Гроздана Олуич
Голоса на ветру

© Савельева Л. А., перевод на русский, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Теперь у сербской литературы есть свои «Сто лет одиночества».

Дина Катан Бен-Цион, критик

Роман «Голоса на ветру» – не что иное, как аутентичная сербская версия «Ста лет одиночества», книга, в которой судьбы героев переплетены не только во времени, но и в вечности, за гранью смерти, как в сказке или балладе.

Но при этом рассказанная в книге история настолько близка к реальности, что порой становится страшно.

Дина Катан Бен-Цион, критик

…и длились как дым во сне и в преходящем…

Ригведа, Индия

Чего еще искала душа моя, и я не нашел…

Книга Екклесиаста, гл. 7

На семнадцатом этаже нью-йоркского отеля, когда перед ним стремительно сменялись кадры, как это бывает перед наступлением глубокого сна или перед пробуждением, доктор Данило Арацки почувствовал, что в комнате он не один. Он протянул руку, чтобы зажечь лампу, но лампы не было. Не было и столика рядом с кроватью. Пустоту и полумрак нарушали только разноцветные отблески рекламы, освещавшие часть щеки и волосы прижавшейся к его плечу женщины. Что это за женщина и как она оказалась в его кровати? Ошалевший от долгого пути и короткого сна, Данило Арацки вздрогнул, почувствовав, что теплое женское тело шевельнулось и унизанная кольцами рука прикоснулась к его бедру.

«Прекрасно, – подумал он, – чужая комната, чужая женщина, здесь меня не найдут».

– Ты так думаешь? – из полумрака, в котором сгущались тени Арацки, донесся приглушенный голос его сестры Веты, сопровождавшийся покашливанием деда, доктора Луки Арацки – он всегда начинал кашлять, когда волновался, стараясь, чтобы Рыжик его не обнаружил. Рыжик, да, именно так он его называл, ероша рукой рыжую шевелюру мальчика. Из-под сомкнутых век Данило Арацки снова увидел себя, трех лет от роду, топающего босыми ножками за своим легендарным дедом, стараясь не наступить на посаженные его руками и недавно проросшие цветы, буйствовавшие теперь повсюду.

«Эх, как же давно это было! – воздохнул Данило Арацки: – А вот, однако же, они нашли меня и на другом конце света!»

– Но мы не могли тебя не найти! – чуть слышно процедил сквозь кашель Лука Арацки, и Данило вздрогнул.

Что он хочет этим сказать?

Между временем их смерти и этой ночью на Лексингтон-авеню прошла целая вечность, протянулось пол-Европы и черная вода Атлантики. «Могли бы хоть раз обойти меня стороной, – подумал он, – не зная, что пути мертвых еще более неисповедимы, чем пути Господни…»

Вниз по его позвоночнику скользнул ужас.

– Возвращайтесь в свои могилы и оставьте меня в покое… – прошептал он и вздрогнул, заметив, как от шевельнувшейся шторы отделилась тень его сестры Веты и спросила: неужели он мог забыть, что могил у них нет и никогда не было.

По темным волосам Веты стекали капельки воды, образуя в глубине комнаты поблескивающую лужицу. господи боже, до каких же пор будет литься с нее вода той реки, в которой она исчезла? До каких же пор все они будут преследовать его и напоминать, что им некуда возвращаться? А ведь действительно некуда…

Дело только в том, что он не может нести ответственность за всех Арацки всего мира!

– Ты уверен? – Голос, донесшийся из толпы теней, звучал глухо, еле слышно. – Ведь мы только благодаря тебе существуем…

– Вот уж нашли благодаря кому существовать! – Данило положил на голову подушку, и комнату накрыла тяжелая, слизистая тишина, через которую пробивались только шум из глубины улицы и звук воды, по-прежнему капающей с волос Веты. Если ему удастся достаточно долго делать вид, что он их не видит и не слышит, то голоса затихнут, тени растают. И на сей раз он бежал напрасно, надеясь, что на другом конце света его не найдут. «И тем не менее они его находили в метро, в зарослях камыша поблизости от Караново и Ясенка, на берегу моря, в каньонах улиц, на вершинах гор!» – отмечал неизвестный автор «Карановской летописи», приводя в качестве доказательства запутанную карту дорог Данило Арацки от Караново и Ясенка до Гамбурга, Белграда, Нью-Йорка, Хикори-Хилл.

Несколько важных остановок на этом пути создатель «Карановской летописи» пропустил. Может, по невнимательности, а может, из-за того, что считал не таким уж важным все, что не связано с Караново и некогда влиятельной семьей Арацки.

– Ерунда! – сказал себе Данило, пытаясь заснуть. Но и в эту последнюю ночь в Нью-Йорке сон бежал от него так же, как и в первую, когда за окном отеля «Атертон» падали и тупо ударялись об асфальт улицы человеческие тела. «Должно быть, мерещится?» – подумал он, но вскоре понял, что происходящее вовсе не было фрагментом его кошмара. Несколько следующих дней все нью-йоркские газеты писали о самоубийцах из «Атертона» – состарившихся бухгалтерах, медицинских сестрах, учительницах, дома которых были снесены под строительную площадку для новых зданий, чьи крыши теряются в облаках и где не место бывшим жильцам. Комнатенки с «удобствами на этаже» в «Атертоне» становились для них последним пристанищем до тех пор, пока хватало сбережений. А потом выход один – прыжок в окно.

Тогда, на Лексингтон-авеню, он этого не знал, но, следя за тенями, которые на мгновения застилали его окна, догадывался, что происходит что-то страшное, и прислушивался к голосам пьяных в глубине улицы, смотрел на освещенные окна соседних домов, жители которых ходят друг у друга над головами, едят, спариваются, ссорятся, гасят свет и исчезают в темноте.

Уже во второй приезд в Нью-Йорк его перестали интересовать их чудовищные жизни. Только «Атертон» с тупыми ударами человеческих тел об асфальт продолжал саднить как открытая рана. Правда, растерявшись от скорости, с которой судьбы Арацки мелькали в воспоминаниях, доказывая, что жизни предков, прицепившись к свои живым потомкам, не перестают повторяться и длятся, он еще не знал, что и ночь с незнакомой женщиной в кровати запомнится ему подобным же образом.

«Как и в чьих воспоминаниях будет продолжаться мое существование?» – спрашивал себя Данило, не отводя взгляда от непрерывной игры света на обнаженном плече женщины; ее лицо под рассыпавшимися прядями светлых волос рассмотреть не удалось. Ясно была видна только пульсировавшая синяя жилка на шее.

Молодая полная женщина плыла по каким-то известным только ей водам, во сне она громко дышала, а тени Арацки постепенно подтаивали в свете нью-йоркского неба, усыпанного мелкими погасшими звездами. Что это за женщина? И как она оказалась в его кровати? Данило положил руку на ее грудь и улыбнулся.

– Спокойной ночи и счастливого плавания, Данило Арацки! – прошептал он самому себе и погрузился в мягкое женское тело, удивляясь легкости ее согласия и силе своего желания.

Не просыпаясь, женщина приняла его в себя, продолжая храпеть.

– Прекрасно, моя королева! – Данило усмехнулся и перевел взгляд на здание на другой стороне улицы, пестрящее световыми сообщениями о том, где выгоднее всего ночевать, есть, лечиться, умирать, пользуясь услугами Royal Hospitals и Imperial Funerals!

«Фьюнералс?» [1]

Через несколько дней ему придется решать, остается ли он в Америке или уезжает на вечные времена. Если вечные времена существуют? Если все, что происходит, происходит не случайно: и любовь, и ненависть, и смерть, и жизнь? Если все это не одно лишь повторение того, что произошло с каким-то давним Арацки, который впал в сон в мрачных лесах Закарпатья, а пробудился любующимся на мощное течение какой-то реки? И здесь, на берегу этой реки, он, по семейной легенде, поставил дом, первый в Караново, даже не подозревая, что строит его на дне Паннонского моря, исчезнувшего в другом море, Черном, вместе со всеми ракушками, рыбами, русалками и всевозможными чудищами, сохранив только свое имя. Данило Арацки вдруг затрепетал, что это – то ли в нем снова просыпается мрак закарпатских лесов, то ли скитания – это вечный рок Арацки, которые никак не могут пустить корни там, где они смогли бы жить без войны, без необходимости становиться беженцами, без стремительного и насильственного ухода из жизни?

«А войны приходят, и конца им не видно!» – записал добросовестный автор «Карановской летописи», не указывая ни имен воюющих сторон, ни продолжительности столкновений и укрепляя Данилу в уверенности, что и в будущем добиться прочного мира невозможно, что война всегда будет где-то рядом, за дверью.

Этот Шепчущий из Божьего сна, как называл самого себя автор «Карановской летописи», кажется, не подозревал, не видел и не верил, что существует какой-то более счастливый мир.

* * *

Женщина у Данило за спиной отодвинулась и что-то пробормотала, кажется, на одном из балтийских языков. Он не смог разобрать, что именно, так же как и не смог вспомнить, была ли женщина уже в кровати, когда он, не зажигая света, положил голову на подушку, или же прокралась в комнату, когда он заснул. Белело ее брошенное на спинку стула платье, а тени Арацки то приближались, то исчезали, оставаясь реальными только в воспоминаниях Данило и на потрепанных страницах «Карановской летописи», обнаруженной в полумраке магазина антикварных книг в Тарту, недалеко от побережья Балтийского моря. Какой-то пожилой человек в знак благодарности за то, что в свое время доктор Лука Арацки спас ему жизнь, передал ее Данило и исчез. Знал ли он, что Луки Арацки давно нет в живых, осталось тайной, такой же как и имя этого человека, который искал в Тарту анатомический атлас, напечатанный сто пятьдесят шесть лет назад, а нашел «Карановскую летопись», посвященную главным образом семье Арацки, самой старой и влиятельной в Караново.

Так, после многолетних скитаний, «Карановская летопись» оказалась у Данило Арацки. Затем, через много лет, она попала в руки Дамьяна, сына Данило, в качестве части его «Дневника», в котором он, скользя вниз по родословному древу Арацки, пытался вернуть время, уверенный, что их судьбы не продолжаются из поколения в поколение, а повторяются, словно подтверждая чью-то жестокую шутку насчет того, что смысла в человеческой жизни ровно столько, сколько вносит в нее он сам, если тем временем не забудет, кто он такой.

* * *

И для того чтобы это постигнуть, вовсе не требуется, чтобы в дверь постучалась глубокая старость. Кто-то когда-то произнес эти слова, а он их запомнил и сохранил в своей памяти вместе с множеством других, столь же маловажных.

Прохладный день и водоворот березовых листьев в воздухе… Из какой же жизни пробралось к нему, не отводящему взгляда от рыжеволосой девушки, прижавшейся щекой к стволу дерева, это воспоминание о первых признаках осени? С кем она разговаривает, переходя от ствола к стволу среди построек с решетками на окнах, под мутным небом, где не видно ни одной живой души, по дорожке, петляющей среди бывших княжеских конюшен, превращенных теперь в корпуса психиатрической больницы на Губереваце? Нарушив правило, запрещающее разговаривать с больными в отсутствие врача или санитара, Данило Арацки, проходящий на Губереваце стажировку, подошел к рыжеволосой с вопросом, что случилось, кого она ищет и может ли он ей помочь. Ответ, что она ищет дерево, взявшее в рабство ее душу, в первый момент показался ему смешным, а потом страшным. Нет, не только душу, но и имя. Девушка с сочувственной улыбкой объяснила ему, что именно из-за этого блуждает здесь безымянной и незнакомой с самой собой. Из-за этого. Из-за этого. Так что, пока она не найдет свое имя, ей придется быть тем же, что и камешек на дорожке или снежинка, которую первый же луч солнца превратит в каплю воды или во что-то еще, менее важное, безымянное.

– Врачи и санитары наверняка знают твое имя… – пробормотал Арацки.

– Ты думаешь? – Рыжеволосая еще плотнее прижалась к дереву. – Если бы они знали, то не называли меня Миленой, а иногда Ружей! – Девушка замолкла и повернулась к нему спиной. Пусть он больше ни о чем не спрашивает, слова разлетаются от нее в стороны как испуганные птицы. Напрасно она заполняет страницы тетрадки в пестрой обложке записями о том, как что называется. Мир вокруг нее распадается быстрее, чем тает утренний туман. Напрасно врачи стараются выгравировать в ее сознании ее собственное имя, а ее имя действительно Ружа. Ружа Рашула, девочка без родителей, выросшая в детских домах, так же как и он, твердо решившая найти родителей и родственников, узнать, кто она, найти дерево, укравшее у нее душу. В то, что зовут ее Ружа Рашула, девушка не верила. Какое глупое имя, смеялась она. Отказывалась отвечать на вопросы врачей, отказывалась от еды, перестала умываться, спать, разговаривать с больными и санитарами.

– Тебя зовут Ружа! Ружа Рашула! – Данило Арацки изо всех сил пытался помочь своей первой пациентке, потрясенный скоростью, с которой девушка теряла самое себя. Ей всего двадцать три, ну, может быть, двадцать пять. Болезнь Альцгеймера в таком возрасте встречается редко, тем не менее Ружа Рашула очень быстро пришла в такое состояние, что не могла вспомнить ничего. Спрятанный в стволе какого-то дерева ключ мог бы освободить ее душу, но она не знала, где это дерево и где этот ключ. Ружа Рашула не ее имя, шептала она загадочно. Нет. Нет.

Неожиданно Ружа Рашула исчезла.

Решив, что не будет заниматься лечением сломанных рук и ног, Данило Арацки попытался узнать, что с ней произошло. Тщетно. Он видел ее еще только раз, гораздо позже, когда государство начало распадаться. Не означала ли ее сочувственная улыбка, что она узнала его? Он не мог определить этого и не был вполне уверен, что это именно Ружа Рашула, а не какая-то другая рыжеволосая девушка перешла улицу на красный свет и, не оглянувшись, исчезла в толпе незнакомых людей.

* * *

Уйти или вернуться? Запомнить или забыть? Если бы он мог выбирать, Данило Арацки и сам не был вполне уверен, что бы он выбрал.

* * *

Если бы Арацки забыли его и прервали с ним связь, над которой не властны ни время, ни пространство, то прекратились бы и эти визиты. Все, что он о них знал, основано на смутных воспоминаниях жителей Караново, которые превратили жизнь членов семьи Арацки в миф о красоте и проклятии. Однако «Карановская летопись» оставляет возможность не только красоте, но и некоему скрытому безумию. Ибо чем, как не безумием, объяснить абсолютно непонятный отказ Луки Арацки принять орден «За героизм» и звание полковника? Что, как не безумие, и его заявление, что все войны он считает проклятым делом и отказывается участвовать в них, или его утверждение, что после Балканских войн и Первой мировой все войны для него мертвы, ввиду чего он предает свою офицерскую форму огню.

На двадцать третьей странице «Летописи» создатель легенды об Арацки на мгновение сделал паузу, а затем, немного позже, поражаясь действиям Луки Арацки, записал, что ни он сам, ни Караново так и не поняли, почему тот отверг предложение служить в Генеральном штабе.

Ведь если бы не отказ, он, возможно, появился бы однажды и с генеральскими погонами, которым такое большое значение придавала его жена Петрана, по которой сохли и офицеры, и аристократы, и картежники, и богачи, и многие другие несчастные от Караново до Вены.

«Только глупец может отвергнуть такую честь!» – взорвалась красавица Петрана, а Лука Арацки с усмешкой пробормотал, что «ее муж как раз из таких глупцов!». Получить генеральский чин – это большое дело, но он изучал медицину не для того, чтобы убивать людей, а чтобы спасать их…

Чем он и занимался до тех пор, пока в Караново не вошел первый танк Второй мировой войны, а само Караново не украсилось кусками белой ткани в знак сдачи, до смерти напуганное рассказами о том, что гитлеровцы используют пленных в качестве сырья для изготовления мыла.

