие, говорите?! А у меня на спортивной площадке нет ночи. У меня там светло как днем. Ну что вы, право! Облачайтесь в спортивный костюм – и полный вперед! – Он вскинул одну руку вверх, другой показал на дверь, как это делают регулировщики на дорожных перекрестках. Однако Жогин не сдавался.

– Извините, Василий Прохорович, не могу сейчас. В другой раз с превеликим удовольствием.

– В другой раз само собой. У меня сейчас запал пропадает. Замполита, понимаете, уговорил, а он одну партию продул – и наутек. Неинтересно, говорит. Так пойдете или нет?

– Не могу, – твердо сказал Жогин.

– Что за молодежь пошла! – Горчаков разочарованно махнул рукой. – Ну ничего, я соревнование устрою. Завтра же получите вызов.

– Какой вызов, Василий Прохорович? Мы же соревнуемся с вами по всем видам физической подготовки.

– Это само собой. А по городкам будет особое соревнование. И призовой кубок учредим. Так-то, сосед!

В прихожую вышла Надежда Андреевна, с упреком посмотрела на мужа.

– Ты чего это, Гриша, гостя у порога держишь? Проходите, Василий Прохорович.

– Не беспокойтесь, Надежда Андреевна, – сказал Горчаков. – Я ведь на единую минутку заглянул, мужа вашего хотел вытащить в городки поиграть, а он, как видите, ни с места. Может, вы со мной сыграть отважитесь, а?

– Да какая из меня городошница, – смутилась хозяйка.

– А что? Моя Ксения иногда составляет мне компанию.

– Ваша Ксения – спортсменка. И вообще это ее работа. А я целыми днями в политотделе за машинкой да за бумагами сижу. Скоро, наверно, по земле ходить разучусь. Да вы пройдите в комнату. Я вас кофейком угощу и вишневкой…

– Нет, Надежда Андреевна, спасибо, в другой раз. Пойду. – Но, сделав шаг, он остановился и снова повернулся к Жогину: – Извините, сосед, спросить хочу. Вам с новым командиром, прибывшим в Степной гарнизон, познакомиться не довелось?

– Пока нет, – ответил Жогин. – Но в штабе дивизии о нем слышал.

– И что, интересно, говорят?

– Серьезный вроде, с характером. Штабное начальство, как я понял, не очень-то к нему расположено. Даже недовольно вроде.

– А меня, знаете, фамилия смущает: Авдеев, – озабоченно сказал Горчаков. – Встречался я с одним Авдеевым на больших учениях. Посредниками были. В оценке танкового десанта разошлись. Я похвалил ребят, а он разобщенность в действиях усмотрел. Занозистый мужик. Не знаю, он ли?

* * *

После ухода Горчакова в квартире Жогиных появились новые гости: сержант Ячменев и ефрейтор Машкин. Они втащили в прихожую такой громадный арбуз, что у Надежды Андреевны глаза округлились от удивления. А прибежавшая на шум Машенька завопила во весь голос:

– Луну принесли! Луну!

Жогин строго посмотрел на вошедших, спросил:

– Вы где это взяли?

Он вспомнил недавний случай, когда три солдата из горчаковского полка, возвращаясь со стрельбища, завернули на колхозный огород за помидорами. А проезжавший мимо комдив заметил это и немедленно на своей машине доставил всех троих к командиру полка. И тот ходил потом с виновниками в правление колхоза извиняться. Теперь же чуть не на каждом совещании офицеров комдив спрашивал Горчакова: «Как там огородники поживают?» А для Горчакова этот вопрос – что игла в сердце.

Сержант Ячменев, будто уловив мысли командира, торопливо доложил:

– Арбуз этот специально для вас от Николы Ероша, товарищ майор. Прямо с бахчи, говорит, сам председатель колхоза выдал.

Жогин взял арбуз в руки, покачал его, как бы взвешивая, и, опустив на пол, опять посмотрел на Ячменева, потом на Машкина.

– Значит, Никола привез? Ну и съели бы сами, товарищей угостили.

– А у них есть четыре штуки, товарищ майор, – сказал Машкин, по привычке приняв стойку «смирно».

Жогин растроганно покачал головой:

– Ну, Ерош! Ну, Никола! Полюбились ему ракетчики, как видно?

– Так он уж давно к нашей профессии склонность имеет, – сообщил Ячменев.

Ефрейтор Машкин прибавил:

– Ему характеристика с места работы помешала.

– Плохая, что ли? – спросил Жогин.

– Наоборот. Начальство так его в ней расхвалило, прямо незаменимым водителем представило.

– Заслужил, значит, вот и представило. А как же она помешала ему, интересно?

– Очень просто, товарищ майор. Комдив приметил эту характеристику – и враз Николу за руль… на свою машину, конечно. Вот и поломались у Николы все его планы.

Жогин рассмеялся:

– Ох и сочинители вы, друзья боевые! Надо же! Положительная характеристика вдруг человеку карьеру испортила. Непостижимо, честное слово.

Ячменев и Машкин переглянулись, начали объяснять:

– Но ведь он, Никола, мог бы уже оператором быть.

– Даже наводчиком первоклассным.

– А командиром пусковой установки не мог? – шутливо спросил Жогин. Но тут же с сочувствием сказал: – Ничего, ребята, не горюйте, у Николы все еще впереди. Будут стремление и упорство – Ломоносовым станет. А сейчас… сейчас у него тоже дело ответственное.

Ячменев и Машкин улыбнулись, как бы ответив: «Это, конечно, товарищ майор».

