Михаил Ланцов
Маршал. Том 2

Пролог

16 мая 1941 года. Москва. Дом на набережной. Квартира Тухачевского

Михаил Николаевич проснулся от того, что под утро раздалась трель телефонного звонка. Переглянувшись с не менее встревоженной женой, маршал подошел к телефонному аппарату и снял трубку.

– Слушаю вас.

– Товарищ Тухачевский? – раздался знакомый, но плохо узнаваемый голос.

– Так точно.

– Доброе утро, говорит Поскребышев. Извините за столь ранний звонок, но дело не терпит отлагательств. Через полчаса товарищ Сталин собирает совещание на ближней даче, и вам надлежит на нем быть.

– Что случилось?

– Это не телефонный разговор.

– Началось?

– …да, – ответил Поскребышев после небольшой заминки. – Я выслал за вами машину.

– Хорошо. Я вас понял. Собираюсь. До свиданья.

– До свиданья.

Не прошло и пяти минут, как в дверь позвонили. Сам Тухачевский брился, а потому с ранним гостем беседовала его жена.

– Дорогой, – заглянула она в ванную комнату, – там приходил сержант ГБ.

– ГБ? – слегка удивился Тухачевский.

– Да. Сказал, что у подъезда тебя ждет машина. Что случилось?

– Все нормально, Оля. Не переживай.

– Я и не переживаю, – ломая себе руки, ответила жена.

– А что руки теребишь?

– Что случилось? – снова спросила она.

– То, что мы давно ждали – началась большая война. Хорошо хоть поспать дали.

– Ты вечером приедешь?

– Не думаю, но позвоню обязательно, – Тухачевский повернулся к жене, смотря на нее спокойным и уверенным взглядом. Улыбнулся. После чего насухо вытерся полотенцем и продолжил собираться.

Уже в машине, стремительно проносясь по пробуждающимся улицам Москвы, Тухачевский погрузился в весьма нерадостные мысли. Признаться, он боялся начала этой войны. Просто и незамысловато. Его смущали собственные воспоминания, бьющие по спокойной уверенности в себе как тяжелые кувалды в набат. Ведь он сам прошел через те жуткие четыре года «от звонка до звонка» и теперь его снова ждал этот ужас. Кровавые мясорубки, миллионы погибших, тотальный голод, разруха… все это стремительным вихрем проносилось перед его глазами. «Неужели все снова?» – думал он, вспоминая каждый день своей жизни, проведенный в этой эпохе после перерождения. Каждый час. Каждый вздох. Лихорадочно соображая насчет того, как и что можно будет сделать еще, дабы облегчить участь его соотечественников, которым выпала нелегкая доля – вынести на плечах тяжесть этой страшной войны. Войны, которая решала будущее всей страны не только здесь и сейчас, но и в приснопамятном 1991 году. Обновленный Тухачевский был абсолютно убежден, что война надорвала силы его Родины и надломила ее настолько, что последующее противостояние она уже не смогла вынести на своей искалеченной спине…

Часть 1
«Йожин с бажин»[1]

Все, кто в кризис будут чехов обижать

Ай-ай-ай от Йожина будут получать.

Глава 1

10 апреля 1938 года. Москва. Дом на набережной. Квартира Тухачевского

Нина Евгеньевна зашла в залу с кружкой чая и присела на диван, наблюдая за тем, как муж читает очередную газету. Эта странная привычка прочитывать огромное количество периодики, что отечественной, что иностранной, совершенно ею не принималась. Но Нина Евгеньевна мужу не перечила. В конце концов с такой небольшой слабостью вполне можно было и смириться…

– Ты представляешь, – вдруг заговорил Тухачевский, – во Франции начался сущий бардак! Эти болтуны в парламенте договорились до того, что решили не только отправить в отставку правительство, но и распустить самих себя.

– И что в этом удивительного? – пожала плечами Нина. – Мне казалось, что вся Франция помешалась уже на всех этих выборах. Как будто им больше заняться нечем.

– Курьез в том, что парламент проголосовал за свой роспуск раньше, чем отправил в отставку правительство. А когда решили вынести на голосование вопрос об отставке правительства, оказалось, что у них для этого уже нет полномочий. Позеры.

– То есть как? – удивилась жена. – Зачем же они так поступили?

– Не думаю, что это случайность. Кто-то очень хотел сохранить у власти правительство приснопамятного Леона Блюма, что хоть и социалист, но крайне умеренного толка, а потому совершенно трусливого и нерешительного. Дошло до того, что он не решился помочь Испанской республике, имея для этого все возможные рычаги. Вместо этого этот «товарищ» под давлением из Лондона пошел на совместное с англичанами выступление, направленное на прекращение иностранного вмешательства в дела Испании. И это тогда, когда от помощи Советского Союза зависела судьба республики. Хороший ход, нечего сказать. Но более решительного социалиста, и уж тем более коммуниста, Лондон не допустит до премьерского места в Париже.

– А при чем тут Лондон? Разве формирование правительства не внутреннее дело Франции?

– Безусловно. Но так как Франция сейчас очень слаба и вынуждена выживать, ее политическая самостоятельность находится под очень большим вопросом. По крайней мере, влияние Лондона на Париж крайне высоко. Только лишь массовые стачки, организованные лидером французских профсоюзов Марсо Пивером, вынудили Альберта Либрена уступить букве закона и сохранить правительство Блюма до подведения итогов следующих выборов. Тем более что на волне «Испанских дел» левые настроения во французском обществе растут с каждым днем. И, думаю, новый парламент сможет получить левое большинство с приличной долей коммунистов.

– Коммунистическая Франция… – медленно произнесла Нина Евгеньевна. – Честно говоря, не очень верится в то, что это возможно, учитывая твои слова о том, как сильно влияние Лондона на Париж.

– Кто знает, – улыбнулся Тухачевский. – Вряд ли, действительно, новое правительство станет коммунистическим, но вот левым оно окажется совершенно точно. И от наших партийных товарищей зависит, сможем мы им воспользоваться или нет. Особенно сейчас, когда экономика Франции дышит на ладан, а ее заводы готовы хвататься буквально за любые заказы.

– Заказы? Но чем мы будем платить?

– Сырьем. Больше нам нечем. Думаю, нам откроют большой кредит для приобретения промышленного оборудования. При этом расплачиваться мы будем сырьем, причем в рассрочку. Именно эта схема применялась в январском советско-итальянском кредитном договоре, и ничто не мешает нам тоже предложить французам.

– Но разве англичане не вмешаются?

– Вмешаются, но я не уверен, что они смогут хоть что-то предпринять в этом плане. Внутреннее напряжение во Франции из-за совершенного разлада экономики столь высоко, что правительство будет хвататься за такое предложение, как за последнюю надежду. Это ведь не только некоторая стабилизация на производственных предприятиях, готовых дать нам очень серьезную скидку, но и сильный политический шаг, умиротворяющий все левое крыло населения. Превосходный будет шаг. Надеюсь, что его не упустят. По крайней мере, высокая активность французских профсоюзов говорит о том, что наши товарищи ситуацию контролируют, – отметил Тухачевский…

На следующий день запись этого разговора легла на стол Сталину, на что, собственно, Михаил Николаевич и рассчитывал, уже давно используя этот способ подачи интересных, на его взгляд, сведений. И жена ему в этом очень помогала, ибо каждый такой разговор они заранее продумывали во время прогулок по парку Сокольники, ставшему у них регулярным местом отдыха, которое эта семейная пара посещала с приличной регулярностью.