В этот момент кто-то швырнул ручную гранату в толпу детворы, сбежавшейся посмотреть на железное чудовище. Когда и как доктор Арацки сумел на лету поймать ее и броситься с ней под танк, в Караново бытовало несколько версий. Совпадали они только в одном – танк вместе с Лукой Арацки в тот же момент превратился в пылающий факел, так что семье даже нечего было похоронить, кроме нескольких обгоревших костей старого ратника, о чьих подвигах слагались легенды, которые, останься тот жив, он не стал бы ни принимать, ни опровергать.

В любой момент он был готов помочь и больным, и роженицам. Особенно роженицам. Не случайно автор «Карановской летописи» записал, что количества детей, появлению на свет которых поспособствовал доктор Лука Арацки, было достаточно, чтобы заселить ими небольшой город. Уничтожение эмбриона было для него более тяжким грехом, чем убийство.

– Каждый ребенок – это благословение Божье! – часто повторял он. – И в один прекрасный день каждый ребенок станет для кого-то радостью!

Что это за день и кому выпадет радость, а может быть, и мука, «Карановская летопись» не уточняла. Однако на шестьдесят восьмой странице имелась запись, что на похоронах «доктора и полковника Луки Арацки присутствовали все жители Караново, а его рыжеволосый внук Данило заявил, что доктор Арацки не умер, а улетел на небо и вернется назад цветком или птицей, потому что никто и ничто не исчезает навечно!».

«Нужно просто ждать!» – добавил Рыжик, что изумило всех, кто его слышал, и напугало всех, кто его любил.

* * *

Может быть, именно поэтому тень Луки Арацки отделилась от возбужденной толпы на семнадцатом этаже нью-йоркского отеля и прикоснулась к руке Рыжика:

– Я обещал вернуться, Данило! И вот, видишь, я вернулся… – Голос Луки Арацки затих, а по телу Данило пробежала дрожь, потому что он вспомнил пророчество, записанное в «Карановской летописи», говорившее о том, что «все лица мужского пола, принадлежащие к племени Арацки, перед смертью становятся прозрачными и слышат шорох крыльев ангела».

При взрыве горящего танка Лука, конечно, не слышал шороха крыльев ангела, правда, в «Карановской летописи» осталось записанным его утверждение, что «каждый человек приходит в мир с ангелом на левом и чертом на правом плече». Кто из них возьмет верх, решает случай или судьба.

Прекрасно! А что делать, если Данило, так же как в свое время и его мать Наталия, не верил ни в то, ни в другое.

* * *

Носил ли кто-нибудь из его предков ангела на одном, а черта на другом плече, Данило особо не интересовало, до тех пор пока он не наткнулся в «Карановской летописи» на родословное дерево Арацки, тщательно изображенное на бумаге несколько веков назад. Интересно зачем? Корни любого живого существа тянутся вглубь не на несколько веков, а на тысячелетия: от первой рыбы-лягушки, которая выползла на сушу, до первого предка человека, который поднялся на ноги и распрямился. А то, какой у кого будет цвет волос, глаз, кожи, записано в одной-единственной клетке, из которой, как из букв «Небесной книги» иеговистов, можно создать мышь, овцу или человека. И ангела тоже? А может, и чёрта?

В душной нью-йоркской ночи, рядом с женщиной, которая во сне бормотала что-то насчет двухсот долларов, Данило Арацки попытался по памяти, пользуясь сохранившимся групповым снимком, связанным с каким-то крещением, венчанием, а может, еще с чем-то, оживить родословное древо Арацки. Эта фотография, вместе еще с несколькими другими, обычно помогала ему вспомнить лица отца и матери, братьев и сестер, Петраны и деда Луки Арацки. Хотя его самого на этом семейном портрете не было. Может быть, он тогда еще не родился, а может быть, где-то спрятался, испугавшись голосов родственников, которые своими поцелуями вечно мусолили ему щеки.

– Око Господне повсюду! Всё видит и всё знает! – услышал он чей-то предостерегающий голос, как бывало каждый раз, когда он вспоминал этот семейный портрет, пожелтевший, с потрепанными от времени и переездов краями. И от побегов: из Караново, из детского дома в Ясенаке, из Белграда, Гамбурга, Нью-Йорка…

– Бессмысленных побегов! – голос Луки Арацки, потемневший от времени, еле слышный, заставил его подскочить в постели. – От себя не убежать!

– И от вас… – Данило Арацки почувствовал легкий ужас в кончиках пальцев, сопровождающийся сомнением, что Арацки сумели узнать его среди миллионов людей. Да он сам не мог опознать себя на семейных портретах, хотя прекрасно помнил, как неутомимо следовал за высоким и костлявым Лукой, склонявшимся над какими-то мелкими синими цветами, запах которых сопровождал его, куда бы он ни пошел. Про себя Данило называл их «цветами Луки Арацки», но не мог вспомнить, росли ли на могиле его деда рядом с розами и вербеной эти мелкие синие цветы с сильным запахом.

– Росли, не может быть, чтобы не росли! – ответил звонкий голос Веты. – Ты же сам ухаживал за ними вместе с дедом. Неужели забыл?

Данило казалось, что среди теней Арацки он действительно узнает длинную тень старого воина и себя, совсем маленького, топающего за ним и старающегося расслышать, что Лука Арацки говорит цветам. Если только все это он, не отдавая себе в том отчета, не придумал позже, когда в «Карановской летописи» прочитал, что его прославленный дед разговаривал с растениями, птицами и с какими-то крошечными светлыми созданиями, которые в ночи полнолуния выпрыгивали из опавших плодов грецкого ореха, пели, смеялись, а потом исчезали.

* * *

Пока вселенная шуршит Как зазвучавшая душа…

М. Б.

Окруженный похожими на миражи стеклянными башнями, в скрещивающихся снопах света, Данило Арацки вздрогнул. Комната реальна, и женщина, дышащая теплом в его шею, тоже реальна, хотя, ослепляемый вспышками рекламы, он не может рассмотреть ее лицо. Но зато на ее голом плече отражаются, сменяя друг друга, послания, написанные струями света с окружающих домов. Try Our Imperial Burgers, Ве Part of an Majestic Entertainment…[2] Дальше можно было не читать. Он и так знал, что все будет Royal, Imperial, Majestic[3], как будто эта великая страна, созданная благодаря смешению религиозных фанатиков, убийц и беженцев всех мастей и оттенков, тоскует по аристократическому блеску своих европейских предков и из-за этого по краям пустынь вырастают Royal Mental Hospitals и бордели, в которых свои услуги предлагают «аристократки» со звучными фамилиями, хотя и сами они, и посетители знают правду, но предпочитают ей сладкий обман.

Может быть, и его страна, которая стремительно распадается, тоже предпочитает сладкий обман? Данило чувствовал, что все его тело пробирает та самая дрожь, после которой из него ручьями польется пот, что заставило его жену Марту уже в первую неделю совместной жизни потребовать для себя отдельную кровать, а потом и отдельную комнату.

В «Дневнике» Данило Арацки, который много лет спустя попал в руки его сына Дамьяна, 27 сентября было обозначено как дата «первой ночи раздельных кроватей», за несколько лет до того, как Данило уехал в Германию, а потом в Америку, где на авеню, известной своими бездомными и самоубийцами, стал свидетелем ужасов «Атертона» и встретился с тенями своих предков, убежденных в том, что каждый его новый прожитый день продляет их пребывание на земле.

Вдруг Данило почувствовал стук крови в ушах, похожий на подземные толчки землетрясения, услышал в темноте подкрадывающиеся шаги и увидел, как над его кроватью склонились тени Арацки, потом разошлись в стороны, потом снова собрались.

– Опять вы здесь? – сказал он им сердито.

– Неужели ты ждал чего-то другого? – обиженно прозвучал в темноте глубокий мужской голос. Того, кому принадлежал этот голос, он не узнал. Сейчас в комнате было совсем темно, но через несколько мгновений поток света снова польется в окно, с новыми призывами, а может, и со старыми, неважно, ему не хотелось утруждать себя гаданием, и он прошипел:

– Убирайтесь! Это чужая комната, чужая женщина! Возвращайтесь туда, откуда пришли…

– Тебе же сказали, нам некуда возвращаться! – Легкая рука Веты опустилась ему на плечо, потом прошлась по его рыжим волосам с нежностью и страданием, так же как всегда, когда она хотела его утешить, повторяя, что волосы, скрывающие в себе пламя и золото, бывают только у ангелов и тех, кого охраняют феи.

– Не говори глупостей, Вета! – точно так же, как много раз в прошлом, одернула ее Наталия Арацки, страдавшая из-за того, что Рыжик так сильно отличается не только от всех других детей в Караново, но и от собственных братьев и сестер.

А Вета именно за это его и любила, и даже в смерти ей удалось сохранить нежность к Рыжику, как, вслед за дедом, называли его и остальные члены семьи, в глубине души побаивавшиеся, что, может быть, огненный цвет его волос вовсе не что-то случайное и хорошее, так же как и кометы, вспарывающие небо над Караново и предвещающие войны и пожары. Хотя на Балканах их можно и не предвещать. Здесь они приходят постоянно.

Звук капель, падающих с волос сестры, становился все сильнее. Да сколько ж можно, как долго с нее будет капать, как долго она будет оставлять влажный след повсюду, где появится! Данило Арацки задрожал и вытянулся в кровати.

Капли с волос Веты падали на него как свинцовый дождь, как кусочки льда, под которым она исчезла в третий год войны.

Под скрещением разноцветных отблесков нью-йоркского света Данило почувствовал, как ладонь Веты снова касается его щеки. Когда она ее уберет, по щеке потечет струйка то ли воды, то ли пота, то ли чего-то еще.

* * *

Потом картинка сменилась…

Прыгая вокруг деда Луки, Рыжик слышал, как тот предостерегает ясноглазую внучку Вету, чтобы та не то что в темное время, но даже в сумерки не выходила из дома, на что она насмешливо хихикала.

– Око Господне все видит! – повторял он.

– Прямо всё-всё? – спрашивала девочка недоверчиво. Не может быть, чтобы ее прославленный дедушка верил в такое. Даже она, в свои четырнадцать лет, уже замечала сомнительность этого утверждения. Это око, которое всё видит, всё знает, должно бы было знать и об отцовских картежных долгах, и о женщинах, из-за которых ее мать Наталия украдкой проливает слезы! А получается, что не знает! И не видит!

Спокойно и неторопливо дед объяснил, что не ее это дело – раздумывать о глупостях взрослых. Война вот-вот постучится в их двери, вот над чем стоит задуматься! Поглаживая Вету по щеке, старик озабоченно покачивал головой. «Красивая и несчастная! Вот какой будет моя внученька!» Боль как ножом пресекала его дыхание.

Он не мог определить, из-за кого больше тревожится: то ли это сын Стеван, красавец и картежник, то ли бесстрашная и несчастная сноха Наталия, то ли внуки Петр, Вета и Данило. Всех их он любит, всех жалеет. Всех одинаково! Он понимает, что в их жизни не сможет изменить ничего: через год-другой Петру сунут в руки винтовку и пошлют убивать или быть убитым. А Вета? Вета так же, как и красавица Петрана, станет проклятием и опасностью для самой себя. «Хорошо, что Данило маленький, он ничего не запомнит!» – шептал Лука Арацки себе под нос те же слова, которые скажет вслух и громко Наталия, когда он исчезнет в огне и дыму.

Чувствительная и упрямая, стоящая на пороге молодости, Вета почувствовала, что старик бросился под танк, чтобы спасти не только детей, но и честь своего сына Стевана, капитана запаса, который перед вступлением в Караново первых частей оккупантов обучал военному делу наспех собранную роту безбородых юнцов, передав свои полномочия старшего судьи города заместителю, честолюбивому и суровому старцу, которому в жизни удалось избежать участия во всех войнах.

– Немцы войдут в Караново только через мой труп! – твердил Стеван, а потом первым, не сделав ни одного выстрела, позволил взять в плен всю свою роту и сдался сам, после чего всех их в вагонах для скота отправили в концентрационный лагерь куда-то на север.

* * *

– Хорошо, что ты маленький и ничего не запомнишь! – сказала Наталия, когда радио сообщило, что германская бомбардировка сровняла Белград с землей и что в страну пришла Вторая мировая война. Но Данило как раз запомнил и смерть дедушки, и дрожь материнской руки в своих волосах, и блеснувшее в зеркале отражение собственного лица и решил, что виной всему произошедшему цвет его волос. А если нет, то почему все спрашивают, откуда у него такие волосы? Ни в семье Арацки, ни во всем Караново рыжих не было. Поэтому отец сдался как последний трус, поэтому дедушка взлетел в небо, а Петр и Вета пристыженно опускали головы, когда женщины в черном, пришедшие на поминки, шептали:

– Волосы этого мальчика предвещают пожары, вот увидите!

На стенах комнаты, освещенной одними свечами, колебались их увеличенные тени, похожие на крылья черных птиц, а Данило, покрывшись мурашками, ждал, когда же послышится шелест крыльев ангелов. Но шелеста не было, а из-за того, что Наталия не позволила детям смотреть на открытый гроб, Данило и Вета как истину приняли историю про то, что их легендарный дедушка не умер, а просто скрылся в безопасное место на то время, пока не кончится война. Старший и более осторожный Петр уверял их, что возвращение невозможно: из мира, где среди корней травы живут землеройки, Лука Арацки не вернется. О каком безопасном месте говорила Наталия, спрашивал себя Рыжик, а из темноты нью-йоркской ночи Лука Арацки отвечал ему, что во время войны безопасных мест нет.

– Вытащи Дамьяна из балканского ада, Данило. Любая война – это ад! – Голос Луки Арацки угас, но то, что он сказал и за что заплатил жизнью, имеет такой вес, что этому можно поверить. Напряженный настолько, что, как ему казалось, вот-вот взорвется, Данило всматривался в темноту, пытаясь разглядеть среди теней Вету. Безуспешно.

– Мир мертвых и мир живых не пересекаются, сестричка! – прошептал он. И спустя несколько мгновений добавил: – А может, это и не так…

Полковник и врач Лука Арацки выжил и в двух Балканских войнах, и в аду Первой мировой, когда больше всего жизней унесли не пули, а голод, холод и сыпной тиф. Незадолго до конца войны он, попав в плен, в России, лечил тех, кто его захватил, в надежде, что войны больше не будет. А потом начались столкновения «белых» и «красных». Та Гражданская война, в которой убивали друг друга братья и соседи, осталась в его памяти как что-то самое ужасное, с чем может столкнуться человек. Благодаря любви и легковерию одной русской женщины ему удалось бежать, молясь Богу и дьяволу, чтобы его сын не испытал ничего похожего. Что касается его самого, то для него все войны окончены…

Но получилось иначе. На Балканах начались новые войны, еще более страшные. Не случайно Лука Арацки оказался на семнадцатом этаже нью-йоркского отеля. И Данило Арацки не случайно онемел от ужаса. Оставшись всецело под влиянием своей честолюбивой матери, наивный и инфантильный, Дамьян может стать легкой добычей. Лука Арацки предчувствовал, что Марта может подтолкнуть единственного сына Данило пойти воевать. И предостерегал его. Во время Второй мировой войны вся ее родня с первого дня была в партизанах, после войны они превратились в фанатичных партийных аскетов, готовых устранить всех «врагов народа, и внешних, и внутренних». А таких сейчас становится все больше.

– И в конце концов, война для мужчины – это всегда возможность прославиться, – говорила Марта.

– И погибнуть! – отвечал Данило.