– А теперь, – сказал Жогин, – тащите арбуз на стол в большую комнату!

Ячменев и Машкин ушли перед самым отбоем, Машкин уже в дверях сказал:

– Посидеть бы до утра, товарищ майор. Может, до чего-нибудь и докопались бы. Давайте рискнем?

– До утра, говорите? – задумчиво переспросил хозяин. – Сломать внутренний распорядок, значит, предлагаете? И это в присутствии секретаря комсомольской организации! Храбрый вы человек, Машкин.

Ефрейтор сконфуженно поежился.

– Извините, товарищ майор. Увлекся.

Жогин с деланой серьезностью спросил Ячменева:

– Как вы смотрите, сержант, извиним?

– А что делать? Не исключать же его из нашего научного общества? – шутливо ответил Ячменев.

– Верно, исключать нельзя. А творческий запал давайте, товарищи, сохраним до завтра…

Оставшись один, Григорий вынул из кармана письмо, которое получил еще днем, но неотложные служебные дела помешали его прочесть.

«Ожидали мы тебя, сын, вместе с семейством сперва в июле, потом в начале августа. А теперь и не знаем, надо ли ожидать. Уж очень ты деловым стал, находясь под покровительственным крылом своего знаменитого опекуна Мельникова. Ведь этак можно и вовсе позабыть родителей. Хотя бы о матери подумал. Она ведь опять целую плантацию цветов завела для Машеньки. Поливает целыми днями и все надеется, что вот-вот увидит среди них свою любимую внучку…»

Григорий отвел руку с письмом в сторону, запрокинул голову на спинку кресла. В памяти всплыли река с крутыми берегами, небольшой, в три комнаты, домик в окружении многолетних берез и кленов. Над крышей домика густо переплетенные ветви, сквозь которые даже ливневые дожди пробиваются не сразу.

Представил и большой цветник, разбитый матерью, и Машеньку, с головой утонувшую в алых тюльпанах и нарциссах. И ему стало жаль мать, жаль, что труды ее и надежды оказались напрасными.

«…Давно собираюсь, сынок, потолковать с тобой обстоятельно, по-родительски. Здесь, вдалеке от армейской жизни, я много думал, по-разному подходил к поворотам собственной судьбы. Да и ты уже не юнец, вполне сможешь наконец понять, что не всякая ладонь, которая гладит, ласковая. Случается и по-другому. А чтобы потолковать об этом с глазу на глаз, не увиливай в отпуск ни в какие Гагры, а изволь прибыть к отцу-ветерану, как только будет возможность».

Мысли Григория снова перенеслись в родительский дом, в небольшую отцовскую комнату, похожую скорее на служебный кабинет, нежели на жилье. Справа чуть ли не во всю стену висит карта времен Великой Отечественной войны с маршрутами действий знаменитого конного корпуса генерала Белова. На столе двумя стопками возвышаются книги крупных военных начальников. Здесь же – маленькая книжица без обложки, с пожелтевшими листиками. Это старый воинский устав, дорогой хозяину потому, что пронес он его через многие годы своей нелегкой армейской службы.

Вспомнил Григорий и пристрастие отца к воинской форме. Не расставался он с ней ни дома, ни на прогулке. Даже вечерами за своим столом сидел в кителе с погонами и орденскими планками. В такие минуты у него появлялось особое желание порассуждать о современных армейских порядках, расспросить о бывшем своем гарнизоне. Но разговоры эти обычно не получались. Давнишняя неприязнь к своему преемнику Мельникову всегда давала о себе знать.

Глава третья

1

После встречи с майором Жогиным в штабе дивизии полковник Жигарев решил, что никакими разговорами этого человека ему не пронять. Не надеялся он и на влияние комдива на упрямого Жогина. На штабном совещании, правда, комдив как будто поддержал его, Жигарева, согласился с тем, что рационализаторскую деятельность Жогина необходимо взять под контроль. Но ведь это пока слова, которые ничего, по сути, не меняли.

Жигареву и раньше не нравилась мягкость комдива к тем, кто много разглагольствует о всяческих проблемах, когда требовалось беспрекословно выполнять устав и учебный план. А все оттого, что генерал сам в науку ударяется, книги пишет. Вот и выказывает особое внимание к людям своего склада. Но раньше все это не отражалось на боевой и учебной подготовке, а теперь размеренная жизнь дивизии потревожена, и штаб должен наводить в частях порядок, укреплять дисциплину.

Жигарев решил взять ракетчиков под повседневный и неослабный контроль хотя бы до начала учений. Но получилось так, что перед первым же выходом ракетчиков на полигон комдив увез Жигарева на танкодром смотреть стрельбы танкистов. И, как ни старался Жигарев уговорить генерала отпустить его к ракетчикам хотя бы на час, ничего из этого не вышло.

– Туда полковник Осокин поехал. Полагаю, хватит представителей от командования, – сказал Мельников. – Нужно все же дать возможность командиру подразделения и самому мозгами пошевелить.

«Вот-вот, Жогину как раз того и надо», – подумал Жигарев и долго не мог успокоиться, все сетовал в душе на свое неумение проявить настойчивость, поставить себя перед начальством.