– Товарищ Берия, а почему я ничего не знаю о проекте указанного Лазарем[2] торгового договора с Францией?

– Потому что его не существует. Пока не существует, – практически сразу оговорился Берия. – Кроме уже действующих контрактов с США, Германией и Италией, мы работаем над тесным военно-техническим сотрудничеством только с Чехословакией и Китаем[3]. Несмотря на то что ИНО действительно стремилось привести к руководству во Франции левого правительства и парламента, мы не рассматривали такой аспект взаимодействия.

– В текущей ситуации подобный договор заключить реально? – вопросительно выгнул бровь Сталин.

– Более чем. Товарищ Тухачевский очень верно подметил крайне благоприятное для нас стечение обстоятельств. Даже если новое левое правительство будет недолговечным, то французская сторона вряд ли откажется от заключенных контрактов, так как это не только очень серьезно дестабилизирует внутреннее положение во Франции, но и подорвет эффект экономической стабилизации. Это крючок, с которого французы не смогут сорваться без катастрофических последствий. Я уже сегодня утром дал распоряжение Слуцкому, дабы тот подготовил в течение суток докладную записку по наиболее перспективным направлениям возможного сотрудничества.

– А как на этот вопрос смотрит НКИД?

– После предварительных консультаций с Молотовым у НКИД появилось понимание важности вопроса. Товарищ Молотов обещал также в течение суток подготовить докладную записку по перспективам сотрудничества, которые возможны, по мнению НКИД, между нами и Францией.

– Это что же получается, – с некоторым раздражением произнес Сталин, – маршал, далекий от международной политики, отмечает вещи, которые должны отслеживать в НКВД и НКИД?

– ИНО этот вопрос отслеживало, но так как задач не ставилось, материалы и не поднимались. По крайней мере, Слуцкий меня заверил, что у него много полезных сведений собрано по этому вопросу. Что же до НКИД, то это печальное наследие Литвинова, который держал достаточно спорный аппарат наркомата и вел дела из рук вон плохо. А ведь товарищ Молотов эту должность совмещает и времени разобраться в людях и делах у него, по большому счету, нет. Он просто зашивается.

– Так что же, вы считаете, что товарища Молотова нужно снимать с должности? – спросил с небольшой ехидцей Сталин.

– Я считаю, что снимать его не нужно. Товарищ Молотов уважаемый человек с международным авторитетом. Кроме того, должность председателя СНК позволяет ему решать многие вопросы оперативно и без волокиты. Но ему требуется дать опытного помощника, сведущего в дипломатии. Без этого шага НКИД будет и дальше нас «радовать» вот такими провалами в работе. Но этот вопрос он взял под личный контроль и обещал разобраться в кратчайшие сроки.

– Хорошо… – Сталин внимательно посмотрел на Берию. Мысли о том, что Лаврентий устойчиво проявлял себя с хорошей стороны, грели ему душу. И выводы правильные делает. И под его людей открыто не копает. Особенно в свете того, что Генрих совершенно расклеился и практически полностью отошел от дел. Стал пить. Слишком сильно на него подействовала та угроза. Сломала. И чем дальше, тем сильнее он падал духом, погружаясь в пучину уныния и подавленности. «Если справится, – подвел итог своих мыслей Сталин, – вынесу на Политбюро решение об отправке Генриха на пенсию по состоянию здоровья с заменой на Лаврентия. Только вот кем заменить его самого?» Что еще есть по этому вопросу?

– Пока все. Через двое суток я смогу подготовить более детальный доклад по возможному военно-техническому сотрудничеству с Францией.

Глава 2

17 апреля 1938 года. Прага. Кабинет генерала армии Чехословакии Войцеховского

Тухачевский поднимался по ступенькам с некоторым трепетом. Прошло столько лет со времен Гражданской войны, но Михаил Николаевич твердо знал, что у многих людей еще свежа боль о ней и скверные воспоминания. Прежде всего, у тех, для кого та война обернулась тяжелым поражением и изгнанием из собственной Родины. Именно таким человеком и был Сергей Николаевич Войцеховский – уроженец Витебска, «белая кость» старого Императорского корпуса, офицерские традиции которого носили семейный характер со всеми вытекающими последствиями. Убежденный противник советской власти, сражавшийся с ней упорно во времена Гражданской, отступая под ударами Красной Армии через всю Россию до самого Забайкалья.

И вот теперь он, красный маршал, перешедший во время революции на сторону большевиков из Императорской гвардии[4], здесь. Да, прибыл Тухачевский официально в Чехословакию не ради этой встречи, но для переговоров с компанией Skoda по вопросам военно-технического сотрудничества. А сама эта встреча оказалась его личной инициативой, оговоренной только с узким перечнем посвященных людей, включая Сталина. Но для Войцеховского Тухачевский был врагом. Предателем всего того, во что тот верил. И теперь, с каждым шагом приближаясь к этому непростому разговору, Михаил Николаевич самым натуральным образом трепетал. Да, он был обновленной личностью с колоссальным жизненным опытом, но все одно – сокрытые и загнанные в далекий угол эмоции прошлого всплывали с все нарастающей силой.

Тухачевский вошел в приемную генерала, сразу же попав под внимательный взгляд адъютанта.

– Господин Тухачевский? – спросил адъютант на ломаном русском языке.

– Так точно.

– Генерал ждет вас, – произнес адъютант, сохраняя непроницаемое спокойствие. После чего распахнул дверь кабинета, пропуская маршала внутрь.

Михаил Николаевич шагнул вперед и как будто погрузился в ледяную воду, встретившись глазами с Войцеховским.

– Здравия желанию, – чуть помедлив, произнес маршал.

– Добрый вечер, – ответил генерал, с явным удивлением в голосе и глазах. – Простите меня за бестактность, но что за форма на вас?

– Рабоче-крестьянской Красной Армии, – ответил с довольным видом Тухачевский, поправляя китель. – Две недели назад подписали приказ по наркомату Обороны «о мундирах, личных званиях и знаках отличия», и вот, успел пошить, дабы соответствовать. – Тухачевский понимал, что вызвало такое сильное удивление у Войцеховского, настолько, что тот даже на несколько секунд потерял дар речи. XVIII съезда ВКП (б) позволил незамедлительно провести через СНК и Наркомат Обороны проект возвращения традиционных знаков отличия и званий. Так что теперь Сергей Николаевич с искренним удивлением рассматривал совершенно новую парадную советскую военную форму для начальствующего состава, пошитую с определенным лоском и шиком. А главное – аккуратные и изящные пришивные погоны, которые он ну никак не ожидал увидеть на обмундировании личного состава РККА после всего того, что творилось в Гражданскую войну…

– Золотые погоны… – несколько помедлив, произнес Войцеховский. – Признаться, не верю. Как Советы пошли на это? Вы не разыгрываете меня?