В темноте, нарушаемой лишь вспышками рекламы, Данило казалось, что он видит презрительное выражение на лице своей жены, которое годами возникает перед ним, не давая покоя. Среди теней Арацки ее нет. Она жива, но если бы это было и не так, она все равно не подошла бы к нему на расстояние даже ста километров. С Арацки всё наоборот: они стараются подобраться как можно ближе. «Ибо души предков не перестают кружить вокруг своих живых потомков в надежде через них почувствовать солнечное тепло и прикосновение человеческой кожи…»

* * *

Где-то здесь записи Данило Арацки прервала мучительная пауза, а через несколько месяцев он продолжил их одной-единственной фразой, которая, к изумлению Дамьяна, не имела отношения ни к Арацки, ни к его матери и звучала так: «Жил он долго и превратился в человека с собачьей душой…»

Кто? Кто-то из Мартиных? Главный врач клиники Рашета? Следователь с Голого острова? Даже через много лет ему не удалось разгадать тайну Человека с Собачьей Душой, и он бросил попытки, взволнованный предсказанием Симки Галичанки, что «после войн рыбы будут плавать по улицам Караново, но ни ее, ни Веты, ни многих других больше не будет, и из всех Арацки останется только трое мужчин».

Опершись на локоть, Данило пытался взглядом поймать тень Луки Арацки, однако вместо славного старца видел широко раскрытые глаза Веты и слышал звук капель с ее волос, которые жители Караново помнили и тогда, когда всё другое уже было забыто: страшная, ледяная зима третьего года войны, и голод, и страх, и Вета, в ужасе бегущая к реке, в которой она в свои шестнадцать лет исчезла навечно.

* * *

О том, последнем, дне жизни Веты рассказывали разное. Вот только ни один из этих рассказов нельзя было считать вполне достоверным и ни одному из свидетелей нельзя было вполне верить. Потому что кто-то утверждал, что в мутные зимние сумерки за красавицей из семьи Арацки бежал солдат Ганс Мюллер, шаги которого постоянно звучали перед домом Арацки: семь вперед, семь назад, и снова… а кто-то был убежден, что речь шла о более высоком чине, который попытался Вету изнасиловать, а может быть, даже и изнасиловал, точно сказать никто не мог. Но все запомнили ее развевающиеся волосы и грохот сапог, который вызывал у Веты панический страх. После нее на берегу остался только школьный портфель и крик птицы в небе, разбухшем от крупных хлопьев первого снега.

Через несколько дней шаги Ганса Мюллера перестали раздаваться на площади перед домом семьи Арацки и муниципалитетом, а автор «Карановской летописи» записал, что «солдат, который стал причиной смерти Веты, самой красивой девушки Караново, исчез подо льдом в той же самой полынье, что и она».

То ли его убили, то ли он сам свел счеты с жизнью – об этом оставалось только гадать.

В отместку немцы расстреляли пятьдесят наобум схваченных заложников.

Среди них и Симку Галичанку, Ветину бабушку со стороны матери.

Продолжал валить крупный влажный снег, и жителям Караново казалось, что за его пеленой все еще развеваются на бегу распущенные волосы Веты и ветер перелистывает рассыпавшиеся учебники на том месте, где она споткнулась и упала, а потом провалилась под лед.

Неизвестный автор «Карановской летописи», который называет себя Шепчущим из Божьего сна, еще раз вернулся к так и не объясненной смерти Веты, уверенный, как и Наталия Арацки, что «красота в семье Арацки равнозначна проклятию, а может быть, и безумию!».

Караново помнило эти слова Наталии, хотя осталось непонятным, относятся ли они только к Вете или и к свекрови Наталии – Петране, перед русалочьим лицом которой замирали на месте и люди, и звери. А может быть, и к Стевану, за которого светловолосая Наталия вышла замуж, несмотря на предупреждение своей матери, Симки Галичанки, что любая женщина будет Стевану желаннее собственной жены. Так оно и получилось.

– Если эта родит тебе ребенка крупнее картофелины, то я поверю, что кошки могут рождаться крылатыми! – не смогла сдержаться красавица Петрана, не понимая, что нашел ее красавец-сын в этой пигалице без отца, без дома, без корней.

– Это еще неизвестно! – Стеван беспечно махнул рукой.

– Иногда как раз известно! – красавица Петрана громко рассмеялась. – Мышь может плодить только мышей!

– Спроси у отца! – Стеван всегда перекладывал заботы на других. – Он врач, и он больше тебя и меня знает о рождении и смерти.

Но ни Петрана не спросила, ни Лука никогда ничего не сказал на эту тему, понимая, что тот, кто становится между снохой и свекровью, оказывается на острие ножа.

А когда Наталия начала рожать крупных и здоровых детей, Петрана не могла не заметить победной улыбки на лице снохи и затаенной нежности своего мужа к ней и ее детям, особенно к Вете, которая из худенькой девчонки очень скоро превратилась в красавицу, вылитую Петрану, какой она была во времена их первой встречи в Вене, где он учился на медицинском, а она, приехав погостить к своей родственнице, взбудоражила воображение жителей имперской столицы.

В те дни Петрана раз и навсегда покорила его своими глазами, которые сводили с ума мужчин Вены.

Эти глаза он увидел снова, когда родилась Вета, но они смотрели с нежностью и состраданием, они выражали готовность жертвовать и любить, а за красавицей Петраной не числилось даже таких попыток.

* * *

В редеющей темноте нью-йоркской ночи Данило показалось, что за последние несколько часов он прошел все те пути, по которым веками с гордостью ступали Арацки, уверенные, что где-то в конце их ждет покой.

Но покоя не было – ни в них самих, ни вокруг.

Рыжик рыдал дни и ночи напролет, искал Вету, но не находил ее даже во сне, он страстно мечтал о прикосновении ее руки, о нежности ее голоса, которым она звала его обедать или спать.

– Рыжик! Рыжик, иди сюда! – Годами он продолжал слышать ее голос, но ее самой не было, не было до тех пор, пока ему не начали являться Арацки.

На этот раз Вета должна была быть где-то поблизости, потому что сквозь вой сирен пожарных машин и голоса пьяниц пробивались звуки капающей с ее волос воды. «Неужели возможно, что волосы у нее до сих пор мокрые, – пронеслось у него в голове, – что в толпе теней она все еще стоит и ждет, что я скажу ей, куда им идти?»

У них действительно нет могил, в которые они могли бы вернуться! Но ведь не он выдумал войну, в которой Лука Арацки улетел на небо, Вета исчезла в воде, Стеван кончил жизнь висящим на иве возле той же самой реки, в которой его дочь начала свое вечное путешествие по подземным и надземным водам этого света. Разве это его вина?

Одуревший от духоты нью-йоркского неба, шумного дыхания спящей незнакомой женщины и вспышек световых потоков в вышине, доктор Арацки стал молить и Бога, и дьявола, чтобы тени Арацки обрели покой, а он сам смог заснуть.

Но сон все равно не шел.

Слышался шум города в глубине, шорох копошащихся в углу комнаты теней и звук воды, капающей с волос Веты.

* * *

…и длились как дым во сне и в преходящем…

Ригведа, Индия

Навсегда исчезнувшая подо льдом Вета в воспоминаниях Данилы и в записях «Карановской летописи» каким-то удивительным образом соединилась с отцом, навечно осужденным бороться с ветрами, жарой и снегами, с Лукой Арацки, взлетевшим в небо вместе с танком и танкистом, с матерью Наталией, погребенной в братской могиле, если верить рассказам о ее кончине.

Данило Арацки затрясся так, словно все его тело, от пальцев ног до темени, пронзил ужас. Что нужно мертвому Арацки? А Богу? А судьбе? Вся его родня принесена в жертву воде, огню, воздуху, земле. Что еще предстоит?

– Новые войны! – донесся откуда-то издалека голос Симки Галичанки.

Где – Симка Галичанка не сказала, но Караново знало, что предсказание сбудется. Наделенная даром отыскивать целебные травы, толковать сны и предсказывать будущее, Симка Галичанка никогда не ошибалась в своих пророчествах и поэтому вызывала у жителей Караново восхищение, смешанное со страхом и удивлением.

Одна только Петрана не пугалась и не восхищалась, хотя и признавала Симкину способность заколдовывать рыб в воде и птиц в воздухе. Ведь в противном случае неужели бы Стеван Арацки женился на Наталии, чья мать Симка Галичанка явилась ниоткуда, без мужа, без отца, без брата, с одной только дочкой, светловолосой девочкой, которая очень редко открывала рот, чтобы что-то сказать, но слова ее все помнили, так же как помнили и ее глаза цвета ирисов, то темно-синие, то фиолетовые, в зависимости от часа дня и места, где она находилась…

В снопе света Данило Арацки неожиданно ясно увидел лицо Симки Галичанки, оно появилось лишь на мгновение, но вызвало у него прилив страха. А ведь до этого она не появлялась. Что ей нужно?

Данило почувствовал, как по всему его телу заструился холод, и причиной этого было появление бабушки, от которой Наталия унаследовала дар исцелять больных, боязнь огня и глаза цвета ирисов.

– Это хорошо, что ты подумал, что ей что-то нужно! – Данило услышал чей-то пробившийся к нему тихий голос, но тот, кто произнес это, тут же исчез. Он вспомнил: «вас останется трое», она давно это сказала. Кого она имела в виду?

Из всех Арацки здесь только он и Дамьян. Может быть, третий – это Петр? В возможность смерти Петра Данило не верил, хотя последние слухи о нем пришли с каменистого острова в Адриатике, где умереть считалось большой удачей. Данило с того момента, как он сбежал из детского дома для сирот, чьи родители погибли на войне, сопровождали одни только покойники, а Петр так и не был найден ни живым, ни мертвым. Кто же эти трое? Второй мужчина, может быть, и Петр, третий – Дамьян, но вопрос остается. Когда пройдут войны, которые предсказывала Симка Галичанка, возможно, и его уже не будет на свете, и неизвестно, окажется ли среди выживших Дамьян. Да и действительно ли Дамьян его сын? В минуты ярости Марта не раз кричала, что Дамьян не его сын и что ее отец никак не связан с судьбой Петра Арацки. Вся ее родня умела безошибочно выбирать правильную сторону, беспощадную к предателям. И если бы Петр не был предателем, он не оказался бы на Голом острове[4]. Зачем ему было нужно встречаться с оголтелым врагом народа перед тем, как тот попал на Голый остров? О чем им было разговаривать? Если бы они не участвовали в заговоре, чего им было встречаться?

– Это лучше всех известно твоему отцу, Марта! – прорвалась из Данило тайна, которую он долго хранил, он знал, кто ее отец и какое чудовище в нем прячется. – Он был следователем на Голом острове, он приказывал заключенным перетаскивать с одного места на другое и обратно тяжелые камни, которые бы и лошадь с трудом сдвинула. И они таскали, пока не упадут замертво, а на месте, где кто-то испускал дух, могилу не копали. Не проронив ни слова, просто заваливали мертвое тело камнями и оставляли без прощания, без имени, без слез.

«Отмучился! Освободился», – шептал иногда кто-нибудь, и в этом «освобождении» каждый из них видел искру собственной надежды – смерть здесь действительно была единственным выходом. И безболезненным. Люди здесь один за другим молча умирали, без следствия, без суда, без приговора. Был ли при этом Петр случайной, «побочной» жертвой, отец Марты никогда не говорил. Но он не поверил объяснению Петра, что вечером, накануне ареста соседа, он зашел к нему, чтобы забрать к себе его собаку, пока тот будет отсутствовать.

– В такое может поверить только глупец, а мой отец к их числу не относится! – В голосе Марты Данило расслышал ненависть, которой он не мог ничего противопоставить, не знал, как на нее отреагировать, ему было совершенно ясно, что Петр любил собак, что ему было жаль соседа, у которого вся семья погибла во время войны. Да и, кроме того, сосед сказал ему, что уезжает всего на несколько дней…

– Значит, все-таки Петр был глупцом! – Марта презрительно рассмеялась, и он почувствовал, что от их брака ждать ему больше нечего. Она больше не была застенчивой девушкой, чья улыбка с первого момента, как они увиделись, околдовала его. – Кто на Голом острове остается на несколько дней? Он что, остался там на несколько дней? Собака? Чепуха, какая собака?

Данило этого не знал, так же как он никогда не узнал, встретился ли Петр там, куда его отправили, с соседом, просьба которого позаботиться несколько дней о собаке определила его судьбу. Марта ему об этом никогда ничего не говорила. Для нее самой, для ее отца Петр был чем-то, о чем молчат как о постыдной болезни, которая угрожает и их собственным жизням.

– Пора тебе уже перестать задавать вопросы! Петр давно лежит в земле, он и сам превратился в землю или в несколько косточек, обглоданных рыбами… – прошипела Марта после того, как Данило случайно упомянул о том, как одна мать тридцать лет держала в окне горящую свечу, чтобы ее пропавший сын, возвращаясь домой, если он когда-то вернется, видел и знал, что его ждут, что он не забыт. – Петр забыт. Все, кто лежит под камнями Голого острова, забыты. Никто их больше не ждет. Никто не держит в окне горящую свечу… – В голосе Марты прозвучала какая-то угроза, что-то мстительное, нехорошее…

Данило опустил голову.

Он смертельно устал от ожидания, от упреков Марты, от подозрения и ненависти своего начальника Рашеты, от самого себя, от больных, помочь которым он чаще всего не мог…

«А годы шли…»

Ни в архивах, ни в списках Красного Креста имени Петра не было ни среди живых, ни среди мертвых. Вернувшиеся с Голого острова, немногочисленные и полумертвые от страха, молчали.

Возможно, именно так, молча, исчез с этого света и Петр. Тихий, неслышный, каким всегда его знали, он никогда больше не дал о себе знать, но никогда и не возник среди теней Арацки, которые начали преследовать Данило уже с первого его побега из детского дома в Ясенаке, а затем из Белграда, Гамбурга, Нью-Йорка в пыльные городишки американского Среднего Запада и обратно. Петра нигде не было. Данило перестал было его искать, но однажды случайно Милутин, болтливый тип из Караново, обронил, что как-то раз в одной немецкой пивной, смертельно пьяным, он встретил какого-то Арацки, но не запомнил ни его лица, ни имени. Арацки – фамилия редкая. Тот человек был высоким, светловолосым и тоже пьяным.

Петр был высоким и светловолосым.

– У него были обе ноги? – Данило чувствовал, что каждая мышца его тела подрагивает. – Говори!

Милутин повторил, что не помнит. Он был пьян, а тот, другой, тоже был пьян и сидел на месте как приклеенный. Если бы он встал, то было бы видно, две у него ноги или двадцать две. Почему Данило задает этот вопрос?

– Нипочему! Если бы у него была одна нога, я знал бы, что это Петр. А так просто еще один ложный след. А вдруг нет?

Из сумки, которая всегда была при нем, Данило Арацки достал альбом семейных фотографий, с которым он никогда не расставался, так же как и с коллекцией редких почтовых марок. Эти марки десятилетиями собирал Лука Арацки, даже не зная, что некоторые из них стали редчайшими в мире и невероятно дорогими.

– Кого-нибудь узнаёшь? – Он сунул под нос Милутину несколько последних групповых семейных снимков, но тот только покачал головой. Нет, среди них нет того, кого он встретил в Германии…

Следя за взглядом Милутина, Данило Арацки внимательно рассматривал лица с семейного портрета в тайной надежде хоть кого-нибудь узнать и присоединить к своему родословному древу, ветви и веточки которого он в муках пытался оживить в себе.

«Вот ты даже не помнишь больше их лиц», – укорил он самого себя, стараясь вызвать в памяти лица предков, которые он или забыл, или никогда не знал. Может быть, он был слишком маленьким в те времена, когда делались эти снимки? А может быть, даже еще не родился, может, имена предков и других родственников знакомы ему только по «Карановской летописи» и чужим воспоминаниям? Все-таки еще не пришло время забвения. Он же не Ружа Рашула, с ужасом вспомнил он девушку, которая в стволах деревьев искала свою душу и забывала названия самых обычных предметов.

Нет, он не может позволить себе стать таким, как Ружа Рашула! Он напрягался из последних сил, чтобы вспомнить лица с семейного портрета, который после распада своего брака и отъезда из Белграда рассматривал чаще всего, отдавая себе отчет в том, что у того, кто забыл свое прошлое, нет будущего.

Фотография была сделана, скорее всего, перед войной. В теплом воздухе ранней осени или весны, в саду, наполненном мелкими синими цветами, которые Лука Арацки сажал повсюду, где удавалось, серьезные, одетые в легкую летнюю одежду, обратив лица к вечности, стоят Арацки.