На танкодроме Жигарев пробыл без малого три часа. Он все это время сидел с комдивом на вышке и следил за полетом трассирующих снарядов. Танкисты стреляли с коротких остановок по движущимся мишеням. Почти каждый снаряд попадал в цель, хотя видимость из-за дождя и тумана была неважной. Мельников был доволен. Доволен был танкистами и Жигарев. Но тревога за ракетчиков не покидала его, и он не преминул заметить Мельникову:

– А я, Сергей Иванович, на вашем месте не лишал бы начальника штаба ответственности за боевую подготовку в дивизии. Это не в наших с вами интересах.

– Вы о чем, Илья Михайлович?

– Да все о ракетчиках, товарищ генерал. За танкистов я не волнуюсь. Здесь народ серьезный.

– Ладно, поезжайте, – уступил Мельников. – Только не дергайте расчеты во время действий.

– Да что же я, враг им, что ли? Мне тоже ведь радостно, когда у них все нормально.

Дождь между тем усиливался. У Сурчиных бугров, где должны были проводиться занятия ракетчиков, Жигарев никого не застал. Ракетное подразделение уже снялось с позиции и ушло в сторону городка, оставив на мокрой траве граненые следы от гусениц.

Жигарев приказал водителю:

– Поворачивайте обратно на танкодром.

Но едва машина вымахнула на высоту, как Жигарев увидел похожий на гигантский карандаш силуэт ракеты.

– Что это? – словно не веря самому себе, спросил он водителя.

– Ракета, товарищ полковник.

– Держите курс на нее!

Газик, легко подпрыгивая на кочках, проворно сбежал в низину, обогнул небольшую обрывистую балку и подкатил к позиции ракетчиков. Смущенный неожиданным появлением начальства, майор Жогин торопливо доложил, что учеба ракетчиков продолжается на новой позиции.

– А где полковник Осокин? – спросил Жигарев.

– Он уехал с полигона еще до смены позиции.

– Без него, значит, хозяйничаете?

– Зачем же сгущать краски?

– А затем, что я хочу знать, получили вы разрешение на продолжение занятий или нет?

– Но я же командир подразделения, – возразил Жогин уже твердо. – У меня есть, кажется, право на самостоятельные действия.

– Право есть, – согласился Жигарев. – Только не для того, чтобы заниматься сомнительными экспериментами.

– Почему сомнительными? Я уверен в том, что делаю, товарищ полковник.

– А у меня нет уверенности в целесообразности того, что вы делаете. Да и по времени, – он отвернул краешек рукава и показал на часы, – вы должны быть уже в парке.

– Верно, уже должны, – согласился Жогин. – Но мы до темноты успеем, товарищ полковник.

– Никаких «успеем», распорядок есть распорядок. Приказываю закончить все немедленно.

– Есть закончить, – глухо ответил Жогин.

Ракетчики по его приказанию быстро снялись с позиции, выехали на дорогу и вскоре исчезли за дальними холмами.

Вернувшись на танкодром, Жигарев решил сразу же доложить о случившемся комдиву и стал настаивать на подготовке приказа, в котором майору Жогину должен быть по крайней мере объявлен выговор.

– А вот горячиться не следует, – охладил его Мельников. – При всех обстоятельствах нужно было все-таки дать ракетчикам закончить тренировки, а потом спокойно потолковать с майором, наедине, конечно.

– Может, и по головке его погладить? – обиделся Жигарев. – Вы поощряете все его вольности, товарищ генерал. А полковника Осокина я вообще не понимаю: был и уехал, будто гость какой.

Мельников подумал, что Осокину действительно не следовало бросать ракетчиков в такой ситуации.

– Видите ли, Илья Михайлович, у майора Жогина хорошее намерение. Конечно, от намерения до свершения его замысла слишком большой и тяжкий путь. Да и характер у него уж очень нетерпеливый.

– В том-то и дело, товарищ генерал, – подхватил Жигарев. – Нельзя же так по-партизански: что хочу, то и делаю. Да и время сейчас напряженное. Понимать же человек должен.

– А вот понимания-то разумного, – сухо заметил Мельников, – как раз нам всем и не хватает. Верно, Илья Михайлович, не хватает. Потому и разнобой в действиях получается.

К вышке, натужно гудя моторами, подошли танки, мокрые, по самые башни залепленные красным суглинком. Развевавшийся над вышкой красный флаг медленно опустился, возвестив, что стрельбы закончились.

Над степью ползли и ползли низкие, рыхлые тучи. Дождь то утихал, то снова усиливался. Холмистый горизонт еле-еле угадывался в плотном сером тумане.

2

С танкодрома Мельников приехал в штаб дивизии. Проходя в свой кабинет, приказал дежурному офицеру:

– Полковника Осокина ко мне!

С того дня, когда полковник Осокин прибыл в дивизию, прошло без малого полтора года. Однако прибытие его запомнилось комдиву очень хорошо. Он проводил тогда в Доме офицеров беседу о сражениях на Днепре, рассказывал офицерам о героическом артиллерийском дивизионе, который, переправившись на плотах в расположение войск противника, целые сутки со взводом пехоты удерживал до подхода главных сил крошечный клочок земли у хутора Лесного.

Когда беседа закончилась и слушатели, поднявшись с мест, направились к выходу, к Мельникову подошел незнакомый офицер в полковничьих погонах. Сухопарый, высоченного роста, он с какой-то особенной лихостью приставил к виску длинную тонкую руку и доложил, что направлен в дивизию на должность начальника ракетных войск и артиллерии. Пожав прибывшему руку и ознакомившись с направлением, Мельников спросил, улыбнувшись:

– Так вы к нам прямо с берегов Волги?

– Верно, – ответил полковник. – А если обратиться к прошлому, то можно сказать – с Днепра. С того самого плацдарма, о котором вы только что рассказывали, – не без гордости добавил он.