– Никоим образом. Я одним из первых переоделся в эту парадную форму.

– Парадную? Но зачем? – вновь удивился Войцеховский.

– Чтобы уважить вас. Поверьте, за минувшие два года очень многое поменялось в Советском Союзе. И то ли еще будет. Я и сам не всегда верю в то, что времена идеологической одержимости уходят в прошлое, уступая делам возрождения Империи. – Войцеховский вскинул брови, желая возразить, но остановился, потупил взгляд и около минуты думал. После поднял уже более-менее спокойные глаза на Тухачевского и спросил:

– Вы не ответили на мой вопрос.

– На прошедшем в конце прошлого года XVIII съезде ВКП (б) было объявлено, что приоритетной целью всех коммунистов СССР стало строительство крепкого социалистического государства, с максимальным использованием лучших решений из мировой практики. По этой причине руководство Советского Союза решило отойти от уникальной, но не очень удобной системы обозначения воинских званий и вернулось к общеупотребимой мировой практике. Проще говоря, партийный съезд решил прекратить революционное позерство и начать приспосабливать все лучшее, что когда-либо было создано в мире для нужд социалистического хозяйства без комчванства[5] и прочих перегибов.

– Наигрались? – с плохо скрываемой усмешкой, уколол Тухачевского Войцеховский. – Впрочем, признаюсь, форма выглядит отменно.

– Я рад, что смог сделать вам приятно.

– Но вы ведь пришли не только для этого? Что вас привело ко мне?

– Ваша позиция. Всем известно, что начальник Генерального штаба армии Чехословакии является одним из лидеров борцов за независимость Чехословакии. И я от лица Советского Союза хочу предложить вам сотрудничество в этом вопросе.

– Что?! – вспыхнул Войцеховский.

– Не заводитесь. Я все объясню, – быстро произнес Тухачевский и, дождавшись кивка Сергея Николаевича, продолжил: – Я не собираюсь вас агитировать для работы в НКВД. Это было бы глупо и бессмысленно. Тем более что вопрос стоит иначе – Советский Союз интересует в нашем с вами сотрудничестве только борьба за сохранение независимости Чехословакии.

– Вот как? Почему?

– Потому что Чехословакия – ключ к мировой войне. Если Чехословакия падет к ногам Германии, а все к этому и идет, то Германия получит ресурс для самостоятельного решения Польского и Французского вопросов. Без Чехословакии Германия, даже после присоединения Австрии, слишком слаба, чтобы явно угрожать миру.

– И Советы хотят, чтобы Чехословакия защитила их? – с легкой усмешкой произнес Войцеховский.

– Нет. Советы хотят, чтобы Чехословакия защитила сама себя, и они готовы ей в этом всемерно помочь. Но ваш президент и кабинет министров…

– И вы пришли ко мне? – перебил Тухачевского Войцеховский.

– Да. Мы хорошо знаем вашу репутацию честного человека, который не привык сдаваться без боя.

– К офицеру, который не сдается без боя, а не к предателю, – с нажимом произнес Войцеховский. – Если вы не знаете, я присягал защищать Чехословакию ценой своей жизни.

– Никто не просит вас нарушать присягу. Напротив, мы предлагаем вам ее выполнить, ибо президент и кабинет министров, видимо, о ней позабыли. – С этими словами Тухачевский достал из внутреннего кармана кителя письмо и передал его Войцеховскому.

– Что там?

– Мне не известно, но оно адресовано вам. Я понимаю, что все это выглядит очень неожиданно и довольно дерзко, однако мы должны попробовать спасти Чехословакию. И вы нужны своей стране.

Войцеховский потер лоб и тяжело вздохнул.

– Мне нужно подумать. Все это так странно…

– Я буду в Чехословакии еще неделю. Если вы не против, то перед отъездом я хотел бы обсудить поднятый вопрос уже на другом уровне, а не столь спонтанно.

– Хорошо. До конца недели я дам вам свой ответ.

– Прекрасно. Очень надеюсь на то, что он будет положительным. Честь имею! – кивнул Тухачевский и по старой, еще дореволюционной, моде покинул кабинет генерала чеканным шагом, оставив Войцеховского в глубокой задумчивости. Прошло минут пять, пока он смог собраться с мыслями и вскрыть конверт, где обнаружил, к своему удивлению, письмо от Иосифа Сталина, предлагавшего отбросить все старые обиды и постараться совместными усилиями спасти Европу от страшной войны, а Чехословакию от германского плена. «Час от часу не легче», – пронеслось у Войцеховского в голове, но совершать резких поступков он не стал. Нужно было все взвесить…

Он поднял трубку телефона:

– Вацлав, – обратился Сергей Николаевич к адъютанту, – позвони в гараж, вызови машину. Я через пятнадцать минут выезжаю.

– Будет сделано, господин генерал.

После чего Войцеховский снова впился глазами в письмо, пытаясь найти в нем подвох. «Что же это? Как же такое могло произойти? И опять же эти золотые погоны…» – проносились в голове у генерала мысли буйным табуном. «Но если это все правда, то у нас еще есть шанс… маленький, призрачный, но шанс на независимость».

Глава 3

5 июня 1938 года. Лондон. Кабинет главы Foreign-office лорда Идена

– Проклятые лягушатники! – швырнул газету на стол министр иностранных дел Великобритании. – Как они вообще на это решились?!

– Сэр… – попытался возразить Эрик Фиппс[6].

– Как вы это допустили?!

– Мы сделали что могли, сэр, – понуро опустив голову, стоял перед лордом Иденом посол Великобритании во Франции. – Но заблокировать парламентское большинство не смогли. Тем более эти профсоюзные волнения. Стачки.

– Из-за чего они произошли? Вы ведь мне говорили, что все под контролем.

– Официально – рабочие выступили против попыток президента противодействовать созданию нового левого правительства, которое в сочетании с левым парламентским большинством позволяло бы очень серьезно изменить политический курс Франции. Фактически получается, что после того, как мы продавили отказ от идеи нового состава правительства с министрами-коммунистами, эти профсоюзы и взорвались. Начались волнения с беспорядками. Господин Либрен даже стал серьезно опасаться стихийных баррикад на улицах, так как тяжелый финансовый кризис усугублялся политическим. А потом кто-то пустил слух, что если правительство Франции будет по-настоящему левым, то это позволит заключить с Советским Союзом выгодные контракты, а значит оживить экономику Франции. Дать ей глоток свежего воздуха – новые рынки сбыта. И нас вежливо попросили не вмешиваться, дабы чего дурного не вышло.

– И вы отступили? – с усмешкой произнес лорд Иден.

– А что мы могли сделать? – развел руками посол. – Весь Париж буквально кипел. А потом, когда новое правительство утвердили, оказалось, что слухи о возможном экономическом сотрудничестве с Советским Союзом были не блефом.

– Хорошо, – немного успокоился лорд Иден. – Что там на самом деле произошло?

– Точно мы выяснить не смогли, однако есть все основания на игру наших коллег из Москвы. Правда, стиль работы на них не очень похож.

– Не похож? Думаете, им кто-то помог?