Глава семьи, доктор Лука Арацки, воин, который ненавидел войны больше, чем чуму, в центре, за чьим-то пустым садовым креслом, вероятно Петраны. Справа от него Стеван в полном расцвете мужской красоты, и Наталия, чуть-чуть крупнее ребенка, которого она держит на руках. С испугом и любопытством из-за ее спины выглядывают Петр и Вета, а вокруг них толпа мужчин и женщин, у ног которых сидят на корточках три девочки и один мальчик в матроске. Петраны на снимке нет, она и в Караново бывала нечасто. Ее Рыжик помнил только благодаря портрету венского живописца, с которого укоризненно смотрели глаза, от блеска которых перехватывало дыхание. Как ни старался Данило, он не мог вспомнить, называл ли он ее когда-нибудь бабушкой. Может быть, потому, что даже в самой глубокой старости она выглядела моложе и красивее, чем любая женщина в Караново.

Никто не знал намерений этой женщины, как вуалью окутанной тайной. Еще труднее было предугадать, куда унесет ее случайный порыв ветра, чтобы она встретилась с любовью, с которой еще никогда не встречалась, увидела города, в которых не бывала, узнала людей и края, которые позже возненавидит и постарается забыть. И забудет!

Что за дети сидят на корточках у юбок своих матерей, Данило не знал, так же как не знал он, сколько лет ему было, когда Наталия держала его на руках, крепко прижимая к себе, и уж тем более ничего не мог сказать насчет того, сколько Арацки стояло перед фотокамерой на фоне их огромного дома. А может, огромным он казался только ему, совсем маленькому. Этого дома больше нет, нет и толпы родственников с семейного портрета. Изящный, высокий дом Арацки существует только на этой фотографии и в воспоминаниях Данило. Потому что дома`, так же как и люди, продолжают жить в памяти тех, кто когда-то их знал.

А что, если эта память угасает и тот, кто их знал, становится кем-то не помнящим самого себя, постепенно исчезает, превращается в Ружу Рашулу? Рассыпавшуюся. Потерянную Ружу Рашулу.

* * *

По его позвоночнику потек пот. Он знал, что, когда встанет, после него останется лужица пота, а фрагменты его жизни будут и дальше сменять друг друга под чехарду цветных вспышек рекламы на небе без звезд и луны.

Всегда есть какой-нибудь выход, начал он утешать самого себя. В рай ли, в ад ли, безразлично. Рай обещает память, ад – тонкую пелену забвения. В полумраке нью-йоркской ночи он подумал, что бывают моменты, когда он, пожалуй, выбрал бы второе.

Прибывшие прямо из ада и разбросанные по миру от Амстердама до Аляски и Австралии, его соотечественники склоняются к забвению. И забывают, с печалью и стыдом соглашаясь превратиться в цифры, быть вырванными с корнем, отброшенными, не осознавая, что тем самым они открывают новый этап исчезновений, лжи, фальсификаций в самой страшной из всех войн, потому что она, эта война, вспыхнула из-за неразрешенных споров, из-за покойников, почти полвека не похороненных, из-за человеческой глупости и ненависти.

Кто может быть уверен, что Дамьян в ближайшее время не окажется на каком-нибудь фронте? По возрасту он еще не дорос до солдата, и никто не будет силой навязывать ему винтовку, но он может пойти добровольцем. У Марты и родители, и дядья со стороны матери и отца – все воевали с красной звездой на лбу, все вышли из войны победителями и защитниками своей победы. Мстителями. Что если Дамьян прислушается к воинственным призывам Марты? Поверит в справедливость войн, которые как нарывы выскакивают на теле родины? Пойдет воевать и погибнет?

* * *

«Запомнить и уйти из мира, который не твой, а чужой!» – было написано на шестьдесят девятой странице «Карановской летописи».

«Куда уйти и какой мир твой?» – приписал кто-то со стороны.

Кто?

По почерку Данило не мог узнать, кто это написал, да в тот момент это было не важно. Что, если Дамьян действительно пойдет воевать? Или отвергнет оружие и вызовет общее презрение к себе так же, как это сделал Лука Арацки, вернувшись с Первой мировой войны и отказавшись от ордена «За храбрость» и чина полковника, да еще и заявив что войны – это проклятие, в котором он не желает участвовать. Ибо независимо от того, где и почему идет война, любая война – проклятие и преступление, на которое Бог смотрит и молчит.

Напрасно красавица Петрана ломала руки, умоляя его принять предложенную должность и все, что полагается вместе с ней.

– Неужели он действительно настолько глуп? – спрашивала себя она, то рыдая, то срываясь на крик, то снова рыдая, то смеясь, а то мечась по комнате как зверь в клетке. – Только глупец может променять высокий военный чин на больничную вонь!

– Возможно! – сказал доктор Лука Арацки, не отводя взгляда от света, который струился из глаз его жены, вызывая мурашки в паху у мужчин и ненависть в сердцах у женщин.

«Пресвятой Боже, и зачем рождаются на свет с такими глазами?» – пробормотал он про себя.

Что сказала Петрана Арацки на его заявление, что любая война хуже чумы, жители Караново позже не могли вспомнить. Если она вообще что-нибудь сказала.

То, что они запомнили, а это зафиксировал и автор «Карановской летописи», был ее отъезд в Вену с каким-то венгерским аристократом. Из Вены она вернулась, когда все ее забыли, худой и молчаливой. «И тем не менее все еще такой красивой, что ни одна женщина в Караново не могла с ней сравниться». Ее сыну, будущему отцу Данило и судье Стевану Арацки, было тогда семнадцать лет. Когда он шел по улице, девушки, спрятавшись за шторами, любовались им, краснея и дрожа.

Женщина, появившаяся в дверях дома Арацки, была Стевану незнакома. Его удивил ее вид и сверкающая черная коляска с кучером в ливрее. Еще больше удивило его, что она, встав перед ним, расплакалась и запинаясь спросила:

– Где твой отец, Стеван?

Сказал ли он ей что-то, проводя ее в дом, Караново не узнало, но по городу со скоростью ветра разнеслась новость, что, вернувшись домой от больного, Лука Арацки принял Петрану без упреков, словно знал, что настанет день, когда она вернется, одетая в роскошное фиолетовое платье, с вуалью на лице, бледная и прекрасная, почти нереальная, утомленная и готовая к новому бегству, судя по тому, что коляску она не отпустила. Коляска и два черных коня ждали ее три дня и три ночи, пока между ней и Лукой шли переговоры о чем-то, что для Караново так и осталось тайной.

Лишь на третий день, если верить «Карановской летописи», она вышла из дома Арацки, прямая и бледная, в сопровождении мужа.

Когда коляска тронулась в сторону пристани, где Петрану ждал тот, ради кого она покинула Караново и свою семью, Лука Арацки вернулся в дом и не выходил из него до тех пор, пока у него не выросла борода, которую он с тех пор не брил. Благодаря женщине, которая у Арацки смотрела за домом, и работавшему с Лукой фельдшеру Караново узнало, что за все это время доктор Арацки не проглотил ни куска, ни глотка, но зато Стеван не выпускал из рук стакана, в который все подливал и подливал красное вино до тех пор, пока не свалился под стол.

– Есть более интересные способы погубить свою жизнь! – увещевал его отец. – Петрана ушла. Петрана вернется! – пытался он успокоить сына, которому уже начали мерещиться белые мыши, спускающиеся вниз по шторе, и птица с кошачьей головой. – Петрана вернется! – повторил Лука.

Но Петрана не возвращалась, а о ее пребывании в Вене и Париже доходили неподтвержденные и противоречивые рассказы, в частности, говорили, что молодой граф, который увез ее из Караново, проиграв в карты все свое состояние, поднял руку в белой перчатке и пустил пулю себе в рот, превратив только недавно обвенчавшуюся с ним красавицу во вдову, унаследовавшую особняк в Вене и запущенное имение в венгерской степи.

Почему она спустя несколько лет вернулась в Караново, Петрана сама не знала, по словам тех, кто бывал в имперской столице, ее благосклонности пытались добиться поэты и министры, аристократы и пропащие неудачники. Сам великий Климт написал ее портрет, толпы посетителей устремились в картинную галерею, чтобы увидеть «Красавицу с мечтательными глазами», но Петрана не обращала внимания ни на это, ни на слухи, которые клубились вокруг нее.

Петрана вернулась в Караново тогда, когда все уже о ней забыли. На этот раз в автомобиле, крыша которого могла подниматься и опускаться, она была в черном, в огромной черной шляпе, украшенной желтой розой. Стеван уже был на третьем курсе юридического, а Лука Арацки все больше времени проводил в больнице, запахи которой со временем пленят сердце его рыжеволосого внука настолько, что никому даже не придет в голову спрашивать, чем Данило собирается заниматься в будущем.

Своего деда Данило Арацки не мог представить себе без висящего на груди стетоскопа. Склонившись над носилками с ранеными, он решительно отвергал скоропалительные предложения об ампутациях.

– Это крестьяне! – боролся он за каждого раненого. – Без рук, без ног они станут инвалидами, способными только просить милостыню…

* * *

В полумраке, еще сам не зная, каким будет его завтрашнее решение, Данило Арацки снова увидел, как Лука склоняется то ли над чьей-то больничной койкой, то ли над клумбой с розами и георгинами и шепчет: «Вот и тебе немножко воды, расти хорошо! И тебе…»

Перед Данило Арацки словно открывается дверь в волшебный мир воспоминаний: он видит светлый весенний день, Луку и себя, еще маленького, они вместе ходят среди роз и вербены, не обращая внимания на Петрану, которую Лука Арацки, к изумлению родных и друзей, принял в свой дом и в третий раз.

Они проговорили два дня и две ночи. О чем – никто даже не догадывался. Говорили они тихо, на каком-то иностранном языке, рассказывала потом Нега, которая вела хозяйство в доме Луки Арацки.

На третий день, когда Петрана поднялась, чтобы уйти, на столе после нее остался нетронутый бокал с вином и желтая роза, чей аромат еще несколько недель заставлял жителей Караново страдать и утверждать, что Петрана – ведьма, что она околдовала не только Луку Арацки и сумасшедшего венгра, но и весь род мужской, каждого, с кем соприкоснулась в своей жизни.

* * *

Много лет спустя, когда кое-что уже позабылось, Данило Арацки все еще помнил Петранину желтую розу из-за свежести, которой она никогда не потеряла, и запаха, который будил беспокойство в телах и душах мужчин.

А саму Петрану он при этом не помнил. Воспоминания о ней и ее последнем приезде в Караново были всего лишь отблеском чужих впечатлений, долетевших до него в сомнительной достоверности историях и отрывках из «Карановской летописи», сорок седьмая страница которой свидетельствует о том, что в тот, последний раз Петрана прибыла в Караново в черном автомобиле, за рулем которого сидел чернокожий водитель в белом костюме.

С ней приехали и три сундука, совершенно черных, окованных серебром, с замками, которые никто не смог открыть, вследствие чего Стеван, в то время уже ставший судьей, приказал воспользоваться топором.

На этот раз Петрана, отказавшись встречаться с родственниками и соседями, осталась всего на несколько дней, в результате чего по Караново со скоростью ветра распространился слух, что ее чудесное лицо обезображено какой-то страшной, позорной болезнью.

Однако эти слухи испарились быстро, гораздо быстрее, чем мнение, что Петрана рождена от дьявольского семени, что она потомок оборотня и дочь ведьмы. Женщина, которая регулярно приходила убираться в доме Арацки, не оставила камня на камне от рассказов про обезображенное лицо Петраны. Она заявила, что Петрана стала еще красивее, чем когда бы то ни было, что она так красива, что Наталия рядом с ней выгладит уродиной, случайно попавшей сюда из какого-то другого мира.

Из Наталии никому не удалось вытянуть ни слова. Вета, и обычно неразговорчивая, на все вопросы о Петране только пожимала плечами. Петр, как всегда, молчал. Данило еще не родился.

Для своих внуков Петрана была черным ангелом, пролетевшим через их сны и исчезнувшим.

* * *

Озаряемый призрачным светом реклам, Данило задрожал.

А вдруг эта расплывчатая тень за спиной Веты – Петрана? Часть его сна? Ерунда! Петрана так долго отсутствует в мире живых, что от нее наверняка даже тени не осталось.

Не прошло и нескольких недель после ее отъезда из Караново, как по дороге в Париж она умерла от воспаления мозговой оболочки. Похоронена где-то в Швейцарии, где туманы чередуются со снегопадами. «Может, поэтому ее тень такая размытая? А может, это и не тень, а всего лишь облачко дыма из глубины улицы?» – пронеслось в голове у Данилы. В тот же момент смех Наталии все объяснил:

– Сразу видно, что ты не знал Петрану! В такую дыру она не зашла бы, даже потеряв рассудок!

Смех Наталии затих, а ее странный рыжеволосый ребенок спросил:

– А ты ее знала? Может ли вообще хоть кто-то сказать, что кого-то знает?

– Чтобы узнать женщину и дьявола, не хватит и целой вечности! – из толпы теней до слуха Данилы донесся чей-то голос, прерываемый кашлем, скорее всего, это был голос Луки. Он когда-то давно произнес эту же самую фразу, не придав значения тому, что Рыжик, рассматривающий косой луч света, попавший в плен к плетям вьюнка и лепесткам розы, все слышит и запоминает.

Летний день был знойным, солнечный свет лился сквозь ветки молодых фруктовых деревьев и между крупными цветами георгинов. Весь Божий мир, разморенный жарой, погрузился в сон: и кошки, и воробьи, и даже аисты на крыше. Бодрствовали только Лука Арацки и Рыжик. А может быть, еще и Петрана, скрывшаяся среди лепестков желтой розы, аромат которой все еще витал в городе, пробуждая в девушках неясное томление, а в молодых людях – жажду странствий.

Если бы не желтая роза, Петрана была бы забыта. Скорее всего. Однако стоило только Вете из худой смуглой девчонки превратиться в красавицу, этого оказалось достаточно, чтобы разговоры о Петране снова ожили.

Любил ли Лука Арацки внучку с лицом Петраны или боялся ее, Данило догадаться не сумел, околдованный нежностью ее голоса, блеском глаз, смехом… Тем не менее он не мог не заметить, что Ветой все восхищаются, все ей немного завидуют, потому что она и ходит, и одевается так, как ни одна другая девушка в Караново, а щеки ее пахнут медом.

К деду и Рыжему Малышу Вета была особенно нежна. Однако в том, как себя вел Лука Арацки по отношению к Вете, была заметна некоторая сдержанность, пронизанная грустью и затаившимся гневом и прикрываемая неловкостью. Что преобладает, что адресовано Вете, а что Петране, которая вернулась в жизнь свекра через Вету, Наталия разобрать не могла, несмотря на то что между нею и Лукой с того самого дня, как она вошла в дом Арацки, установились отношения тихой, никак явно не выражаемой нежности. Один только Стеван благодаря инстинкту самца-собственника чувствовал силу и глубину этой нежности, хотя ему так и осталось непонятным восхищение Наталии его отцом.

Для Стевана Наталия была и осталась тайной за семью печатями. И он не находил ни способов, ни путей к тому, как узнать ее. Иногда она казалась ему похожей на те китайские коробочки, которые извлекают и извлекают одну из другой, но тем не менее всегда остается одна, последняя, тайну которой не открыть. Разговоры про то, что, идя по стопам Симки Галичанки, Наталия на кладбищенском холме подстерегла дьявола и украла у него красную шапку, которая дает своему владельцу дар видеть и слышать то, что другие не видят и не слышат, он считал глупой выдумкой. Какой дьявол? Какая шапка?

И тем не менее! Увидев ее в первый раз, Стеван содрогнулся от какого-то глубокого ужаса. Потом, оказавшись во власти ее взгляда, он забыл об этом первом страхе до того самого момента, пока не вспомнил его, когда было уже слишком поздно что-то менять в своей жизни.