– Как это? – Мельников непонимающе посмотрел на Осокина. – Вам сколько же лет, извините?

– Сорок два. Но вы не удивляйтесь, я был тогда всего-навсего двенадцатилетним подростком, и мое участие в боевых действиях сводилось к весьма скромной роли: я приносил артиллеристам воду в двух чайниках. Но если учесть, что берег с двух сторон простреливался немецкими пулеметами, то я тоже чувствовал себя полноправным бойцом.

– Интересно, – оживился Мельников. – Я ведь потом с пехотой переправился к Лесному. Но тогда плацдарм уже был расширен. Мы там у вас больше двух десятков только подбитых вражеских танков насчитали. Как дивизион выстоял, уму непостижимо…

Сейчас полковник Осокин вошел в кабинет комдива, как всегда, строго подтянутый, по-деловому сосредоточенный. Мельников спросил его:

– Что там у ракетчиков произошло, Аркадий Петрович? Объясните, пожалуйста.

– Ничего особенного, товарищ генерал, – ответил Осокин. – Занятия прошли неплохо, хотя желаемых результатов в организации самообороны ракетчикам достигнуть пока не удалось.

– А после занятий?

– Разбор я сделал, указал на недостатки. Самого Жогина покритиковал за пассивность в обороне.

– И все?

– Все.

– А разрешение на проведение своих экспериментов майор Жогин спрашивал у вас?

– Каких экспериментов? – удивился было Осокин, но тут же вспомнил: – Ах да! Верно, было такое. Правда, не очень хотелось мне идти ему на уступку. Люди все же устали, да и дождь не переставал. Но вы же знаете, какой энтузиаст этот Жогин, товарищ генерал. И помощники у него такие же…

– Но вы разрешили ему продолжать занятия?

В больших глазах Осокина застыла настороженность.

– Я сказал, чтобы майор сам решил этот вопрос.

– Устранились, значит?

– Зачем же так, товарищ генерал?

– А затем, что начальник штаба отменил этот эксперимент, потому что проводился он без вашего разрешения.

– Напрасно он это сделал.

– Вот теперь доказывайте, что земля вертится! – с гневом сказал комдив. – А главное, люди попусту трудились, столько дорогого времени потеряли на развертывание и свертывание пусковой установки. Представляете, какое теперь у них настроение?

– Но майор Жогин – командир с достаточным опытом, товарищ генерал, и опекать его на каждом шагу просто нет никакого смысла. Больше того, излишней опекой можно задергать человека и погасить в нем творческую инициативу.

Комдив остановил Осокина:

– Не опека нужна, Аркадий Петрович, а конкретное руководство.

– Я понимаю, товарищ генерал.

– А если понимаете, то постарайтесь, чтобы казусов наподобие сегодняшнего больше не было.

Обычно полковник Осокин выслушивал замечания комдива терпеливо, не возражая. Сейчас же, встревоженный неожиданными претензиями, он нервно заметил:

– Надо, чтобы начальник штаба был сдержаннее, товарищ генерал.

– А у меня с ним разговор уже был, – сказал Мельников. – Вам же, как начальнику ракетных войск и артиллерии, нужно больше вникать в то, что делает майор Жогин по линии рационализации.

– Так я в курсе, могу доложить. Есть уже достижение в подготовке расчетных данных. Теперь важно закрепить все это, выработать систему.

– Об этом я уже знаю, – остановил его Мельников. – Меня беспокоит другое: иной раз трудно отличить, чем занят Жогин – плановой учебой или рационализацией.

– Это верно, – согласился Осокин. – Но что делать, если хорошая идея приходит иногда в самый неподходящий момент? Она вроде летучей звезды на ночном небе: засветится вдруг и тут же погаснет. А ее ведь нужно успеть схватить, второй раз она может не появиться.

– Так что же вы предлагаете? Стоять в стороне и наблюдать, как майор Жогин ловит эту самую звезду, а начальник штаба – Жогина?

Осокин смутился, но тут же поборол смущение.

– Творческий замысел – дело очень тонкое, вы это знаете сами, товарищ генерал. Тут вмешательство со стороны начальства, мне кажется, не всегда уместно.

– А помощь?.. Если помощь человеку нужна? Об этом вы подумали?

– Думаю, товарищ генерал.

– Тогда потрудитесь дело поставить так, чтобы полевые занятия ракетчиков проходили без помех и происшествий. Вы не должны выпускать из своих рук ни боевой подготовки, ни рационализации. Понимаете?

– Стараюсь, товарищ генерал.

– Что значит «стараюсь»? – Мельников строго посмотрел на Осокина. – Нужно сделать так, чтобы никакой стихийности в действиях ракетчиков больше не было. Сейчас, перед учениями, это очень важно, Аркадий Петрович.

3

– Держите прямо в парк, – сказал Мельников водителю.

Городок ракетчиков слегка затуманивали вечерние сумерки. Дождь то затихал, то начинался заново. Колеса газика шуршали по широким лужам.

Комдив спешил застать расчеты за чисткой боевой техники. Он любил встречаться с людьми в рабочей обстановке. Здесь общаться было проще, чем в казарме. Рабочая одежда, увлеченность техникой создавали обстановку деловой непринужденности.