– У нас есть всего два варианта: или им помог кто-то опытный, или они перешли на иной уровень мастерства. Своих противников недооценивать, конечно, не стоит, но мне не очень верится в то, что советская разведка столь быстро достигла такого серьезного уровня. Это ведь не бывшего царского генерала ударить дубинкой по голове и вывезти в Россию в чемодане. Тут требуется серьезная и тонкая работа. Кроме того, по нашим сведениям, после трагической гибели Литвинова его пост занял Молотов, который совершенно не сведущ в дипломатической работе, каковая полностью просела, будучи и при Литвинове на очень скромном уровне. Он ведь, как вы помните, занимался не столько советской дипломатией, сколько…

– Я помню, – прервал его лорд Иден. – Не мог ли это быть Иностранный отдел?

– Возможно. Слуцкий человек профессиональный, но к опытному руководителю должны прилагаться толковые исполнители. А раньше ИНО не демонстрировала высокий уровень мастерства в столь сложных операциях. Рост уровня квалификации обычно происходит плавно.

– А вы не думаете, что вся эта операция могла быть сущей авантюрой, которая удалась лишь случайно?

– Да, это допустимо. Но мне не очень хочется доверять случайностям, а потому я склоняюсь к версии помощи им более опытными игроками.

– Вы видели этот договор? – переменил тему лорд Иден. – В газете ничего толком не написано. Так – общие фразы. А мне хотелось бы понять – о чем конкретно там говорится. Есть какие-нибудь интересующие нас зацепки?

– Французы с советской делегацией шептались без особенной огласки, – пожал плечами Эрик Фиппс. – И нас никто на те встречи не приглашал.

– Эрик, давайте обойдемся без кокетства. Вы ведь не пустили это дело на самотек? – с легким раздражением спросил лорд Иден. – Или пустили?!

– По своим каналам я смог получить фотокопию французского договора.

– Прекрасно!

– Ничего прекрасного там нет. Эти Ориоль с Мендес-Франсем нагородили такое, что у меня поначалу от ярости дух захватывало…

– Говорите конкретно! – начал выходить из себя лорд Иден.

– Советскому Союзу был открыт огромный промышленный кредит в семь миллиардов франков[7] с рассрочкой погашения в пятнадцать лет, который Советы могут потратить только на приобретение промышленного оборудования. А это в пять раз больше, чем предложили им боши в своей кредитной линии от тридцать пятого года. Под обеспечение этого займа правительство Франции уже инициировало выпуск билетов казначейского обязательства. И это катастрофа… Ведь учитывая сумму кредита и то, как его преподносит правительство, Франция сможет закрыть бюджетный дефицит по наиболее важным направлениям как минимум на год, а то и на два. Кроме того, ничто не мешает французам расширить Советскому Союзу кредитную линию, которая нужна им самим намного больше, чем Советам. Да и отсутствие открытой информации по условиям кредита позволяет французскому правительству маневрировать в довольно широком пределе.

– Советский Союз признал старые имперские долги? – удивленно спросил лорд Иден.

– Нет. И насколько я знаю – не собирается. Официальная позиция Москвы по этому вопросу довольно проста – Советский Союз не является прямым наследником Российской империи и готов на себя взять долговые обязательства Российской империи только при двух условиях. Во-первых, эти долги будут уменьшены и разделены пропорционально между всеми осколками Российской Империи по распределению населения на момент разделения Империи. То есть в этом случае на долю СССР приходится около семидесяти пяти процентов. Во-вторых, Советский Союз для признания долгов Империи требует взаимного их учета с тем ущербом, который был причинен интервенцией и материальной помощью врагам советской власти. А это, по гамбургскому счету, дает отрицательное сальдо, то есть французы оказываются еще и должны Советам. Так что правительства Франции и СССР решили отказаться взаимно от претензий по этому вопросу и подписали соответствующий протокол.

– То есть? Что за протокол?

– В этом протоколе перечислили все легитимные долги и претензии, которые есть у правительств СССР и Франции друг к другу, включая частные долги. Согласно этому протоколу любые долговые обязательства и финансовые обязательства между этими странами признавались погашенными на всех уровнях, если дата их заключения была старше первого января 1924 года.

– И как реакция держателей обязательств?

– Учитывая, что почти все крупные держатели – серьезные люди, вся эта операция прошла очень спокойно, так как намек на форму получения своих денег заставил их крепко задуматься. Уходить в сложившейся в экономике критической ситуации в серьезный минус они не хотели. Поэтому никак не отреагировали на подписанный протокол и поддержали идею этой долговой авантюры. В конце концов только семь миллиардов франков, выданных СССР в форме промышленного кредита, позволят наполнить бюджет более чем тридцатью пятью миллиардами, обеспеченными этими долговыми обязательствами. И это по минимуму. Ничто не мешает говорить и о семидесяти миллиардах в рамках указанной кредитной линии[8].

– Но ведь это мыльный пузырь, – пожал плечами лорд Иден. – Семь миллиардов франков это сколько в советских рублях?

– Чуть больше миллиарда.

– А экспорт у них в минувшем году, если я не ошибаюсь, составил около двух таких сумм. В перспективе пятнадцати лет, безусловно, Советы смогут покрыть промышленный кредит Франции. Причем без особенных усилий и даже с процентами. Но расширение кредитной линии вряд ли им нужно и посильно.

– Сэр, инфляция во Франции продолжает набирать обороты. За пару лет франк упал практически вдвое. И ничто не говорит о том, что он сможет стабилизироваться, скорее даже напротив, совсем пустится в разнос, обнуляя кредитные обязательства. Особенно если широкие массы населения начнут переживать из-за нарастающей угрозы войны с Германией, усугубляя и без того нервное положение дел. Советам эти кредиты очень выгодны, так как благодаря им они по очень низким ценам смогут получить много промышленного оборудования, столь необходимого для реконструкции их производства. Кроме того, платить СССР будет в довольно продолжительную рассрочку во время прогрессирующей инфляции. То есть через пару лет долг упадет вдвое, а еще через четыре года – так и вообще составит четверть. И это, если допустить, что франк будет падать с той же интенсивностью.

– А по нашим ожиданиям…

– Да, сэр. По нашим ожиданиям после начала войны франк упадет минимум в десять раз от текущего курса. Конечно, для Франции это все определенно авантюра. Однако она дает им шанс на то, чтобы, по крайней мере, до начала большой войны хоть как-то, но продержаться на ногах. Инфляция, вероятно, будет прогрессировать и дальше, причем довольно огульно, рынки сбыта у них продолжают сужаться, промышленные предприятия ведут сокращения и сворачивают производство. Как вы понимаете – это Франции ничем хорошим не грозит. Советский Союз в таких обстоятельствах становится для них своеобразным рынком сбыта, позволяющим под эфемерные долговые деньги, но вернуть рабочих с баррикад на заводы. Да и немного улучшить уровень жизни в крупных городах. Вряд ли это в долгосрочной перспективе позволит французам выправить экономические затруднения, но до начала войны даже даст некоторый промышленный рост. Так что им теперь, зацепившись за этот кредит, нужно продолжать его расширять всеми правдами и неправдами. Кроме того, расширение сотрудничества с Советским Союзом самым благоприятным образом скажется на политической стабилизации Франции, из которой последние годы левые буквально душу вытрясают своими выступлениями.