Чтобы пигалица, едва достававшая до пояса этому красавцу, сыну Петраны, могла завоевать его, было необходимо нечто большее, чем простая женская ловкость. В это поверили даже те, кто не верил, что Наталия слышит, как растет трава, и что, используя вместо речи шелест листвы, говорят мертвые и те, кто пока еще не родился. Разве не она могла одним прикосновением руки усмирить дикого коня, взглядом подманить лисицу и отогнать от умирающего смерть? Или обнаружить болезнь быстрее, чем ее мать, переселившаяся сюда с юга женщина, к которой Караново так никогда и не привыкло, как, впрочем, не привыкла к Караново и она? Взгляд лиловых глаз Симки Галичанки проникал глубоко внутрь того, на кого был обращен, но окружающих больше пугал не столько сам этот взгляд, сколько ее загадочное молчание, то, как неожиданно она надолго уходила в лес за рекой, те травы, которые она оттуда приносила, а потом лечила ими и коклюш, и боли в животе, и другие болезни, и даже ядовитые змеиные укусы, укрепляя тем самым подозрения горожан, что она, скорее всего, волшебница, а то и ведьма.

Миниатюрная Наталия Арацки унаследовала от матери способность исцелять, глаза цвета ирисов и дар предсказывать судьбу… Случилось ли ей хоть раз с кем-нибудь разговаривать более нескольких минут, не помнили даже самые старые жители Караново… Ее глаза привлекали к себе внимание собеседника настолько, что люди чаще всего совершенно забывали, что именно она говорила, да и говорила ли она?

– Кто выжмет воду из камня, выжмет и слово из Наталии! – сказала Петрана после первой встречи с будущей снохой, изумленная тем, что особенного нашел ее сын в этой женщине, чья грудь размером была не больше сосков беременной сучки. В Наталии ей мешало всё: и блеск глаз, и тембр голоса, и ощущение от прикосновения небольших теплых ладоней, которые одновременно ласкали и исцеляли, и смирение, которое излучала вся ее фигура.

Как ни старался Лука Арацки, ему не удалось загасить ту ненависть, которая вспыхнула в Петране в первый же момент, как Наталия появилась в их доме. Но в этот же момент он понял, что Петрана Наталии гораздо понятнее, чем ему. Даже постоянный запах желтой розы не вызывал у нее ни удивления, ни желания избавиться от этого цветка.

– Это бессмысленно! – сказала она коротко. – В этой розе – Петрана, а убрать ее из этого дома не может никто…

Стеван несколько месяцев безуспешно пытался добиться от нее объяснения, что именно она имела в виду, когда так сказала. Ведь Петраны в Караново давно нет. И даже если она когда-нибудь вернется, как можно быть уверенным, что не исчезнет опять? Возможно, навсегда.

– В конце концов, однажды завянет и желтая роза, усмехнулся он, перебирая документы для предстоящего завтра судебного разбирательства.

– Ты так думаешь? – неожиданно прозвучал еле слышный голос Наталии.

– А что тут думать? Все розы когда-нибудь вянут!

– Только не эта! – Наталия горько улыбнулась. – Тебе следует смириться с этим раз и навсегда, – добавила она резко. – Не эта!

Стеван лишь пожал плечами, предположив, что Наталии известно нечто такое, чего ему никогда не понять. Ну, что поделаешь!

Стеван в этот момент готовился к завтрашнему суду над крестьянином, который убил половину родственников своей жены и теперь утверждал, что сделал это по призыву посланцев Божьих. А Бог повсюду! Всё видит и всё знает…

* * *

«А действительно ли знает?»

В вагоне для скота, следовавшем в Освенцим, замерзший и голодный, судья Стеван Арацки вспомнил этот свой вопрос, обращенный то ли к Богу, то ли к дьяволу, то ли к кому-то еще. Обреченный на смерть, виновный в гибели троих детей, жены, отца и матери, он был уверен, что Бог – повсюду и что Он знает всё. И всё простит. Чепуха! В вагоне для скота, рядом с солдатами своей роты, сквозь вонь пота и мочи, ему казалось, что его ноздри чувствуют запах желтой розы Петраны, сильный, дурманящий, такой же, как в тот день, когда она оставила ее на столе рядом с нетронутым бокалом красного вина.

Под громыхание поезда, увозившего их на север, Стеван внезапно услышал спокойный голос Наталии, сообщавший о том, что ей предстоит родить близнецов, на что собравшиеся за столом Арацки недоуменно переглянулись: на гладкой коже ее живота не было ни малейших признаков беременности. Как же могла она расслышать биение двух маленьких сердец?

– Этого не может быть! – Стеван вспомнил свой прежний издевательский смех. – Должно пройти не меньше трех месяцев, прежде чем ты сможешь что-нибудь почувствовать… – добавил он примирительно, удивленный укоризненным взглядом отца и его коротким, но не терпящим возражений заявлением:

– Если она говорит, что слышит, значит, слышит!

Спорить с Лукой Арацки не имело смысла. С Наталией было в принципе невозможно. Подавленный и обиженный, Стеван видел со стороны, как достает из буфета бутылку с виноградной ракией и начинает пить так, словно впереди у него целая вечность. В момент его рождения, похоже, сочетание звезд на небе было не самым благоприятным, на этот счет он уже больше не обольщался: что бы он ни сказал, Наталия только пожимала плечами и делала по-своему. Предложив Наталии выйти за него замуж, он ошибся, думая, что эта миниатюрная женщина, едва достигавшая ростом его подмышки, будет воспринимать каждое его слово как закон. Единственное, что его тревожило, были сомнения Петраны, сможет ли Наталия родить ребенка.

– Она не родит и картофелину! Картофелину! – нередко слышал он ворчание Петраны. – Ты – последний Арацки, вот попомнишь еще мои слова…

Сомнения Петраны вносили в его дни и ночи то, чего все Арацки боялись, боялись до безумия. А боялись они увидеть дом Арацки, из которого не слышится детский смех и плач.

В этом доме рождались герои и тру´сы, красавицы и чудаки, врачи и гайдуки, государственные деятели и военные, торговцы и учителя. В нем женились и выходили замуж, крестили и праздновали, печалились и радовались. Стеван просто не мог себе представить двор и комнаты этого большого дома пустыми, он был бескрайне счастлив, когда, опровергнув слова Петраны, Наталия меньше чем через год после свадьбы родила Петра, а потом Вету, а потом близнецов и, наконец, когда все уже предполагали, что других детей в доме не будет, Рыжика, после чего заявила:

– Ну, а теперь хватит! Не нужно множить беды!

Что она хотела этим сказать, Стевану осталось неясно. Но Лука Арацки в тот же момент понял, что сноха права. Мальчик с прядями прилипших ко лбу огненно-рыжих волос был настолько маленьким и худым, что можно было пересчитать все его ребра, косточки на руках и ногах, позвонки, кости стоп и кистей рук, обтянутые жалкой синеватой кожицей.

– Зови попа! – Лука Арацки мрачно посмотрел на сына. – И готовь гроб. Этот ребенок до утра не доживет!

Растерявшись от отцовского выражения лица, Стеван послушно направился к дверям, чтобы найти священника и столяра, хотя и понимал трудность своей задачи. Единственная в городе похоронная контора была в эти дни закрыта ввиду смерти ее хозяина и споров между наследниками о разделе имущества.

Но не успел Стеван открыть дверь, как Наталия, приподнявшись на кровати, сказала:

– Вернись, не будь глупцом, Стеван! На свою беду этот ребенок переживет всех нас.

* * *

Окруженный толпой своих покойников, Данило Арацки вспомнил легенду о своем рождении, которая следовала за ним по жизни как тень.

Под светом рекламы Save Two Cents Shopping at Eagle всё вдруг показалось ему бессмысленным, смешным, глупым. «Сэкономь два цента, покупая у Орла». Послушай, два цента! У «Орла», а он символ Америки. Надо же, а вот он, переезжая в Америке с места на место, не видел ни одного орла. На парящих в небе орлов он смотрел возле монастыря Увац, а еще на острове Црес и в Хомольских горах в восточной Сербии.

– Дикая страна – это естественное место обитания диких птиц! – усмехнулась после этого перечня Джорджи Вест. – И диких людей! – добавила она. Она была права. Нет ни одного поколения Арацки, которое бы не пережило хоть одну войну, не стало бы свидетелем хоть одного покушения, а это были покушения, жертвами которых становились не только главы государств, но и королевы, и аристократки, причем одна из них носила под сердцем плод[5]. Кто знает, какая судьба уготована Дамьяну? Данило напряг слух. Женщина, лежащая рядом с ним, что-то пробормотала насчет того, кто задолжал ей двести долларов. Two hundred dollars owes me a son of the bitch![6] Уж не он ли это? Чепуха! Он понятия не имеет, кто она такая! Данило протянул руку к тому месту, где должна была находиться настольная лампа, забыв, что уже пытался сделать это, но не обнаружил ни лампы, ни столика, точно так же как и теперь. Значит, все это не сон!

Голоса мертвых и живых смешивались в его сознании, взывали к памяти, к воспоминаниям.

Ведь только благодаря его воспоминаниям они продолжают длиться во времени.

Несчастные безумцы! И как только им удалось его обнаружить после всех его скитаний по городкам Среднего Запада? Мало с них балканского сумасшедшего дома, они гоняются за ним и по здешнему!

Данило грязно выругался, имея в виду и женщину, и себя самого, и души Арацки, вынырнувшие из вечности, из ледяной бесконечности общего хаоса и забвения, и ищущие спасение у того, рождение которого не обрадовало даже самых близких родственников, у того, кому потребовалось прожить половину жизни, чтобы понять, что, заметая следы, совершаешь обман и теряешь время.

– Нет такого убежища, в котором можно укрыться от самого себя! – Ему показалось, что он слышит голос своей матери. И тут же понял, что разговаривает сам с собой, оправдываясь за нечто такое, чего не сделал бы и во сне. И все-таки почему он не отверг обвинения пациенток из Губереваца? Ведь это было не одно обвинение, а четыре, причем совершенно идентичных, написанных одной и той же рукой, от имени больных весьма преклонного возраста из отделения для самых тяжелых случаев психических заболеваний, таких, при которых страдающие ими больше не понимают ни кто они, ни где находятся. Почерк автора всех заявлений был одинаковым, грамматические ошибки тоже. И все сводилось к утверждению, что менее чем за тридцать минут доктор Данило Арацки попытался изнасиловать, а возможно, и изнасиловал Катицу Борович из Вршаца (шестидесяти семи лет), Мару Милюш, беженку из Бании (сорока трех лет), Невенку Пейин (место рождения неизвестно, возраст неизвестен), Ребекку Хиршл (семидесяти четырех лет), которая не помнит собственного имени, но уверена, что через несколько дней она пойдет в среднюю школу. Латиницу она уже знает. Ей кажется странным, что она не знает кириллицу. Ведь она окончила четыре класса начальной школы, а кириллицу проходят в третьем.

Мара Милюш была единственной оставшейся в живых после пожара, в котором сгорел дом ее семьи в Бании. Она помнит, как в ту ночь все ее родные исчезли в огне и дыму, в войне. Теперь она начинает кричать при виде зажженной спички, тлеющего огонька сигареты, красного неба на закате.

Какой из нее свидетель?

И какой он глупец, что не смог взять себя в руки и сбежал после всех этих обвинений, которые кто-то от имени несчастных умалишенных написал, подписал и переслал в прокуратуру. Кто?

В психиатрическом отделении, где он работал, были пациенты, которых годами никто не навещал, среди них имелись как грамотные, так и неграмотные, но никто не был способен составить заявление о неподобающем поведении доктора Данило Арацки с одиннадцати ноль-ноль до одиннадцати тридцати двадцать третьего мая в палате, где четыре подписавшиеся делили общее пространство и общие страдания. Главный врач, Рашета, сообщил коллегам о происшествии, ничего не сказав Данило о заявлениях, которые следователь Тома Бамбур получил несколькими днями раньше, но воспринял их как чью-то глупую шутку или месть, вследствие чего пригласил доктора Арацки «для беседы» только тогда, когда вся больница уже говорила о «деле Арацки» и обсуждала, что, когда и как произошло, а Марта визгливым криком требовала, чтобы муж куда-нибудь уехал, исчез, чтобы он избавил от позора и ее, и своего сына. Она кричала на него как ненормальная и всё время повторяла: «Если бы я знала… Если бы я знала…» Что знала?

* * *

Прошло несколько месяцев, и Данило Арацки понял, что имела в виду его жена. Если она действительно что-то имела в виду. Если за ее словами не стояло просто желание избавиться от него как можно скорее, в то время как он, не понимая, какая вокруг него ведется игра, считал, что всё, о чем говорят пациенты, просто чушь, в которую никто не поверит. Повалить за полчаса четырех женщин! И ни одна из них не пикнула, ни одна не попыталась убежать? Ни одна никому ничего не рассказала до тех пор, пока не появились обвинения, написанные одним почерком, с идентичным содержанием, подписанные одной датой, – 23 мая.

Тем не менее поверили все, за исключением нескольких врачей и санитаров, которые знали о решении Рашеты убрать доктора Арацки из больницы после истории с пациентом, находящимся на принудительном лечении в отделении для самых тяжелых больных. Этот пациент в общественном месте обругал того, которого было страшно обругать даже во сне, того, на чью тень никто не посмел бы наступить! А доктор Арацки, словно считая нормальным оскорбление главы государства, потребовал вернуть этого неблагонадежного домой: протрезвеет – и все будет в норме, человек не болен, а просто пьян!

По каким-то своим соображениям Рашета оставил нарушителя порядка «на обследование» и, пичкая его лекарствами, старался задержать как можно дольше, давая понять доктору Арацки, что не нужно вмешиваться в это дело. Он, Рашета, знает, что и зачем делает…

И тут Данило Арацки вдруг осенило: а может быть, и с этими четырьмя заявлениями Рашета тоже знает, что делает и зачем делает то, что делает? Поэтому он больше Данило и не одергивает, не напоминает, что он среди них самый молодой, что следовало бы ему попридержать свои замечания насчет того, как работают его старшие коллеги. А то не успел начать работать, как взялся за перо и бумагу и письменно обвинил старшую медсестру, что она, промывая уши одному из пациентов, проколола ему барабанную перепонку. Да сумасшедшему барабанная перепонка нужна так же, как психиатрическому отделению – инспекция из министерства.

– Заберите ваше заявление, коллега! – посоветовал ему Рашета. И потом изо дня в день продолжал повторять эту фразу, пока доктору Арацки не начало казаться, что она как по барабану бьет по его собственным барабанным перепонкам и что боль от этого заполняет собой весь мир.

Рашета кипел от гнева на этого молодого идиота, который барабанную перепонку какого-то психа возвел в ранг проблемы мирового значения. Лучше бы думал о своей жене и сыне. А он, главный врач, не может призывать к ответу самых преданных ему работников клиники из-за какой-то дурацкой барабанной перепонки, если дело вообще в ней, а не в желании молодого доктора занять кресло своего начальника.

– Коллега, или вы забираете назад свое заявление, или вам придется с нами расстаться! Выбирайте…

– А что тут выбирать! – спокойно ответил Арацки. – Заявление я не заберу…

И не забрал, но с того дня доктор Данило Арацки стал дежурить в два раза чаще, чем остальные врачи.

Время шло. Дело о барабанной перепонке начало бледнеть и забываться. Может быть, о нем бы и вовсе забыли, если бы не Рашета и старшая медсестра, которые время от времени с насмешкой предлагали ему проинспектировать барабанные перепонки во всей больнице, вдруг еще с какой-нибудь возникли проблемы…

У того пациента ухо долго гноилось. А потом он вдруг исчез. В его больничной карточке осталась запись: «Переведен».

Куда? В отделение на Авале? В Ковиньскую клинику? На тот свет? Куда? Это Данило Арацки узнать не удалось, да и не было смысла об этом расспрашивать. Доктор Рашета уже вовсю размахивал четырьмя заявлениями об изнасиловании, а Марта с презрением спрашивала, неужели он не нашел никого, кроме сумасшедших, чтобы сделать то, что сделал, осрамив этим и себя, и свою жену? Вот так мужчина!