У ворот парка, едва машина остановилась, Мельникова встретил майор Жогин. В плотно застегнутом комбинезоне, с масляными пятнами на щеках и лбу, он проворно вытянулся, доложил, что расчеты заканчивают чистку боевой техники, что работы осталось не более как на пятнадцать-двадцать минут. Последние слова майор особо подчеркнул: дескать, у нас, товарищ генерал, как видите, все идет точно по плану, задержек нет.

Мельников одобрительно кивнул и направился к пусковым установкам. Возле них на приземистых длинных лафетах, покрытые брезентом, лежали могучие тела учебных ракет с грозно приподнятыми носами. Мельников минуту-другую постоял, молча оглядывая усталых, но сосредоточенно работающих людей, сочувственно спросил:

– Значит, дождик помыл вас сегодня основательно?

– А мы вроде грибов, товарищ генерал, от дождя только растем, – ответил за всех сидевший на самой верхотуре ефрейтор Машкин.

– Но этак можно и в корзину к грибнику угодить, – улыбнулся Мельников.

Сержант Ячменев шутливо сказал:

– Была такая опасность, товарищ генерал. Ничего, уцелели.

«Ага, значит, намек уловили, – подумал Мельников. – И главное, не жалуются. Выходит, вмешательство Жигарева не напугало их».

Он понаблюдал еще немного за работой ракетчиков, потом взял майора за рукав, отвел в сторону.

– Что же произошло у Сурчиных бугров, Григорий Павлович?

– Недоразумение, товарищ генерал, – грустно ответил Жогин.

– Недоразумение?

– Безусловно. Полковник Жигарев просто не разобрался в ситуации и проявил горячность. Мне неловко говорить об этом.

– Да нет, вы все же расскажите, – попросил комдив.

– Обидно, товарищ генерал. Мы ведь стартовую позицию уже заняли, приступили к подготовке расчетных данных. И вдруг такой налет… А впрочем, чего теперь жечь нервы попусту. Потерянного все равно не возвратишь. Хочется знать только, товарищ генерал, кого я слушать должен: своего непосредственного начальника полковника Осокина или полковника Жигарева?

– Ну это вы зря… Это несерьезная постановка вопроса, – сказал Мельников. – За боевую готовность ракетного подразделения все мы в ответе. И все мы хотим, чтобы ракетчики умели не только быстро и точно поражать цели, но и защищать пусковые установки от десантных групп противника. У вас же, Григорий Павлович, прямо замечу, с этим делом явный пробел. Даже выделенный сегодня для защиты подразделения мотострелковый взвод, по существу, бездействовал. И все это, кажется, не встревожило вас?

– Но полковник Жигарев возмутился не этим, товарищ генерал…

– Знаю, чем он возмутился, – сказал Мельников. – Но вы мне все же объясните, какой будет толк от вашего ускоренного метода подготовки ракеты к пуску, если противник в первом же бою без особого труда уничтожит все наши пусковые установки.

Не ожидавший такого оборота майор настороженно смотрел на комдива.

– Молчите? – спросил Мельников. – А я скажу, Григорий Павлович. Никакого толку от подобных усилий не будет. И вот еще что… – комдив пристально посмотрел на Жогина. – Давно хочу спросить: не слишком ли обособленно вы работаете над такой сложной проблемой, как подготовка ракеты к пуску? Тут, мне кажется, невпроворот дел всему научно-исследовательскому институту. Как вы сами считаете? Поймите, одного вашего старания мало. Ну чего вы можете добиться в одиночестве?

– Но я не одинок, – упрямо сказал майор. – У меня очень хорошая связь с институтом, товарищ генерал. Вчера получил письмо. Если не возражаете, могу показать.

– Посмотрю непременно.

Жогин вынул из кармана конверт со штампом НИИ и протянул комдиву.

Текст письма был отпечатан на пишущей машинке:

«Уважаемый Григорий Павлович! Ваша мысль о сокращении срока подготовки расчетных данных для пуска ракеты мне очень близка. Я тоже работаю в этой области, но пока ничего нового не нашел. Ваши замечания по прибору наведения заманчивы, но недостаточно обоснованы. А сказать откровеннее, не подкреплены техническими данными. Постарайтесь заново проверить свои выкладки на практических занятиях. Вы имеете такую возможность.

Ученый совет института будет ждать от Вас, Григорий Павлович, новых расчетных обоснований и предложений. Я лично очень рад, что служите Вы в той самой дивизии, где служил и я когда-то, и что командует этой дивизией тот самый человек, который помог на первых порах и мне в рационализаторском деле.

Консультант НИИ В. Зозуля».

– Постойте, постойте, какой это Зозуля? – не выпуская из рук письма, спросил Мельников. – Неужели тот самый рядовой Степного гарнизона? Помню, помню. Смотрите-ка, научный работник института. Молодец! А когда-то в самом деле над стрелковым приспособлением трудился. И здорово помог нам в огневой подготовке.

Мельников вспомнил, как спасал когда-то солдатские чертежи от наскоков старшины, которому показалось, что в этих самых чертежах таилось зло, подрывающее дисциплину и порядок в роте.

– Интересно! Зозуля, значит? Так вот его и пригласите в помощники. Пусть не только советы дает, но и сам лично включится в это дело. Так и напишите ему: комдив надеется, мол… И все ракетчики наши тоже надеются… Вы слышите, Григорий Павлович?

– Слышу, товарищ генерал, – ответил повеселевший Жогин. Он снова вытянулся, приставил к козырьку ладонь, торопливо спросил: – Разрешите закончить работу в парке? Время!

– Да, конечно, – разрешил Мельников.