– Любопытно, – задумчиво произнес лорд Иден. – Очень любопытно.

– Авантюра, от которой выигрывает и правительство Франции, и правительство СССР.

– Если все так, как вы описываете, то это немного проясняет позицию наших друзей с Уолл-стрит, – задумчиво произнес лорд Иден. – У американцев что-то слишком часто стала идти своя игра. Два дня назад я беседовал с послом США в Великобритании, и у меня сложилось впечатление, что Вашингтон односторонне переиграл наши договоренности по отношению к Германии и Советам. У него уже не было прежней уверенности в том, что Чехословакию нужно сдавать немцам просто так. Да и вообще – выглядел он на удивление скользко. Мне это не нравится. И после ваших слов, я думаю, что именно они нам навредили во Франции. Только вот – зачем?

– Мне кажется, что это все как-то связано с Мадридским инцидентом. Думаю, что за океаном решили, будто это мы помогли Льву Революции почить с миром.

– И что с того? – пожал плечами лорд Иден. – Разменная фигура погибла. Доказательств у них нет, а подозрения – не повод для серьезной смены курса. Мы слишком многое ставим на кон, чтобы поступать столь опрометчиво. А там, за океаном, сидят отнюдь не юные девицы, а опытные прагматики. Нет. Здесь что-то иное…

– Тогда что, сэр? Насколько мне известно, США не меньше нашего заинтересованы в уничтожении чрезмерно самостоятельного режима в СССР.

– Кроме того, дорогой Эрик, они кровно заинтересованы в уничтожении всех своих конкурентов на этом шарике, – лорд Иден кивнул на большой глобус, стоящий в его кабинете. – Боюсь, что на Уолл-стрит сменили приоритеты и задумали какую-то новую комбинацию. А так как нас в ее содержание не посвящают, то, по их мнению, не мы будем сдавать карты…

– Сдавать будут нам? – посерел Фиппс.

– Возможно. – Неприятно поежился, несмотря на хорошо протопленное помещение лорд Иден. – Есть у меня нехорошее предчувствие, что наши заокеанские друзья решили помочь нам всем тут друг друга перестрелять, а потом снизойти до нас, превратив фактически в колонии. Дерзко, не спорю. Но иначе странный успех Советов во Франции не объяснить. А это значит, что США могли вполне изменить ставки.

– Сделать в предстоящей общеевропейской бойне своим главным боевым хомячком СССР?

– Что-то вроде того, – усмехнулся лорд Иден. – И если это так, то война будет иметь форму не Драг нах Остен, а Драг нах Вестерн. Достаточно окрепший и промышленно сильный Советский Союз – это ужас всей Европы. Кроме того, военно-промышленный потенциал у Советского Союза намного больше, чем у Германии, и если в него вложиться сейчас, через два-три года он аукнется мощной армией и стойкими тылами.

– Новые гунны?

– Да. Очень похоже на то. А наши друзья с Уолл-стрит окажутся чудесными феями, которые смогут вмешаться под финиш тяжелейшей войны и спасти руины Европы. Включая нашу с вами благословенную Англию. – Лорд Иден с холодным прищуром посмотрел на Эрика Фиппса. – Попробуйте проверить эту версию в Париже. Может быть, там получится найти какие-то зацепки. Думаю, следов там должно было остаться достаточно. Это всего лишь мои заключения. Фантазии. Но если из них окажется правдой хотя бы толика, то…

Глава 4

13 октября 1938 года. Мюнхен. Обновленный состав Мюнхенской конференции

В первых числах июня Советский Союз и Французская республика заключили торговое соглашение и начали самое активное военно-техническое сотрудничество, что не замедлило сказаться и на других отраслях внешнеполитического взаимодействия двух держав. В частности, Франция отказалась санкционировать проведение конференции в Мюнхене для решения судьбы Судетской области без участия в ней СССР и Чехословакии. А уже в июле премьер-министр Франции при поддержке левого парламентского большинства заявил, что республика выполнит свои обязательства перед Чехословакией и не допустит нарушения установленных в Версале границ. После чего инициировал мероприятия, повышающие боевую готовность французской армии. Причем парламентское левое большинство и лояльные профсоюзы отреагировали на это заявление самым решительным образом – ввели однопроцентный «добровольный» налог, отчисляемый в Фонд национальной обороны для расширения военных заказов правительства.

Великобритания и Германия от такого «маневра» французов очень сильно опешили. Ведь с таким трудом вынашиваемый план рушился буквально на глазах. При этом США не вмешивались, Италия высказывала настороженную обеспокоенность, а в СССР объявили массовые сборы военнообязанных в западных округах. То есть фактически начали проводить скрытую, частичную мобилизацию первой линии в приграничных районах. Но и это еще не все – официальная позиция Москвы вообще никак не озвучивалась, в то время как Молотов буквально не вылезал из европейских столиц, реализуя практику «челночной дипломатии» – доводя до всех участников интересы Советского Союза в кулуарных беседах.

Так что собрать Мюнхенскую конференцию в ее первоначальном варианте просто не получалось без риска спровоцировать крупномасштабные боевые действия. В конце концов Германия с ее достаточно молодым Вермахтом не испытывала особенных иллюзий в отношении войны на два фронта по старому сценарию. Тем более что Лондон вел себя исключительно традиционно, твердо обещая лишь моральную и политическую поддержку, а Польша притихла, как мышь под веником, почуяв, что шутки закончились и в случае чего ей достанется по первое число.

Однако активная дипломатическая работа по разрешению Судетского вопроса продолжалась. Поэтому в первых числах октября Риббентроп и Иден оказались вынуждены уступить давлению со стороны Ориоля с Молотовым и собрать конференцию с участием в ней СССР и Чехословакии. Тем более что США выдерживали строгий нейтралитет, наблюдая за развитием ситуации, а Италия и сама не очень одобряла инициативу Гитлера в отношении Судет, опасаясь расширения германской экспансии на юг. Союзники союзниками, но Балканы в Риме считали своей сферой интересов и с явным неудовольствием смотрели на попытки Берлина откусить кусок от этого политического пирога.

– Господа, – начал собрание министр иностранных дел Великобритании, – мы все здесь собрались для того, чтобы попытаться за столом переговоров решить проблемы, возникшие в Судетской области Чехословакии. – Лорд Иден говорил довольно долго, стараясь как можно ярче показать ситуацию с нужной стороны, выставляя чехов если не исчадиями ада, то явно инициаторами инцидента. Немцы же у него подавались как честные труженики, которые просто хотят жить тихо и мирно, но им не дают. – А потому, господа, я предлагаю прекратить эту совершенно ненужную пытку и передать Германии Судетскую область.

– А не станет ли подобный шаг, – произнес с невозмутимым лицом Молотов, – очередным шагом по разрушению так тяжело давшегося нам мира? Ведь Версаль строго и однозначно определил границы государств. – Эта фраза вызвала буквально серость на лице Адольфа Гитлера, но он сдержался. Аналогичная реакция была заметна и на лицах остальных участников германской делегации, что вызвало внутреннюю усмешку у Молотова, так как он умышленно их дразнил.