Ее глаза сверкали ненавистью, такой, с какой он никогда в жизни не встречался. Парализующей! После этого случая она выпалила ему в лицо: «Как врач ты – покойник! Ты теперь никто и ничто! Жив только твой позор и те несчастные женщины, чьи обвинения ты даже не попытался опровергнуть, потому что сам знаешь, что виноват. Виноват перед Богом и перед людьми!»

В голосе Марты Данило почувствовал нечто до такой степени угрожающее, до такой степени страшное, что чуть не задохнулся от ужаса. «Перед Богом и перед людьми!» С каких это пор ей есть дело до Бога и до людей? Данило Арацки затрясся так, словно грудь его придавила ледяная глыба, и смутно почувствовал, что Марта толкает его на скорейшее бегство из Белграда, «пока клубок этого позора не размотался до конца, пока Дамьян не понял, что он потомок монстра, случайно ставшего врачом».

Следить за остальными ее словами он был не в состоянии: пятно позора легло не только на него, но и на их сына, потом оно перейдет и на внука, и на правнука. А потом род Арацки перестанет считаться примером гордости и исключительности, а всё благодаря тому, что он причинил тем забытым Богом и людьми несчастным.

«Что?» – хотел крикнуть он, чтобы остановить поток слов, которыми она заливала его как помоями, но голос его не послушался. По его лбу, щекам, шее, груди катились капли пота, в ушах стучало. Он весь был таким мокрым, словно его облили горячей водой. Он был парализован. Нем. Неспособен защищаться, опровергнуть все четыре обвинения, спросить, может ли человек в здравом уме поверить в то, что всё, в чем его обвиняют, действительно могло произойти в мрачной палате, где все они, четыре, не отходили друг от друга, за каких-то полчаса, и при этом ни одна из них не крикнула, не позвала на помощь дежурного санитара или кого-то еще?

Марта, так же как и Рашета, держала эти заявления в руках. Неужели она не увидела, что они похожи друг на друга так, словно написаны под копирку: те же слова, те же обвинения, тот же почерк, их будто писала одна рука. Чья? Он хотел спросить, неужели она не понимает, что все это умышленно подстроено, но тут ему пришло в голову, что она могла бы спросить его, почему он, если не виновен и если обвинение построено на очевидной лжи, не потребовал судебного разбирательства? Почему молчит?

Любой другой на его месте в ответ на жалобы невменяемых, тяжелых пациенток рявкнул бы как следует. Почему он молчит? Прячется в кусты. Убегает. Тем самым он признает, что все-таки какая-то его вина существует… Он знает так же, как знал это и его отец, Стеван, что, согласившись быть командиром, ты берешь на себя обязательство оставаться с солдатами до конца.

Голос Марты, ее глаза, всё ее существо выдавали что-то ядовитое, что-то страшное. Ведь его не судят, он это понимает. Он уже осужден, а приговор был вынесен тогда, когда он отказался признать алкоголика душевнобольным, невзирая на диагноз, под которым стояли три подписи трех авторитетных психиатров из трех республиканских психиатрических лечебниц.

Дело о барабанной перепонке стало прелюдией того, что ждало его дальше. Его считали виновным в истории с четырьмя несчастными женщинами, утверждения которых не выглядели особенно убедительными. Потому что они то утверждали, что произошло то, что произошло, то отказывались от своих слов. А иногда вообще ничего не могли вспомнить. И тем не менее виноват – он!

Данило Арацки чувствовал жалость и к ним, и к самому себе. Если он сбежит, его объявят виновным, недостойным профессии врача, лишат права заниматься лечебной практикой и быть тем, кем он и хотел быть в своей жизни.

Если он останется, примет вызов и начнет скрытую войну с Рашетой, с Мартой, со всей ее большой семьей, члены которой распределены по всем государственным структурам, то этих четырех несчастных будут допрашивать, запугивать, преследовать, накачивать седативами, пока они не забудут и ту малость, которую еще помнят, и не превратятся в растения. Нет, даже не в растения! Ведь растения помнят боль. Они превратятся в то, чем стала рыжеволосая девушка. Ружа Рашула! Растрепанная роза! Не знающая своего имени. Несуществующая. Тайный ужас и профессиональная неудача всех тех, кто занимается душой человека.

В это одно мгновение он понял, какова разрушительная сила страха, когда-то давно подобно удаву сжимавшая его отца в вагоне для скота, который увозил его вместе с солдатами куда-то на север. Или это была трусость, сопротивляться которой он не имел сил? Что это было?

* * *

Чьи же жизни проживаем мы на чужбине?

Милош Црнянски

Теперь, много лет спустя, рассеянно следя за перекрещивающимися лучами света с рекламы на противоположной стороне улицы, среди которых то появлялись, то снова исчезали лица его мертвых, Данило вспомнил тот пронзительный крик, который испустило все его существо, когда он принял решение бросить все и уехать как можно дальше и как можно скорее, хотя все в нем сопротивлялось этому.

Потом начались переезды с места на место в постоянной надежде, что кто-то вспомнит о докторе, считавшем, что даже самые потерянные, забытые и отвергнутые имеют право на свои барабанные перепонки. Но дороги, по которым он перемещался, тянулись и разветвлялись от Белграда до самой Америки, а никто и не думал поднять вопрос о том, почему он уехал, а точнее, почему ему пришлось уехать. Все, что на него навешали, происходило в сумасшедшем доме, однако не все же там были безумны. А может быть, мир, из которого они попали в стены Губереваца, был еще более безумным? Может быть, весь мир – это сумасшедший дом? Или же все быстрее и быстрее превращается в сумасшедший дом?

С таким предположением он никогда не мог согласиться, ни тогда, когда проходил стажировку в Топонице, ни позже, в Нью-Йорке, когда самоубийцы «Атертона» мелькали мимо его окна и тупо ударялись о землю с криком или молча, как осенние яблоки в Караново.

Свой первый крик, так же как и тех четырех несчастных из Губереваца, он запомнил навсегда, но так и не смог объяснить себе, почему он тогда смолчал и этим молчанием позволил разлучить себя с Белградом, с жизнью Дамьяна, с самим собой?

В теплой луже собственного пота, рядом с вздыхающей во сне женщиной, он в который раз пытался вспомнить: если он был прав, что заставило его наплевать на все и сбежать, как сбежал бы последний дурак?

* * *

– Я бы сейчас об этом не думала! – В струях холодного ветра, долетавшего с Ист-Ривер, Данило услышал спокойный голос матери и удивился.

И в жизни, и в смерти Наталия Арацки говорила редко и мало, хотя такая же тихая и всегда в нежном ореоле света она постоянно была с ним, своим когда-то рыжим мальчиком, позже обвиняемым, врачом и беглецом, и это наводило на мысль, что она вместе с близнецами умерла не сразу. Да и умерла ли вообще? Неужели те, кто населяет воспоминания стольких людей, могут умереть совсем? В Караново все были уверены, что такое невозможно. Может быть, поэтому в отдельных записях «Карановской летописи» допускалась возможность, что Наталия Арацки вместе с близнецами вовсе не осталась под развалинами, засыпанная обломками кирпичей и штукатурки, а в общей волне перемещения людских масс перебралась куда-то, чтобы позже, когда всё успокоится, вернуться в Караново. Но, покидая городок, забыла, кто она такая и откуда… Таких людей во время войн было немало. Разве всеми оплаканный Благое Байин не вернулся с войны через одиннадцать лет после окончания боев в Галиции, да и не из Галиции, а из Сибири, где, спасенный жителем Чукотки, он даже и не знал, что война – это уже давно дописанная книга? С собой он привез быструю и ловкую жену с раскосыми глазами и двоих маленьких ребятишек, которые не говорили ни по-русски, ни по-сербски, что и неудивительно, потому что сам он за эти годы свой родной язык позабыл.

Бумаги, которые следовали за ним, подтверждали, что речь идет о Благое Байине, жителе Караново, солдате IV ударной роты, практически полностью уничтоженной в боях в Галиции. Каким образом получилось, что Благое был объявлен погибшим, никто не помнил, точно так же как и Благое не помнил, кто и когда вытащил его из окопа, полного мертвых тел солдат IV ударной роты. Очнулся он в военном госпитале после двух месяцев, проведенных в бессознательном состоянии, и понял, что находится в Сибири. Но как он туда попал и как его зовут, вспомнить не мог. А еще он не мог понять, что ему говорят, пока не выучил несколько десятков русских слов. После этого жизнь потекла спокойно. Вместо своего забытого имени он взял себе русское и стал Семеном Ивановичем Черноглазом, женился, и у него родилось два сына. Дочери, оставшиеся в Караново, иногда появлялись в его снах маленькими, только начавшими ходить детьми, и он удивлялся, откуда взялись эти девочки.

Возвращенный швейцарским Красным Крестом в Караново, он узнал, что девочки из его снов и в самом деле его дочери, что и его жена, Джурджа, через некоторое время после того, как получила сообщение о его смерти, вышла замуж второй раз и родила еще троих детей, двух со вторым и одного с третьим мужем, который всех ее детей признал своими.

Услышав, что погибший Благое вернулся Семеном Ивановичем Черноглазом, Джурджа проплакала три дня, а потом решила, что все должно остаться так, как есть. Благое, к общему изумлению жителей Караново, привел русскую жену и мальчиков в родительский дом, однако свое имя решил больше не менять. Под этим именем он был счастлив в России, объяснил он родителям, те – родственникам и соседям, и всем оставалось только недоумевать, каким образом имя его отца и деда оказалось между фамилией Черноглаз и именем Семен. Что за шутку сыграла с ним судьба, ведь отца и деда действительно звали Иванами. А может быть, где-то там, между жизнью и смертью, Благое сам вспомнил отцовское имя? Или имя какого-то русского солдата Ивана, вернувшего его в мир живых? Сам он этого не помнил. И не пытался вспомнить. Всех детей, и своих, и Джурджиных, Семен Иванович Черноглаз любил одинаково и разницы между ними не делал.

Полюбит ли их так же и «русская», гадали родители и соседи. Гадали они недолго. «Русская» детей полюбила, подружилась с Джурджей и стала ей даже ближе, чем был Семен Иванович Черноглаз в те времена, когда его звали Благое Байин.

* * *

И вот после такого прыжка во времени жители Караново спрашивали себя, а не произошло ли что-то подобное и с Наталией Арацки и не живет ли теперь она с близнецами где-то под чужим именем, счастливая своим положением?

Одновременно возникали и сомнения. Нет, Наталия не из тех, кто может забыть, отказаться, кроме того, имелись свидетельства соседей и родственников, настолько противоречивые, что Шепчущий из Божьего сна не знал, какое из них истинно – то, согласно которому Наталия с детьми находилась в доме Арацки в тот момент, когда в самом конце войны на Караново посыпались бомбы союзников, превратившие это великолепное здание в огромную воронку, заполненную водой, в которой плавал мертвый белый поросенок, или то, которое утверждало, что Наталии вообще не было в Караново во время той пасхальной бомбардировки? Что, скорее всего, более вероятно.

При расчистке руин Наталия с близнецами найдены не были. Ни живыми ни мертвыми, а через Караново проходили многие армии, и все они одинаково убивали и грабили, из-за чего Арацки очень редко, только когда их к тому вынуждали холода, возвращались с хутора, куда переехали, в свой особняк, перед которым дежурил немецкий солдат, следивший за каждым шагом Веты. Сколько же ему лет, задавалась вопросом Наталия, удивленная тем, как попал в армию, в чужие края, паренек, у которого еще даже не начала пробиваться борода. Кого он охраняет, вышагивая перед домом Арацки, стоявшим между зданиями суда и местной власти, и вселяя своими горящими глазами в Вету страх, не покидавший ее ни днем ни ночью, из-за чего, возможно, Наталия и решила, что им следует тайком покинуть дом и укрыться на хуторе посреди болот. А может быть, это было и из-за Стевана – семь шагов молодого солдата Ганса Мюллера вперед и семь назад сводили его с ума. А ведь все могло быть иначе.

Могло ли?

Выбравшись из вагона для скота, направлявшегося в Освенцим, капитан Стеван Арацки был уверен, что выбрался на свободу. Положение, в которое он попал в Караново, оказалось новым, еще более позорным рабством, когда он, спрятавшись на чердаке, слушал шаги немецкого часового под окнами своего дома: семь шагов вперед, семь назад, и снова. Что, если немцу придет в голову проверить, а нет ли в доме Арацки беглецов, и он обнаружит маленькую пропылившуюся комнатенку на чердаке, вытащит его оттуда за шкирку как полудохлую кошку и пустит ему пулю в голову? Надежда на то, что эта война, как и все войны, прогремит и отгремит, становилась все слабее, голод все ощутимее, хотя Наталия и старалась оттянуть падение в пропасть. Без успеха.

В самом начале второго года войны из дома Арацки исчезли все ценные вещи, а вместо них появился мешок картошки, немного копченого мяса и фасоль. Тем не менее впервые за всю его историю в нем голодали. Даже окрестным крестьянам-арендаторам нечем было больше шантажировать бывших хозяев. Пианино исчезло самым последним, но не потому, что Вета только тогда прекратила мучить этюдами себя и окружающих, а потому, что местные перекупщики долго не знали, куда его пристроить.

* * *

Я только что с дороги,
Запыленный и голодный.
И так хочу другого окруженья…

Васко Попа

Измученный бегством и страхом, что какой-нибудь из карательных отрядов обнаружит его укрытие, замерзший и голодный, Стеван наконец согласился с предложением Наталии, как только станет потеплее, перебраться на пустующий хутор на небольшом островке между двумя рукавами Тисы, заросшей камышом и населенной лягушками и болотными птицами.

Теперь все Арацки начали с нетерпением готовиться ко дню тайного переселения на этот хутор, когда-то давным-давно построенный одним из предков нынешних Арацки и служивший охотничьим домиком в сезон охоты на диких гусей и оленей.

Как они будут там жить, они и сами не представляли, с собой предполагалось взять только самые необходимые вещи, все были взволнованы как перед интересной экскурсией. Опасной экскурсией. Потому что покинуть Караново нужно было тайком, еще до рассвета, миновав и Ганса Мюллера, и часовых на выходе из города.

Из-за опасности побег на хутор несколько раз откладывался… До болота они добрались тогда, когда им казалось, что предприятие уже почти провалилось. На хуторе посреди болота время остановилось и стояло как черная мертвая вода вокруг острова, заросшего осокой, в которой гнездились болотные птицы. Рыба и яйца диких уток стали основной пищей семьи Арацки и двух странных слуг, остававшихся здесь и после того, как вся остальная прислуга разбежалась, унося с собой кто что мог.

Когда Наталия в первый раз услышала шорох дождя по протекавшей в некоторых местах камышовой крыше, Данило вспомнить не мог. Но к общему изумлению, она забралась на крышу, починила там все, что нужно было починить, и спустилась так запросто, словно слезла с кровати. Она преисполнилась решимости починить крышу и в Караново и позже успела сделать это, незадолго до того, как не стало ни крыши, ни дома.

Петра некоторое время на хуторе не было. Как долго, не смог бы сказать никто. Дни, недели, месяцы на хуторе сливались во что-то, напоминавшее вечность без начала и без конца. По крайней мере, так казалось Стевану, когда он, уставившись в дно стакана, пытался представить себе траектории падающих звезд, движение луны, имевшей своего двойника в черных водах болота, и ясный, голубой блеск Утренней звезды. От сочетания звезд на небе зависит судьба каждого живого творения на земле. Какие звезды определили его судьбу, Стеван не мог предположить, даже напившись в дым. С течением времени он стал все чаще видеть чертиков, выглядывающих из-под стен хутора, который построил его легендарный предок Тома. Да, Тома! Тома Хайдук, которому «Карановская летопись» посвятила целую главу, даже более длинную, чем та, которая рассказывала, как когда-то давно, обгоняя птиц, носилась вскачь на вороном коне самая молодая и самая красивая из графинь Рохонци, белокожая и обнаженная, чей отец время от времени привозил на остров, на этот самый хутор, своих друзей из Вены, Парижа и Лондона, чтобы здесь, под ивами, охотиться на серн и кабанов.