Ракетчики, довольные, что трудный учебный день закончился, быстро высыпали на площадку, построились в две шеренги. Всем своим видом старались показать комдиву: нет, они не устали, они готовы хоть сию минуту снова вывести РПУ на боевые позиции и с еще большим тщанием повторить все заново. Память Мельникова выхватила на какое-то мгновение начало войны, тяжелые бои при выходе из вражеского кольца, когда измотанный вконец стрелковый взвод еле держался на ногах после длительного ночного боя. Но, стоило ему, тогда еще совсем молодому командиру, спросить: «Так что же будем делать, товарищи, отдыхать или с боем пробиваться дальше?» – все бойцы в один голос ответили: «Пробиваться!» Сейчас перед Мельниковым стояли сыновья тех солдат. Но он был уверен: окажись эти парни там, на тяжких дорогах сорок первого, было бы все так же, как с их отцами.

У Мельникова от этой мысли защемило в груди. Пристально вглядывался он в молодые лица, стараясь не выказать волнения.

– Я рад, товарищи ракетчики, что чувствуете вы себя уверенно, что трудности и неудачи учебного дня не смутили вас. А если и смутили – ненадолго. Настоящие солдаты такими и должны быть. А теперь хочу напомнить, чтобы не забывали вы главного в своем деле: ракеты при вас, а не вы при ракетах. Это очень важно, потому что вы без ракет – солдаты, а ракеты без вас – просто холодный металл.

Глава четвертая

1

Прошла неделя после того, как Авдеев прибыл в Степной гарнизон, а беспокойство и суматошность, связанные с переездом, все еще угнетали. Ему незадолго до этого назначения предложили должность начальника школы молодых прапорщиков. Авдеев пообещал подумать, но ему не хотелось расставаться с оперативно-командной работой в полевых войсках. А вот жена его, Марина, узнав, что школа находится в большом городе, стала настойчиво требовать: «Соглашайся немедленно. Неужели так и будем всю жизнь по медвежьим углам скитаться? Пора и к цивилизации приобщаться».

Марина была натурой поэтической. Еще в школе учителя литературы прочили ей заманчивое будущее. Учась на последнем курсе педагогического института, Марина опубликовала в областном издательстве в маленькой книжице с обещающим названием «Молодые голоса» подборку своих стихотворений. Там же был помещен ее портрет, о котором долго и с восхищением говорили подруги. Начинающую поэтессу похвалили в местной городской газете.

Тогда-то и познакомился с ней Авдеев, приехавший в Новосибирск, чтобы провести свой отпуск у родной тетушки, заведующей библиотекой института. Приглашенный на выпускной студенческий бал, он весь вечер танцевал с околдовавшей его девушкой в белом платье. А потом почти до рассвета гулял с ней по городу. Она шутливо спросила его, в какой это крепости он отсиживался, что до сих пор не похищен никакой доброй феей. Он ответил ей так же шутливо: «А вот, может, вы отважитесь?» И уже не шутя предложил руку и сердце. В конце его отпуска они наскоро справили нешумную свадьбу и вместе уехали в дальний гарнизон, в небольшую его холостяцкую комнату со старой казенной мебелью.

На работу в тот год Марина решила не устраиваться. Да и работы по душе как-то не подвертывалось: поблизости была одна школа, преподавателей в ней хватало. Марина задумала написать новый цикл стихотворений и уже придумала название: «Пути-дороги». Но стихи, как назло, получались вялые, со слабыми, неуклюжими рифмами. Да и мысли в них были не очень ясные. Свежие впечатления об армейской жизни смешивались с воспоминаниями о студенческой дружбе, о бурных литературных пятницах в институте.

Потом родился ребенок, и опять работа над стихами отодвинулась надолго. Лишь на четвертый год, когда сын был отправлен в Новосибирск к старикам, удалось наконец-то кое-что написать и представить в издательство. И тут произошло неожиданное: то же самое издательство, которое с охотой печатало когда-то стихи молодой поэтессы, теперь возвратило рукопись с грустной припиской: «Все очень несовершенно и далеко от нашей бурной жизни».

И тогда Марина впервые высказала мужу, что виноват во всем он.

Авдеев пытался отшучиваться, недоумевая, как это он мог стать «душителем» поэзии, если с детства ею увлекался. Чтобы убедить в этом жену, он тут же прочел ей наизусть почти всего «Евгения Онегина». Она поразилась его цепкой памяти. Однако «душителем» он остался и разлада с женой не избежал. Произошел он, как только кадровики, узнав о нежелании Авдеева стать начальником курсов прапорщиков, предложили ему должность командира мотострелкового полка, того самого, который он теперь принимал.

Марина, узнав о решении мужа, долго плакала. Он, как мог, утешал ее, говорил о неповторимости степных пейзажей, о чудесах степного миража, но этим только злил ее. Окончательно отчаявшись, она объявила: «Что ж, мы веревочкой не связаны, ты поедешь к новому месту службы, я – к родителям». Он не поверил ей сперва, думал, побушует немного и успокоится. Но Марина оказалась более решительной, чем он предполагал.

Авдеев, не теряя надежды удержать жену, то терпеливо призывал ее к благоразумию, то сурово упрекал, что она разрушает семью, по-мещански испугавшись первых трудностей. Охваченный гневом, он даже назвал ее бездумной, после чего она не разговаривала с ним до самого отъезда.