– А что вы предлагаете? – спросил министр иностранных дел Франции Ориоль.

– Предоставить немцам, проживающим на территории Чехословакии, право льготного переселения в Германию. Я правильно вас понял, – обратился он к Адольфу Гитлеру. – Германию ведь заботят, прежде всего, люди, а не земли и заводы, которые она хочет приобрести под красивой вывеской борьбы за благополучие немецкого народа?

Поговорили плодотворно, настолько, что Гитлер покинул зал совещания с землистым лицом и слегка подергивающейся щекой. Собственно, на этом Мюнхенская конференция и закончилась, потому что германская делегация не захотела возвращаться к этому вопросу под таким «соусом». Однако чуть позже, во время вечернего банкета, на котором шел, по сути, кулуарный вариант второго раунда, Тухачевский, присутствующий в качестве члена советской делегации, имел небольшой, но очень значимый разговор с любимцем фюрера – Гудерианом.

– Признаться, я не очень понимаю позицию господина Молотова, – задумчиво произнес Хайнц после того, как они с Тухачевским отошли на балкон покурить. – Ведь Советскому Союзу нужно не меньше нас разбить эту проклятую Версальскую систему. Или я ошибаюсь в отношении ваших интересов в Прибалтике?

– Тут дело не в Версальской системе, а в том, как фюрер решил провернуть это дело и кого он выбрал себе в союзники.

– И вы пошли против наших общих интересов в пику Лондону? – усмехнулся Хайнц.

– Лондон так развернул это дело, что оно перестало быть для нас общим. Сдача Чехословакии станет политическим провалом Москвы и не принесет ей никаких преференций. Кроме того, этот шаг ни на йоту не продвинет нас к возвращению старых имперских земель, которые фактически находятся под дипломатической защитой Великобритании. И в продвигаемой фюрером политической канве выходит, что кому оставлять независимость, а кого ее лишать – решаем не мы с вами, а англичане. Если бы фюрер пошел сразу к нам, то вряд ли вообще была необходимость в том неприятном разговоре, что произошел в зале. Нас ведь вынудили так действовать, чтобы банально сохранить лицо.

– И все-таки выходит, что в пику, – улыбнулся Гудериан. – Но соглашусь, что иного вам не оставалось.

– Да и вам тоже, дорогой друг. Ведь нас с вами стравливают. Германию направляют на восток, ссылаясь на то, что там и только там у нее есть жизненное пространство. А Советский Союз подталкивают к тому, чтобы принести коммунизм в Европу. А потом догнать и еще раз принести, – усмехнулся Тухачевский. – Ведь сама ситуация, что тут произошла, – не случайна. Ее специально подготовили. Причем не в Москве и Берлине, а совершенно в иных местах. Даже Париж и тот стал заложником ситуации.

– Вы считаете? – несколько недоверчиво спросил Гудериан.

– Германия стремится к возрождению былого величия и мести за версальское унижение. Ведь так?

– Если не вдаваться в подробности, то – да.

– В Советском Союзе сейчас потихоньку все громче звучат вопросы о том, почему государству-участнику победившей коалиции не только не дали свой кусок пирога, но и напротив – обрезали так, словно именно Россия была главным противником Антанты, а не Германия. У нас отрезали Польшу, Прибалтику, Финляндию, отдали добрый кусок Румынии. Хорошая награда. А кто в этом виноват? Думаю, ответ вы знаете…

– Франция и Великобритания?

– Франция в этой игре скорее ведомая сила. Так сказать – второй номер пулеметного расчета. И вот теперь, когда Германия потихоньку начинает собирать свои земли и возрождать свое былое могущество, эти проклятые лайми опять пытаются столкнуть нас с вами лбами, дабы отвести наш праведный гнев от своего треклятого острова. Пытаются сделать так, чтобы мы перебили друг друга в надуманных спорах, а не воздали им давно заслуженную трепку. Вместе. Плечом к плечу.

– Оу… – несколько растерялся обескураженный Гудериан.

– И помяните мое слово, фюрер, в конце концов, на это пойдет. Уступив увещеваниям этих лживых «друзей» и своих не самых чистых на руку советников.

– Кого вы имеете в виду? – подозрительно покосился Гудериан.

– Я не хочу наговаривать, – ответил маршал, сделав недовольное лицо.

– Но вы уже начали. Продолжайте. Я хочу вас выслушать.

– У меня нет точных сведений, поэтому я знаю только слухи, которые ходят по нашему Генеральному штабу. Сами понимаете, такие подозрения вполне могут не иметь под собой ровным счетом никаких оснований.

– И все же. Вы меня заинтриговали. Мне бы очень хотелось узнать ваше мнение.

– У нас говорят, прежде всего, об адмирале Канарисе, которого, по слухам, еще в 1915 году завербовали англичане в Чили после крушения крейсера «Дрезден». – Гудериан резко напрягся и заиграл желваками, но промолчал. – А также об Эрихе Редере, который реализуя британские интересы, лоббирует строительство такого военно-морского флота, который окажется максимально безопасным для лайми при предельной внешней эффектности.

– Эрих? Вы серьезно? – Самообладание Гудериана немного сдало, ведь если к Канарису он относился весьма прохладно, особенно после того, как тот стал затирать его перед лицом фюрера, а потому Хайнцу было приятно услышать гадость об этом человеке, то с Редером у него отношения были вполне ровные. – Что же он такое делает?

– Задачи Кригсмарине[9] в предстоящей войне заключаются в блокаде Великобритании и полной парализации ее морского судоходства. Для этих целей Германии нужно строить подводные лодки, способные успешно действовать в условиях тотального превосходства англо-американского флота. И их должно быть поистине много. Три, а лучше четыре сотни. Вместо этого Редер открыто лоббирует постройку новых линкоров и тяжелых крейсеров, хотя промышленность Рейха не в состоянии в обозримом будущем даже приблизиться к тому могуществу надводного флота, что ей могут противопоставить англичане и американцы. Но ведь большие надводные корабли смотрятся весьма эффектно и создают иллюзорное впечатление могущества, а потому фюрер в полном восторге от них. В то время как подводные лодки весьма неказисты. Сколько субмарин можно было бы построить вместо этих эффектных, но непонятно для чего нужных линкоров? Редер просто водит фюрера за нос.

– Это ваше мнение? – Гудериан скептически оценил взгляд Тухачевского.

– Вижу, что вы не верите мне. Не нужно было мне разносить сплетни, – покачал головой маршал и отвернулся, затянувшись папиросой.

– Все нормально дорогой друг, – похлопал по плечу Тухачевского Гудериан. – Я понимаю, что это всего лишь сплетни, но не ожидал в них услышать столь неожиданные вещи. Кстати, а почему вы считаете, что Канарис был завербован англичанами?

– А… – махнул рукой маршал, – только косвенные сведения. Все это вилами по воде писано. Только зря на крамольные мысли вас навожу. Извините. Мне не нужно было это делать.