Была ли юная графиня в это время закрыта на ключ в одной из комнат охотничьего домика, или же гости, не веря своим глазам, видели, как она, обнаженная, на вороном коне без седла, проносится между ивами, похожая на облако, слуги не знали, хотя в полнолуние им казалось, что и они видят, как что-то светлое пролетает с одного конца острова на другой под топот копыт вороного коня и звуки песни, такой, какую на Тисе и в ее окрестностях никогда не пели.

* * *

И вправду ли ты уверен,
что охотники на оленей
Не явятся к нам как-то ночью,
охотясь за головами людей…

Любомир Симович

– Может быть, и мы ее услышим! – сказал Стеван Рыжику, не заметив, что Наталия, занятая приготовлениями близнецов к переезду в Караново, слышит его.

– Лучше оставить малышей здесь, на месте! – озабоченно сказала Вета. – Кто только не воюет в наших краях…

– Мне суждено умереть не от пули, Вета! Помнишь, что ты видела во сне? А с маленькими детьми я буду выглядеть не так подозрительно… – добавила она, в глубине души понимая, что не права: во время войны подозрительны все, а в каждого подозрительного солдат обязан стрелять…

Стеван и не пытался сказать что-то против, остановить ее, он знал, что это бессмысленно. Окутанная болотными испарениями, Наталия с близнецами исчезла в зарослях осоки, так же как когда-то давно исчез поезд, увозивший его вместе с солдатами на смерть.

Покрывшись мурашками страха, Стеван забыл и остров среди болот, и обнаженную красавицу, скачущую без седла на вороном коне.

В ушах у него стучали колеса поезда и перекликались голоса молодых солдат.

В переполненных вагонах для скота, без воды, без пищи, в зловонном воздухе, они катили и катили по рельсам так долго, что никто больше не мог сосчитать, сколько дней и ночей продолжается их поездка, поезд часто останавливался на запасных путях или посреди поля, когда кто-то из отчаянных сверстников Петра возникал из ночной темноты, взрывал железнодорожное полотно и бесследно исчезал. В вагонах стоял смрад людских испражнений и гниющей соломы, на которой спали несчастные, и рядом с живыми разлагались трупы тех, кто не выдержал голода и кто предчувствовал, что проклятый поезд везет их прямо в ад, что было недалеко от истины.

Первыми, кто заставил их предположить такое, были заключенные с желтой звездой на рукаве, с которыми они повстречались в пути на одной из станций, когда машинист остановился пополнить запас угля. Низко в небе, словно подвешенная к верхушке стоявшего поблизости тополя, висела луна, огромная, как колесо телеги, так что вагоны поезда с евреями были хорошо освещены.

Похоже, что их состав уже несколько дней простоял на станции, потому что из вагонов воняло намного сильнее, чем из давно не чищенной конюшни. То, что в вагонах есть живые, обнаружил самый молодой солдат из роты Стевана, который впервые взял в руки винтовку за несколько дней до начала войны, а умер в лагере, не дожив до девятнадцати лет.

Его взгляд преследовал Стевана Арацки все дни, которые он проводил в одиночестве в Караново и на хуторе, под кваканье лягушек в окружающих его болотах и перестук колес поезда в ушах. А позже еще и в препирательствах со второй и третьей душами, о существовании которых он и не подозревал в более счастливые дни своей жизни, до того как бросил винтовку и подался в бега…

– Там кто-то есть, капитан Арацки! – подполз к нему молоденький солдатик и потянул за рукав. – Слышны стоны.

Предположив, что у паренька галлюцинации, что от голода, жажды и страха у него помутилось в голове, Стеван отмахнулся. Но когда напряг слух, действительно услышал стоны, плач и отдельные слова, в которых он узнал ругательства и жалобы на идише.

– Еврейский поезд! – пробормотал он и приказал одному из солдат постукиванием о засов, на который запирался вагон, подать знак, что и их вагон не пустой. С соседнего пути ответили быстро, тоже постукиванием.

Так начался диалог, из которого они узнали, что всех их, евреев, включая детей и стариков, везут в какой-то лагерь, из которого нет возврата.

– Скорее всего, и вы едете туда же! – хриплым голосом предположил один из евреев и замолчал.

– Это правда, капитан? – спросил Адам, солдатик из Ораховицы.

Стеван не знал, что ответить, но для себя решил бежать при первой же возможности, потому что лучше быть застреленным при побеге, чем гнить в каком-нибудь из немецких лагерей. Утром, после того как он увидел евреев, больше похожих на привидения, чем на человеческие существа, его решение только окрепло. Когда Стевана вместе с его солдатами ненадолго выпустили из вагона, чтобы очистить его от испражнений и разлагающихся трупов, он ползком перебрался на другую сторону железнодорожного пути и покатился по крутой насыпи в заросли кустов, уверенный, что вот-вот получит пулю в голову.

Однако немецкий часовой не заметил его исчезновения: поезд неожиданно тронулся, увозя солдат Стевана к последней в их жизни остановке. Состав с евреями по-прежнему оставался на своем пути, распространяя вокруг невыносимый смрад. Когда стемнело, он выбрался из кустов и двинулся на юг, в направлении противоположном тому, в котором увезли его солдат.

* * *

В Караново он пришел весь в синяках и ссадинах, в лохмотьях, босой и голодный. Сколько времени пришлось ему по ночам продираться через заросли ежевики и колючий кустарник, обходя немецкие посты и населенные пункты, сказать он не мог.

Увидев его на пороге, оцепенев при виде движущегося скелета, уверенная, что это вернулся дух Стевана, а не сам он, Наталия перекрестилась и прошептала:

– Возвращайся туда, откуда пришла, несчастная душа! Упокойся с миром навечно! – Похолодев, она захлопнула дверь у него перед носом, запричитала и, приказав детям молиться Богу о спасении души Стевана, кинулась зажигать лампаду.

– Мама, что с тобой? – спокойно спросила Вета, открыла дверь и впустила отца в дом. – Какие ду´хи? О чем ты? Неужели не видишь – это отец вернулся! – Поддерживая Стевана за локоть, Вета усадила его за стол и поставила перед ним бутылку ракии.

Наталия смотрела на них с изумлением, все еще не веря, что несчастное, изголодавшееся создание в лохмотьях – это ее муж, а не превратившийся в вампира покойник. Может быть, именно поэтому на вопрос Стевана, где его отец, она лишь воздела руки к небу и проговорила:

– Там! Где еще ему быть!

Стевану в тот миг показалось, что перед ним сумасшедшая, поэтому он уселся и принялся пить, открывая в себе кроме одной, известной ему души, с которой он никак не мог выяснить отношения, еще две, подлые и противоречивые, одновременно готовые и грешить, и каяться. Вета, не раскрывая рта, сидела по другую сторону стола и смотрела на него широко раскрытыми глазами, бледная и задумчивая. Потом встала, пошла на кухню, нарезала хлеба и сыра и поставила перед отцом тарелку. Стеван ел и пил всю ночь. Вета все это время сидела напротив и смотрела, как он ест и пьет, и так до тех пор, пока он не завел разговор со своей третьей душой, пытаясь убедить самого себя, что евреи из того зловонного поезда лгали. Не может быть пути без возврата, и не мог его отец улететь в небо. В небо улетают только ласточки, а его солдаты вернутся. Он не знает когда, но знает, что вернутся, вернутся не в виде дыма, а живыми человеческими существами, готовыми бороться и победить в этой самой страшной из всех войн.

Наталия молчала, ждала, чтобы он пришел в себя. Как-то смутно она чувствовала – Стеван знает, что произошло с Лукой Арацки, но не хочет себе в этом признаться.

– Дай ему выспаться, прийти в себя. Тогда и скажешь! – Вета, словно беря отца под защиту, обняла его за плечи и повела к кровати.

На следующий день Наталия почувствовала, что волосы Веты пахнут фиалками, хотя уже подступала зима и в воздухе пролетали редкие крупные снежинки, похожие на заблудившихся бабочек.

* * *

Та зима была самой страшной и самой холодной из всех, что запомнило Караново.

Птицы замерзали в воздухе и, обледеневшие, падали на крыши домов и на деревья с тем же тупым звуком, который он потом услышит при падении самоубийц «Атертона», пролетавших мимо его окна.

Ту, вторую, военную зиму в Караново Данило не запомнил, но позже вспоминал рассказы про лагеря в Германии, где из заключенных делают мыло.

– Зачем им столько мыла? – Вета засмеялась, услышав эту историю от одной из подруг.

– Это не смешно, Вета! – оборвала ее Наталия. – К тому же это не для его ушей… – и показала глазами на Рыжика, не подозревая, что он уже всё услышал, так же как и отцовское замечание, что невозможно всю Европу превратить в фабрику по производству мыла!

* * *

Всякое воспоминание – это настоящее…

Новалис

И тем не менее! Случалось, что и невозможное становилось возможным…

В доме Арацки был голод. В ту страшную ледяную зиму все мерзли. В каморке на чердаке Стеван чувствовал себя все в большей опасности. Шаги Ганса Мюллера, от чьих горячих взглядов у Веты стыли кости, Стеван слышал и ощущал затылком даже во сне. Семь вперед. Семь назад. И снова!

Эти шаги отсчитывали дни, недели, месяцы, а время шло, осень сменялась зимой, на смену зиме пришла весна, потом лето. Спрятавшись в своем доме, он в один прекрасный день решил дать немного отдыха своим несчастным ногам и забыть о мучениях бегства: помылся, переоделся и собрался дойти до здания суда, уверенный, что каждый его шаг будет сопровождаться взглядами женщин, вечно присутствовавших на всех заседаниях, независимо от того, судил ли он убийцу или контрабандиста герцеговинского табака.

На самом пороге его остановил предостерегающий голос Наталии.

– На твоем месте я бы не торопилась показываться людям на глаза! – прошептала она. Он вздрогнул и вернулся, не понимая, что она хочет этим сказать. Может быть, его кто-то искал?

– Что, кто-то спрашивал, где я? – промычал он.

– Ты имеешь в виду, интересовалась ли тобой какая-нибудь женщина? – отрезала Наталия, не переставая мыть посуду. – Нет! Приходили отцы, братья, матери, невесты и жены солдат, которые ушли с тобой на войну, спрашивали, что с их сыновьями, братьями, женихами, мужьями. После стольких месяцев уже должно было хоть от кого-то прийти письмо, сообщение. От пленных, которые были в ротах других командиров, давно уже дошли сведения о расстрелянных, выживших, бежавших, раненых. Только о роте Стевана Арацки ничего не известно.

Как получилось, что вернулся только он один?

* * *

За этой фразой скрывался пропитанный ядом клубок вопросов, который до самой смерти Стевана Арацки, да и позже, будет оплетать его имя и имена его детей. В голосе Наталии звучало тихое презрение, в первый момент не замеченное Стеваном. Сосредоточенный на вопросе, работает ли суд, он не услышал укора в словах жены. В конце концов, он не просто капитан запаса, но и судья, а убийцы, мошенники, воры есть во все времена, в том числе и во время оккупации страны. Его дело судить, руководствуясь законом и собственным инстинктом, который никогда его не подводил.

Когда он займет место судьи, зал заполнят всегдашние посетители его судебных процессов.

– Женщины? – усмехнулась Наталия, положив на стол кочан капусты.

– И они тоже! – Стеван поперхнулся, заметив свою ошибку. – А почему сейчас должно быть иначе? – продолжил он, хотя в тот же момент понял, что лучше было промолчать.

– Потому что сейчас война! Потому что тебя ищут… – Наталия заговорила тише и медленнее и еле слышно напомнила ему о забытом и заброшенном хуторе Арацки на берегу заросших камышами болот. – Чем скорее ты это поймешь и чем раньше мы отсюда выберемся, тем лучше. Приближаются теплые, более светлые и длинные дни, полицейский час продолжается с шести вечера до шести утра… – По тону, каким она все это сказала, он понял, что действительно нужно воспользоваться моментом, когда ослабнет внимание Ганса Мюллера, крадучись покинуть дом и отправиться на хутор. И понял, что так оно и будет. Прислуга с хутора давно разбежалась, там остались только один старик и юродивый парень, да и то неизвестно, живы ли они, а хутор превратился в развалины, вокруг которых блуждают души покойных и летают дикие утки.

Потрясенный Стеван Арацки поднял голову и напомнил жене, что все-таки он судья.

– Мое дело судить, а не пугать на болотах диких уток и вампиров…

– Но ведь ты и военный, капитан! – Наталия Арацки прервала унизительные оправдания Стевана, в которых жалость к себе была смешана с неуместным упрямством. – Твое дело было сражаться, а раз уж случилось то, что случилось, разумнее всего было бы скрыться до тех пор, пока не прекратится война и Караново не забудет, что ты оказался единственным, кто вернулся домой. Война не будет длиться вечно… – добавила она, пытаясь рассеять его страх перед одиночеством, на которое их обрекала жизнь на хуторе.

– А как нам быть с тем, что я буду там заживо похоронен? – Стеван Арацки швырнул стакан на стол, но в результате только порезал себе руку, так и не выведя Наталию из равновесия.

– Собери самые нужные вещи. Уходим перед рассветом! – сказала Наталия так спокойно, словно предлагала выпить чашечку кофе, после чего перевязала его рану и принялась укладывать свои, Ветины и Даниловы вещи, предоставив Петру самостоятельно выбрать, что взять с собой.

И в доме наступила тишина, слышались только шаги немецкого часового под окном: семь шагов вперед, семь назад, и снова… А потом всё вокруг начало меняться, становиться светлее. Словно и нет этих шагов, словно и нет войны – в Караново победоносно входила весна…

* * *

До последнего вдоха Вета не могла забыть выражение отцовского лица, с которым он согласился на решение Наталии, попросив ее лишь ненадолго отложить переселение, чтобы он смог сложить вещи, которые на хуторе помогут ему чем-то заполнить дни одиночества и ожидания. Ее удивило требование отца взять на хутор альбом с марками и коробку с шахматами из слоновой кости и черного дерева, это был подарок Петраны своему сыну, присланный то ли из Вены, то ли из Будапешта. «С кем ты на хуторе будешь играть в шахматы?» – хотела спросить она, но вовремя спохватилась, собрала альбомы с фотографиями и вместе с несколькими книгами положила в ранец.

Когда почти всё было готово, Наталия задала так и не произнесенный Ветой вопрос: с кем Стеван на хуторе будет играть в шахматы? С дикими утками, с лягушками, с черепахами?

– Может, и с ними! – усмехнулся Стеван, а Вета ускорила сборы.

Таким образом, давно забытый всеми альбом с почтовыми марками, которые в свое время начал собирать кто-то из предков Арацки, тратя на них огромные деньги, попал на окруженный болотами хутор, правда, теперь коллекция была пополнена большим количеством редких экземпляров, которые на протяжении многих лет в самых невероятных местах находил и покупал Лука Арацки.

Рассказы об этих марках, попавших к нему из Японии, с Маврикия, из Австралии, Индии, Китая, России, Исландии, Коста-Рики волновали всех Арацки от мала до велика, открывая перед ними мир растений и животных из далеких заморских стран, а часто и перипетии истории: у некоторых властителей едва хватало времени выпустить марку с собственным изображением, как уже кто-то другой в какой-то новой войне брал над ним верх и занимал его место и на престоле, и на почтовых марках, так же как и все его предшественники, уверенный в вечности своего правления, герба, могущества и продолжительной и ничем не омрачаемой жизни.

Альбомы с почтовыми марками семьи Арацки, в переплетах из бархата, слоновой кости, шелка, занимали почетное место на отдельной полке, в тишине, изредка нарушаемой приглушенными голосами взрослых, из-за чего Данило с самых первых своих шагов смотрел на них с трепетом, считал чем-то таинственным и исключительным, тем более что никому из детей Арацки не разрешалось без спроса к ним даже прикасаться.