Уже на перроне, перед посадкой в поезд, Авдеев, переборов обиду, сказал ей чистосердечно: «Но ты помни, люблю я тебя по-прежнему. И буду ждать вместе с сыном». Она прижала к глазам платок и, словно боясь разрыдаться на людях, быстро вскочила в вагон. Авдеев долго стоял на платформе, растерянно глядя вслед уходящему поезду, не замечая, что шепчет одну фразу: «Нет, нет, это невозможно, никак невозможно».

Сегодня Авдеев отправил жене телеграмму: «Стоит чудесная осень. Может, она станет для тебя творческой. Приезжай скорей, здесь расцветет твой талант». Отправил и теперь, запрокинув кверху лицо, лежал на тахте в своей трехкомнатной квартире, смотревшей окнами на заросшую приречную пойму: он пытался представить, что сейчас делает Марина и о чем думает. Попробовал успокоить себя мыслью: «А может, и хорошо, что побывает она в родном городе. Там сын, друзья юности, преподаватели института. В конце концов, надо же когда-нибудь понять, что стихи – это труд, знания, опыт, наконец, призвание, а не просто забава…»

Губы его скривились в горестной усмешке. Теперь-то он понимал, что давно должен был сказать Марине: «Спустись на землю». Она могла сразу после института поступить на работу или хотя бы какой-нибудь литературный кружок организовать при полковом клубе. Но как-то нелепо все получилось тогда, от счастья они оба совершенно потеряли голову. Ну ей, молоденькой девочке с поэтическим запалом, было еще, может быть, простительно. А как он, двадцативосьмилетний офицер, как он-то мог оказаться в таком же положении?

«Значит, она права, черт побери, что обвиняет меня в своих неудачах, – разозлился на себя Авдеев и, соскочив с тахты, нервно заходил по комнате. – Да, да, права. И сегодня я снова сделал глупость, написав ей о таланте. Чепуха это. Игра в прятки. Ей нужно прикипеть к какому-нибудь делу, почувствовать себя занятой, необходимой людям. Ведь во всяком труде есть поэзия. Даже в нашем, армейском…»

Авдеев подумал, что надо послать жене новую телеграмму, серьезную, без кивков на ее поэтические увлечения. Но с минуты на минуту у крыльца должна была появиться машина и увезти его к высоте Чилижной, где он решил проверить полевую тактику одной из рот принимаемого полка.

Авдеев подошел к столу, на котором стояла фотография сына в простенькой рамке. Максимка смотрел широко открытыми материнскими глазами и как будто спрашивал с детским недоумением: «Ну зачем вы поссорились?»

Вспомнилась холодная ночь, блиндаж командного пункта, скупо освещенный походными батареями. Был самый разгар дивизионных учений, подразделения готовились к переправе через бурную, в весеннем разливе Суру. В тот момент кто-то из офицеров связи сунул ему в карман записку от Марины. Записка была коротенькой, в несколько слов. Жена сообщала, что родился сын и что все трудности, которых она боялась, уже позади. Никогда раньше Авдеев не испытывал таких чувств, как в те минуты. Все вокруг словно изменилось. Сырой и холодный блиндаж сделался уютным и милым, как давно обжитая квартира. И все, что он делал потом – принимал ли донесения, передавал ли приказания, переходил ли со своим штабом на новый командный пункт, – все это имело для него уже другой, новый смысл. Да и одолевшая его усталость внезапно куда-то исчезла.

Учения длились несколько дней, и все это время дума о сыне, еще неведомом, но уже близком, родном, не покидала Авдеева. Домой он возвращался переполненный радостью и мальчишеским нетерпением увидеть поскорее своего Максима…

Взволнованный воспоминаниями, Авдеев не услышал, как подкатил к дому газик. Очнулся он от голоса майора Крайнова:

– Я за вами, товарищ подполковник!

Выходя на крыльцо, Авдеев взглянул на часы. Машина подошла с опозданием на полчаса.

– Что-нибудь случилось? – спросил Авдеев.

– Нет, ничего. Просто как раз позвонил полковник Жигарев.

– Что его интересует?

– Сдача и прием полка.

– Торопит?

– Спрашивал, когда рога начнет действия. Настроением людей интересовался.

– И все?

Крайнов пожал плечами.

«Осторожничаешь… Не хочешь выдавать начальство, – с иронией подумал Авдеев. – Меня вы, конечно, проработали по всем статьям. Надо же, чтобы так вот, без вины, оказаться вдруг в немилости у начальства! Ну ничего, на этот счет есть хорошая поговорка: “Все перемелется, мука будет”». Спросил с грустной улыбкой:

– А люди, конечно, как и вы, товарищ майор, настроены к новому командиру настороженно? Верно?

– Видите ли, товарищ подполковник, недоверие, оно для всех неприятно: и для командного состава, и для солдат.

– В чем же вы усматриваете недоверие?

– А сами знаете, после инспекторской проверки не прошло и двух месяцев. И полк вроде недовольства у начальников не вызывал.

Авдеев, почувствовав бесполезность затеянного разговора, насупившись, умолк. Ему припомнились слова, сказанные еще кем-то в академии, что хорошо начинать службу в воинской части, которая не на лучшем счету у начальства. По крайней мере, все достижения, если сумеешь добиться их, потом будут твои. А в передовой, если даже сделаешь что-нибудь большее, все равно скажут: так это и до него было. Сознание, что он, Авдеев, попал в дивизию Мельникова, того самого Мельникова, чья книга открыла перед ним очень многое в нелегкой армейской жизни, налагало особую ответственность. Поэтому Авдеев и вникал во все с особым вниманием. Конечно, куда проще было бы пройти по казармам, техническим паркам, учебным полям и написать в приемочном акте: «Вооружение, боевая техника содержатся в надлежащем порядке, занятия с личным составом проводятся приближенно к боевой действительности, без упрощений». Но ему хотелось уже в ходе приема полка понять, что в нем хорошо, а где слабые звенья, и главное – сразу же определить свою роль и не свести ее лишь к стремлению удержать уже достигнутое. Вот почему Авдеев принимал полк по своему плану, очень тщательно, и не хотел его изменять.