– Однако ваши слова о том, что Советский Союз и Германию хотят столкнуть лбами, очень похожи на правду. Признаться, они и меня самого не раз посещали. Да и прочие ваши опасения кажутся вполне уместными. Но, увы, мое влияние в Рейхе очень ограничено, и я вряд ли смогу в полной мере донести эту мысль до фюрера. Но обещаю вам, что постараюсь проверить ваши подозрения в отношении Канариса и Редера, хотя бы потому, что они меня сильно заинтересовали лично. Если это все правда, то… – Гудериан скривился в гримасе отвращения.

– Это очень отрадно. Вы очень толковый офицер, и я рад, что вы правильно меня поняли. А потому я хочу предупредить вас лично – не ввязывайтесь в назревающую заварушку, все не обдумав.

– Заварушку? – не понял Гудериан.

– Хотел бы сказать больше, но и сам всех подробностей не знаю. Часть Вермахта может попытаться выразить что-то вроде вотума недоверия своему фюреру. Как это произойдет и где, я даже не могу предполагать, но уверен в том, что сейчас, после не очень удачного завершения дела в Чехословакии, самое подходящее время для прорыва этого давно назревшего противоречия наружу. Будьте осторожны, дорогой друг, – сказал Тухачевский, после чего кивнул на прощание и оставил слегка обалдевшего Хайнца на балконе в одиночестве…

17 октября 1938 года в газете «Правда» вышла заметка, которая повествовала о том, что два дня назад в Германии восстали против власти нацистов два армейских корпуса под руководством фон Вицлебена и фон Брокдорф-Альфреда. Вечером того же дня генерал Гудериан двинул свою танковую дивизию на противодействие повстанцам, что заслужило самое высокое одобрение у фюрера и высшего партийного руководства Рейха, так как он оказался первым генералом столь явно и решительно продемонстрировавшим свою лояльность режиму. Поступок Гудериана, по сути, смог избавить Германию от хорошего шанса погрузиться в пучину гражданской войны.

Читая эту заметку, Тухачевский просто светился радостью, так как он не только правильно просчитал предстоящее развитие событий, но и смог подложить просто необъятную свинью англичанам. Ведь Гудериан после такого прозорливого предупреждения, безусловно, совершенно иначе отнесется и к остальным словам, которые теперь уже точно не канут в лету. А это означает не только появление намного большего количества германских подводных лодок, еще сильнее бьющих по Великобритании, нежели в реальности, но и серьезный удар по репутации Канариса, если тот, конечно, начнет допускать новые «ошибки» в интересах туманного Альбиона. И если тот в глазах сильно политически окрепшего Гудериана совершит предательство интересов Рейха, то глава прославленных Панцерваффе его съест без соли. А если и не съест, то понадкусывает так, что это не сильно облегчит тому участь.

Глава 5

15 октября 1938 года. Москва. Кремль. Кабинет Сталина

Сталин сидел с откровенно довольным видом. Решительный успех левого фронта во Франции потянул за собой продолжение в виде благоприятного разрешения Судетского вопроса, который, в свою очередь, открыл перед Советским Союзом реальные возможности серьезно расширить военно-техническое сотрудничество с одной из самых развитых в промышленном плане государств Европы – Чехословакией. А в совокупности с июньским промышленным кредитом, полученным во Франции, позволяло очень серьезно заняться вопросами серьезной модернизации стратегически важных производств.

– Итак, товарищи, – начал собрание Молотов, – все в сборе, поэтому давайте начнем подводить итоги нашей чехословацкой эпопеи… – Впрочем, ничего особенно интересного и нового в пятнадцатиминутном монологе Вячеслава Михайловича не было, так как он только пересказывал в целом общеполитическую ситуацию. – Таким образом, я считаю, что в краткосрочной перспективе угроза оккупации Чехословакии снята. Но если верить свежей разведывательной информации, есть все основания предполагать через несколько месяцев новое обострение. И как мы из него будем выкручиваться – неизвестно.

– Почему? – удивился Сталин. – Разве схему, реализованную при текущем разрешении проблемы, больше нельзя использовать?

– Боюсь, что нет, – развел руками Молотов и кивнул руководителю ИНО, – Абрам Аронович, расскажите всем присутствующим последние сведения.

– Во Франции правые начали очень сильную агитационную кампанию, направленную на устрашение населения будущей войной. Распространяют листовки с изображением расчлененных трупов, депрессивными рассказами и прочими ужасами. Дошло до того, что даже традиционных калек, побирающихся у Нотр-Дам де Пари переодели в форму времен Мировой войны и пустили по улицам столицы, дабы помогать агитаторам. Мы пытаемся ей противодействовать, но пока безуспешно. Есть все основания считать, что в ближайшую неделю президент уступит давлению из-за пролива и распустит парламент. В сложившейся обстановке можно с уверенностью говорить о том, что если он это сделает, то новый парламент окажется с явно выраженным правым большинством…

– И англичане попробуют заново провернуть ту схему, что они планировали еще на август? – перебил его Сталин.

– Именно так, товарищ Сталин. Нас на новую конференцию уже не пригласят, как и делегацию от Чехословакии, да и сами давить на немцев не станут. И мы, кроме как угрозой начать войну, ничем не сможем повлиять на решение этого вопроса.

– При этом начинать большую войну сейчас мы не можем, – начал пояснять ситуацию Тухачевский. – РККА лишь недавно начала свою реорганизацию и по последним данным только тридцать два процента регулярных частей было приведено к новым штатам, подтянуто по подготовке до удовлетворительного уровня еще меньше. Ускорение реорганизации затрудняется нехваткой специального вооружения, прежде всего ручных пулеметов, артиллерии, средств связи и транспорта. Особенно тяжелая ситуация в артиллерии. По территориальным частям ситуация еще хуже. Начатая пять месяцев назад программа расширенной подготовки обученного резерва только две недели назад сдвинулась с фактически мертвой точки и начала реализовываться. Но нам требуется не меньше полутора лет, чтобы провести полноценную подготовку хотя бы трех миллионов резервистов для территориальных пехотных частей…

– По артиллерии ситуация еще хуже? – с сарказмом спросил Сталин.

– Так точно, – ответил вместо Тухачевского Ворошилов. – И с танкистами, и с авиаторами не сильно лучше. Конечно, стремительное расширение и активизация деятельности Осоавиахима дает о себе знать, но нам нужно время, чтобы рапортовать о приходе РККА в хотя бы удовлетворительную готовность к большой войне.

– Сейчас у нас, – поддерживает своего начальника Тухачевский, – всего три армейских корпуса, которые полностью укомплектованы по новым штатам и подтянуты по своей общей подготовке на удовлетворительный уровень. Кое в чем даже на хороший. Это – лучшие наши сухопутные воинские части. Кроме того, у нас есть еще две приличные авиационные дивизии, первая – бомбардировочная, укомплектованная в основном из летчиков, летавших в Испанию, а вторую, истребительную, курирует лично Чкалов.

– Значит, мы не можем перейти от блефа к реальным боевым действиям без острой необходимости… – констатировал вождь. – Это очень плохо. И ускорить подготовку войск, как я понимаю, нельзя?