* * *

В полумраке нью-йоркского отеля Данило вспомнил самую первую марку, которую увидел в возрасте четырех или пяти лет. Скорее всего, ему было все-таки четыре, а то и три с половиной, потому что родители уже говорили о войне как о каком-то чудовище из страшного сна, которое никто и ничто не в состоянии остановить. Его жертвами одно за другим становились небольшие европейские государства, хотя до Караново война пока еще не добралась. Он знает это, потому что, прижавшись к Луке Арацки, открыв первый раз в своей жизни альбом с марками, он увидел марку с изображением гнома, попавшую к ним из какой-то скандинавской страны. Норвегии? Исландии? Может быть, Дании? Вспомнить он не мог.

– Что это? – спросил он у деда, прижимаясь к его колену, удивленный терпением, с которым старик перемещал марки из одного альбома в другой с помощью какого-то инструмента из своего врачебного кабинета.

– Гном! – ответил доктор Арацки коротко, не понимая, что открывает в душе внука дверь для созданий, которых ни здравый разум Наталии Арацки, ни жизненный опыт самого Данило не смогут оттуда изгнать, при том, что взрослые вообще сильно сомневались в действительном существовании гномов, русалок, ведьм, ангелов и дьяволов.

– Откуда на марках может взяться что-то, чего нет, – бормотал рыжеволосый малыш Наталии в темноте, в своей маленькой кроватке, стоявшей рядом с кроватью Луки Арацки. – Если существуют все эти удивительные цветы, каких нет в Караново, и все удивительные животные с других концов мира, то существуют и гномы, плененные садом, в котором растут дикие розы.

Параллельность миров, невозможных, но реальных, пускала в мальчике свои корни, это стало частью его существа, чему способствовали и терпеливые объяснения Луки Арацки, что жизнь, которой мы живем, – это лишь одна из различных форм жизни, существующих на земле, причем не самая лучшая.

Орхидея на марке какой-то южноамериканской страны внесла в сердце Данило еще большее смятение, и не только из-за названия, которое звучало совсем не так, как названия известных ему цветов, но и из-за рассказа деда о том, что этот прекрасный цветок по своей сути – коварная ловушка для бабочек и мушек, которых он подманивает запахом и формой, а затем с жадностью пожирает, и от них не остается ничего, кроме смрада гниения и разложения.

* * *

Углубляешься в себя самого. Мир замыкается как кольцо.

Октавио Пас

В тот день, когда Марта выдвинула против него обвинение, еще до того как четыре несчастных женщины согласились, чтобы кто-то другой написал и подписал за них заявления, Данило почувствовал в ее дыхании запах хищницы-орхидеи и понял, что погиб. В те годы, в стремительном процессе обнаружения «врагов народа», люди исчезали быстрее, чем сохнет утренняя роса. В одном попавшемся ему коротком газетном столбце приводились пятьдесят четыре разновидности таких «врагов», и это заставило Данило окончательно раскрыть глаза на действительность. Значит, рассказы о том, что достаточно найти двух-трех свидетелей – и «врага поглотит тьма», не выдумки!

А против него имелось целых четыре заявления, подписанных потерпевшими. И следователю Томе Бамбуру будет совсем нетрудно найти еще свидетелей, если этого потребует Рашета. Разве Данило Арацки, еще в молодости связавшийся с подозрительной компанией, не отвергал его добрые советы? Он, например, не перестал переписываться с Ароном Леви, которому был заочно вынесен приговор за нелегальный переход границы…

Арон Леви? Где он теперь, Арон Леви? Последнее письмо от него бывший Рыжик получил из Регенсбурга, незадолго до своего переезда в Гамбург.

В Регенсбурге Арону удалось найти работу в больнице, которая была чем-то вроде дома престарелых для так называемых перемещенных лиц. Он писал Данило, что, если тот решит приехать, он, несомненно, найдет для него работу. В Германии, так же как и в доброй половине Европы, полно сумасшедших. При этом немецкие врачи не очень охотно соглашаются работать в медицинских учреждениях типа регенсбургского «Кранкенхауса». Дальше он писал, что человек, который принесет Данило это письмо, вовсе не displaced person[7], а моряк с одного из судов Дунайского пароходства, то есть совершенно надежен. И с ним можно послать ответ…

Какой ответ? Бог знает, сколько лет прошло с тех пор, как Арон послал все к чертям и так же, как сотни тысяч своих сограждан, уехал подальше, то ли чтобы нормально зарабатывать, то ли из-за какого-то своего Рашеты. Данило уже не помнил подробностей, точно так же как не помнил, послал ли он с моряком ответ на Ароново письмо из Регенсбурга…

А вот теперь, когда и на него надвигается тень возможного исчезновения во тьме, он счастлив, что в свое время устоял перед настойчивыми расспросами Марты насчет того, кто такой Арон Леви, где сейчас находится, с каких пор они знакомы и что их связывало.

– Мы с ним вместе провели несколько лет в детском доме, а потом на факультете. Что было с ним дальше, я понятия не имею, – ответил он кратко.

– Да, каков ты и все Арацки, таковы и ваши друзья, разбросанные по всему миру… – с подозрением глядя на него, сказала Марта. – В вашей семье и не могли вырасти люди, которые любили бы эту страну больше, чем самих себя…

Имела ли она в виду при этом Стевана или Петра, понять он не мог. С ее позиции оба были в равной степени опасны и враждебно настроены ко всему, что свято для нее и ее родственников. Марте не надо было предпринимать нечеловеческих усилий, чтобы перед ней открылись светлые горизонты социалистического рая. А вот Данило Арацки не различал даже их расплывчатых контуров, даже в самой далекой перспективе. Правда, он все чаще ясно видел на лице Марты подлую мстительную улыбку и отмечал, что рот она раскрывает только для того, чтобы изрыгнуть очередную порцию гадостей, на них она не скупилась, но Данило научился, слыша звуки ее голоса, не вдаваться в значение произнесенных ею слов.

Итак, потерпев крах, он как-то ночью сложил самые необходимые вещи: альбомы с фотографиями и почтовыми марками, диплом и игрушечного белого зайца своего сына Дамьяна, – поцеловал спящего малыша и выбежал на улицу, не зная ни куда направиться, ни где остановиться. К железнодорожному вокзалу он спускался по крутой Балканской улице. По этой же самой улице он шел, когда приехал в Белград учиться, и тогда тоже тащил по ней, только наверх, в гору, чемодан с одеждой, альбомами и книгами.

В сквере перед вокзалом пахло цветущими липами, но Данило, непонятно почему, на всем пути преследовал запах гниения и разложения. В конце концов, он понял, хотя и смутно, что на этот раз возврата для него нет, однако продолжал надеяться, что, еще не доезжая до пограничной станции в Сежане, соберется с силами, выскочит из поезда Афины – Белград – Мюнхен, вернется домой и распутает тот змеиный клубок, который обвился вокруг него в последние годы, принуждая ради спокойствия бездумно соглашаться на всё.

* * *

Спустя много лет, в чужой стране, чужой самому себе, окруженный только своими покойными, Данило Арацки прошептал:

– Ну что, нашел я его? Это спокойствие… – и почувствовал смутную уверенность, что еще не все и не навсегда потеряно, не все покрыто пеленой забвения. Его помнят люди, с которыми он встречался, помнят улицы городов, по которым он ходил, кровати, в которых он спал, женщины, с которыми он попутно знакомился.

Помнит и он их. Обнаруживает привычки предков в своих привычках, раскрывает их страхи в своих страхах, находит черты их лиц на своем лице, пытаясь с помощью «Карановской летописи» разузнать, что в нем самом сохранилось от Томы Арамбаша, от Симеона Преблагого, от Михайла, родившегося в золотой рубашке и многократно преумножившего богатство Арацки, от Луки Арацки, которого не интересовали ни слава, ни деньги, от сына Луки, отца самого Данило, Стевана, красавца и картежника, судьбу которого определили звезды. А потом вниз, все ближе к корням фамильного древа, к тому первому предку из Закарпатья, который погрузился в сон в глухих мрачных лесах, а пробудился на берегу, там, где соединяются Дунай и Тиса, и построил дом, которого больше нет и не будет, если только его не воздвигнет заново какой-то новый Арацки.

И наконец, здесь и он сам, со всем, что помнит благодаря рассказам тех жителей Караново, кому удалось выжить, благодаря семейным фотографиям и письмам, найденным под развалинами, после того как в самом конце войны Караново перестало существовать, а ставших сиротами детей, обнаруженных в подвалах и на чердаках, увезли в Ясенак, в детский дом, расположенный на самом краю болота…

Все это лишь горстка крошек, из которых состоит его жизнь, как и жизнь любого человека на Земле, в которой иногда даже самые бессмысленные вещи могут сыграть ключевую роль, спасти человека или изменить его судьбу даже спустя много лет.

* * *

– Тебе только альбома с марками и шахмат не хватает, чтобы считать, что всё в порядке… – до слуха Данило из-за грани мира, из-за грани жизни долетело обращенное к Стевану замечание Наталии.

А вот ведь! Отправляясь на хутор, стоящий посреди болот, с набором роскошных шахмат и альбомами, заполненными редкими почтовыми марками, Стеван Арацки и представить себе не мог, что эти альбомы станут тем, что и его самого, и их с Наталией рыжеволосого сына, рожденного для того, чтобы через него сохранился род Арацки, спасет от кошмарных снов и безумия, поможет изгнать из их сознания кваканье лягушек и писк комаров. Благодаря шахматам и маркам дни казались Стевану, Вете и Данило менее одинокими, а ночи не такими темными, при том что значение и ценность отдельных марок открылись Данило гораздо позже, когда, продав «Синий Маврикий» страстному американскому коллекционеру редкостей, он обеспечил себе крышу над головой сначала в Америке, а потом и в Белграде.

* * *

Тот момент, когда он впервые увидел окруженный камышами и окрашенный светом заката хутор на болоте, Данило вспомнить не мог. Он даже не был полностью уверен, был ли то закат или восход солнца, но ему ясно виделись мрачное лицо отца, восторг близнецов, слушающих лягушачий концерт, и Вета, занятая разборкой взятых ими с собой вещей.

Стевану хутор показался точно таким, каким он был, когда его привез сюда дед Михайло, чтобы показать диких уток, серн и зеленоватых болотных черепах. Правда, на этот раз не было слуг, поджидавших с солью и разломленной пополам пшеничной лепешкой, и скотины, которая раньше свободно паслась на берегах болота. Потому что, как только началась война, муж и жена, которые вместе с полубезумным парнем и древним стариком были здесь слугами, согнали скот, собрали всё, что смогли унести, и исчезли навсегда, оставив на хуторе юродивого Пантелию с длинной, до пояса, бородой и старца, способного лишь сидеть на скамейке возле дома, уставившись на камыш и слушая лягушек.

* * *

– Жить здесь мы не сможем! – проворчал Стеван Арацки, войдя в запущенный, полуразрушенный дом. А потом вспомнил, что жить, как оказалось, можно даже в вагонах, полных испражнений и мертвых тел, и замолчал.

Наталия не произнесла ни слова. Оглянулась по сторонам, смахнула со стола остатки пищи и приказала юродивому взяться за веник и вымести весь сор из комнаты и кухни, потому что, кроме еще одной пристроенной снаружи комнатки, подвала и чердака, других помещений здесь не было. Когда поднимется вода, подвалом завладеют лягушки и ужи. Чердак заселен голубями. И размножались они с такой скоростью, что даже юродивому не удавалось уменьшить их количество, хотя он чуть не каждый день готовил из их маленьких тушек голубиный паприкаш[8].

Но больше всего Наталию беспокоил не подвал с лягушками и ужами, а крыша, на которой гнездились аисты. Может быть, даже те самые, которыми так восхищался Данило в Караново. Крытая камышом крыша все-таки оказалась в лучшем состоянии, чем показалось на первый взгляд. Так что срочный ремонт не требовался. Наталия наполнила ведро водой и вошла в дом. То, что водой следовало вымыть пол, юродивый никак не мог взять в толк.

– Объясни ему ты! – обратилась Наталия к старику, но тот лишь пожал плечами, так что она не поняла, слышит он или просто увидел как шевелятся ее губы. И остался сидеть на скамейке в ожидании смерти, которая заберет его к себе так же, как забирает она все живущее на болоте.

На помощь Стевана Арацкого Наталия рассчитывать не могла. Опустившись на колени, она окунула влажную щетку в какой-то порошок и принялась тереть твердые дубовые доски. Терла она до тех пор, пока не вернула им тот цвет и блеск, который был при рождении хутора, построенного на самом берегу болота, там, где не было даже рыбачьих шалашей.

Запыхавшаяся и мокрая, уже перед самым наступлением темноты она разобрала разбросанную повсюду посуду, а после этого заглянула в подвал, с которым даже она ничего не смогла бы сделать. После весеннего паводка подвал был полон воды, в которой сновали головастики и ужи. Когда один из них приблизился к самой ноге Наталии, Стеван подумал, что она взвизгнет и отскочит, как поступила бы любая другая женщина. Но Наталия спокойно отступила в сторону, дав змее прошмыгнуть из подвала в болото.

– Почему ты не прикончил эту гадину? – рявкнул Стеван на парня с таким отвращением в голосе, что Наталия вся покрылась мурашками.

Юродивый глянул на него и пожал плечами, а потом сказал, что и змеи, и лягушки, и все остальные жители болота – Божьи создания, а Бог повсюду вокруг нас. И око Его видит всё. И Он всё знает. Пока старый Дойчин еще был в своем уме, он говорил, что между людьми и зверьми всего одна разница: звери убивают только тогда, когда должны, а люди – всегда. После этих слов сумасшедший Пантелия громко рассмеялся и показал на старика:

– Сейчас он ничего не слышит. Можете говорить все что угодно. Хоть квакайте, как лягушки, хоть кричите, как олени во время случки, он не услышит. И не потому, что у него отказал слух, просто голоса людей больше ничего для него не значат. Да и что бы они могли значить?

– То есть как, что бы они могли значить? – вздрогнула Наталия. – А чьи голоса что-то значат?

– Голоса ангелов! – Бородатый безумец облизнул губы и рассмеялся еще громче. – С прошлой осени сквозь шум ветра над камышом и тростником старик слышит, как поют ангелы…

– А дьяволы? Что насчет них? – Наталия тихо улыбнулась. – Их он не слышит?

Ответ Пантелии, что человек слышит то, что сам хочет слышать, ошеломил Наталию. Ее мать, Симка Галичанка, слышала, как копаются под землей кроты. Стеван говорил, что слышит, как в нем ссорятся и мирятся его многочисленные души. Да и ей, Наталии, казалось, что она слышала Петрану, когда та была в Вене или Париже. Почему бы тогда старый Дойчин не мог слышать ангелов? Слова ненормального Пантелии показались ей более разумными, чем собственный вопрос, и она пристыженно опустила голову.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Похороны (англ. Funerals). (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, прим. ред.)

Вернуться

2

Вкуси наших имперских бургеров… Стань частью величественного развлечения (англ.).

Вернуться

3

Королевский, имперский, величественный (англ.).

Вернуться

4

Голый остров (Голи-Оток) – остров в хорватской части Адриатического моря, где во времена Тито действовал один из крупнейших концлагерей для политзаключенных. Значительную часть узников составляли коммунисты, которые после конфликта Тито и Сталина в 1948 г. сохранили просоветские убеждения.

Вернуться

5

По всей видимости, речь идет о графине Софии Хотек, супруге австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда, застреленной вместе с ним в Сараево 28 июня 1914 г.

Вернуться

6

Сукин сын должен мне двести долларов! (англ.)

Вернуться

7

Перемещенное лицо (англ.).

Вернуться

8

Паприкаш – классическое блюдо австрийско-венгерской кухни, обычно готовится из курицы с добавлением сладкого перца, чеснока и паприки.

Вернуться