Машина бежала с холма на холм, пенистые массивы перезревшего ковыля то поднимались, упираясь в него, то оседали, и тогда степь как бы распахивалась во всю свою ширь.

– Оригинальная местность, – восхищенно сказал Авдеев. – У меня такое впечатление, будто здесь было море и вдруг застыло при девятибалльном шторме.

– Это вы хорошо определили, товарищ подполковник, – согласился Крайнов. – Мне тоже иногда кажется, что сижу не в машине, а в трюме какого-то судна и вокруг не степь, а гребнистый океанский простор.

– А вы художник, майор! – заметил Авдеев.

– Да нет, – шутливо отмахнулся тот. – Художник из меня липовый. Просто люблю помечтать. Я тут как-то прикинул: если вдруг распрямить все здешние высоты, степь наша увеличилась бы в два с половиной раза.

Авдеев посмотрел на своего спутника, весело подмигнул:

– А это у вас уже явно жюль-верновское.

– Что вы! – Крайнов смутился. – Какой же из меня Жюль Верн? Книг я не пишу. Подсчитал так, для интереса. А вообще наша степь для тактической учебы – находка. Здесь что ни километр, то естественный опорный пункт.

– Значит, на распрямлении не настаиваете?

Оба рассмеялись.

– А своей долголетней службой в этих степных краях вы довольны? – поинтересовался Авдеев.

Крайнов помолчал секунду-другую, но ответил все тем же бодрым тоном:

– Было, знаете, всякое. Но с Сергеем Ивановичем, комдивом, служить интересно, «приколдовал» он меня. Я ведь уезжал в академию, но возвратился. Заместителем полка потом утвердили.

– Это неплохо, когда есть опора, – согласился Авдеев. – Тем более в лице самого комдива.

– А он для всех тут опора, – сдержанно заметил Крайнов. – Потому и дивизия на хорошем счету у начальства. Но не все это понимают, к сожалению. Был тут когда-то командир полка. Вот уж, доложу я вам, оригинал. Так, знаете, с прутиком и ходил по батальонам. Никого, кроме себя, не замечал, ни с кем не считался. Правда, было это давно, когда еще Мельников батальоном командовал. Но в памяти держится, товарищ подполковник.

– И что же произошло?

– Известно что, сломал человек шею. Теперь на пенсии.

«Ишь ты, какой прозрачный намек», – подумал Авдеев. А Крайнов бесцеремонно продолжал:

– Я не знаю, товарищ подполковник, ехали вы сюда с радостью или без радости, но медлительность с приемом полка мне неприятна. Я бы, знаете, послушал совета начальства и не придирался. Честно скажу: инспектора из округа куда лояльнее вас были.

Машина остановилась и свернула с дороги в кустарник.

– Куда теперь, товарищ подполковник? – спросил Крайнов. – Сразу на КП?

– Да, конечно, – кивнул Авдеев.

2

Оставив машину в придорожном ивняке возле укрытых маскировочными сетками тупоносых бронетранспортеров, Авдеев и Крайнов поднялись на взгорок к командному пункту. Старший лейтенант Суханов, высокий тощий блондин с большими голубыми глазами, оторвавшись от развернутой на глиняном бруствере карты, доложил, что рота, наступая на левом фланге, встретила прочно укрепленный опорный пункт противника и была вынуждена остановиться, чтобы занять более выгодную позицию и подготовиться к решительной атаке.

– Кто вас поддерживает? – спросил Авдеев.

– Взвод танков и две артбатареи.

– Хорошо, приступайте, – разрешил Авдеев.

На командный пункт один за другим прибыли командиры взводов и приданных подразделений. Суханов приказал роте стремительно овладеть опорным пунктом и, не останавливаясь, наступать в направлении хутора Зеленого, где к ночи должен сосредоточиться весь батальон.

Слушая, как он ставит боевую задачу, Авдеев приглядывался к местности. Впереди открывалось большое кочковатое поле с косматыми метелками ковыля, побуревшими шарами татарника и густым приземистым верболазом, перемешанным с диким шиповником и чилигой. А дальше поношенной тюбетейкой маячило полукружие высоты с траншеями, блиндажами и множеством разных других огневых точек, замаскированных в складках местности. Там по условиям тактической обстановки удерживал оборону усиленный мотострелковый взвод.

Перед ним на центральном направлении был расположен взвод лейтенанта Жарикова, молодого, еще малоопытного, недавно прибывшего из училища, но чрезвычайно энергичного и великолепного спортсмена. Два дня назад Авдеев видел, как лейтенант в спортивном городке показывал солдатам упражнения на качающемся буме. С карабином в руках он доходил до самого обреза бревна, уверенно, не теряя равновесия, поворачивался и шел обратно. Потом он дважды бросал учебную гранату в амбразуру дзота и оба раза не промахнулся.

Сейчас Жариков слушал командира, делал пометки на карте и все время порывался не то объяснить что-то, не то уточнить. И как только командир роты спросил, все ли ясно, Жариков вскинул голову.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.