– Нельзя, – с грустным видом кивнул Тухачевский. – Если только в ущерб качеству. Но это будет не подготовка, а очковтирательство. Через два месяца мы сможем подтянуть еще один армейский корпус до удовлетворительного уровня подготовки личного состава и полного укомплектования всем необходимым. Через полтора года – подтянем практически все регулярные части до этого уровня. Главное – наладить учебный процесс, а для этого нужны боеприпасы, топливо и прочее. Впрочем, настолько я знаю, к началу 1939 года с пуском новых производственных линий ситуация значительно улучшится, и мы сможем ускорить общую подготовку.

– Но Чехословакия очень рассчитывает на нашу помощь, – с нажимом произнес Молотов. – И вы сами поучаствовали в том, чтобы генерал Войцеховский взбаламутил там воду, – намекнул председатель СНК на личную ответственность маршала.

– И Советский Союз поможет братской Чехословакии, – с таинственной улыбкой произнес Тухачевский. – Я предлагаю поступить по испанской схеме и, как только во Франции будет утверждено правое правительство, начать формировать в Советском Союзе «интернациональные бригады». Само собой, подготовленные заранее из числа советских военнослужащих, официально уволенных из армии.

– Но ведь Польша закроет границу, – пожал плечами Молотов. – Как мы их в Чехословакию переправим? Через Румынию? Не пропустит. Окольными путями? Долго и очень сложно.

– Так мы прямо сейчас и начнем их отправлять, – невозмутимо ответил Тухачевский. – Потихоньку. Маленькими партиями в гражданской одежде. Ровным слоем размазывая их по Чехословакии в качестве туристов и путешественников. Это не считая того, что мы можем несколько тысяч человек открыто отправить туда в командировку, ведь военно-техническое сотрудничество с Чехословакией у нас стремительно расширяется. После утверждения правого правительства во Франции мы имитируем бурное начало сбора интернациональных бригад на территории Советского Союза, наслаждаясь пафосными криками из Варшавы и зная, что весь личный состав уже в Чехословакии.

– И как мы объясним чудесное перемещение бригад из Советского Союза в Чехословакию? – развел руками Молотов.

– Нам нужно будет это объяснять? – удивленно поднял бровь Тухачевский. – Официальная позиция Москвы – я не я и лошадь не моя. Интербригады – это личная инициатива сознательного советского населения, и мы, будучи страной свободной и лишенной политического угнетения, оставляем за ними право самостоятельно распорядиться своими жизнями и судьбой. Как они добирались в Чехословакию, нам неведомо и неинтересно. В кулуарах же намекнем, что Польша совершенно спокойно пропустила наших ребят, стараясь под шумок насолить Германии.

– Но ведь это серьезное обвинение и его нужно как-то доказывать? – возмутился Молотов.

– Зачем нам вообще что-то кому-то доказывать в такого рода вопросах? – с совершенно невинным и честным лицом спросил маршал. – Собирали в СССР интернациональные бригады? Собирали. Заранее сделанные фотографии сборов с временными маркерами вроде календарей на стенах с нужными числами и так далее мы предоставим. Мало того – опубликуем в прессе, чтобы ни у кого не было сомнений. Оказались эти бригады в Чехословакии? Оказались. Как они туда могли добраться? Да откуда же мы знаем? – пожал плечами с тем же невинным видом Тухачевский. – Это частная инициатива, которой мы не противились. Кто их мог пропустить? Учитывая скорость переброски – только Польша или Румыния. А кто у нас громче всех кричит? Обычно в таких ситуациях громче всех кричит то лицо, которое старается отвести подозрение от себя. И чем больше поляки станут оправдываться, тем сильнее будут выглядеть виноватыми. А зная характер их руководства, они быстро не заткнутся. И даже, напротив, – из кожи будут лезть, чтобы показать, что это не они тут главные злодеи. Гитлер будет в ярости, да и в Лондоне подобного шага не поймут, они ведь считают Польшу своей цирковой болонкой, – улыбнулся Тухачевский. – Само собой подобный план требует того, чтобы с генералом Войцеховским уже сейчас начались переговоры, так как дивизиям потребуется оружие, обмундирование и прочее. Арсеналы Чехословакии должны этот вопрос закрыть в разумные сроки. Так что, не думаю, что он откажется от двух-трех кадровых пехотных дивизий. Тем более что мы можем посулить в будущем расширить контингент и обнадежить его. Если добавить их к тем сорока пяти чехословацким дивизиям с двумя миллионами бойцов, преимущественно территориальным получится вполне солидно. Особенно учитывая, что у Вермахта сейчас тридцать пять пехотных, пять танковых, четыре моторизованных, четыре легких и три горнострелковых дивизий при одной кавалерийской бригаде общей численностью порядка двух миллионов двухсот тысяч. И обученного резерва из-за печально известного Версальского мирного договора у Рейха практически нет – весь ушел на стремительное расширение армии. Фактически, перебросив в Чехословакию кадровый корпус, мы уравняем силы сторон. Кроме того, мы можем помочь чехам командным составом.

– Хм… – усмехнулся Сталин. – Опять авантюра?

– Не авантюра, а точный расчет, – невозмутимо пояснил Тухачевский. – Шанс спасти Чехословакию хотя бы еще на год. Если мы подорвем уверенность Берлина в поляках и усилим чехов хотя бы двумя-тремя дивизиями… Да, вероятнее всего Чехословакии придется принять бой и не самый простой. Но у них есть очень серьезные шансы на ничью. Сильные позиции левых во Франции даже при формально правом правительстве, странное поведение Польши, которая вроде союзник, а вроде и нет, ожесточенное сопротивление чехов, новая показательная волна сбора интербригад в Советском Союзе при официальном нейтралитете, нерешительность Великобритании… Вряд ли при таком раскладе Рейх решится на хоть сколь-либо затяжную войну. Я совершенно уверен в том, что если он не сломит оборону Чехословакии за неделю, то отступит и сядет за стол переговоров. И главное – Польше в Берлине больше доверия не будет. Вообще.

– И кого вы предлагаете отправить в Чехословакию во главе нашего корпуса? – спросил с хитринкой в глазах Сталин.

– Понимая, что инициатива наказуема, я предлагаю отправить меня. В конце концов это я предложил эту схему. Мне и голову под пули совать нужно. Было бы подло с моей стороны предлагать возглавить этот экспедиционный корпус кому-то другому, а самому отсиживаться в Москве…

Глава 6

22 октября 1938 года. Московская область. Ближняя дача Сталина

Последнее рабочее совещание перед длительной командировкой в Чехословакию несколько тревожило маршала. Очень не хотелось пускать на самотек многие вопросы из-за опасений тех самых дров, что могут в любой момент наломать пытливые умы без присмотра. Оставалось только верить и надеяться на успех. Впрочем, быстрым и простым это совещание назвать было нельзя, так как в связи с проблемами в Чехословакии еще острее встал вопрос подготовки РККА в частности и СССР в общем к предстоящей войне. Сталину требовалось держать этот вопрос под контролем, а потому уже в который раз перемывали косточки «железкам» основательно.

Начали, впрочем, несколько «не с той ноги», так как в очередной раз всплыл вопрос о интенсификации работ по танковому дизелю с целью до войны перевести на него большую часть парка автобронетанковых войск. Кто-то очень упорно в руководстве СССР хотел продвинуть дизельный двигатель в танковый парк любой ценой, невзирая ни на что, заходя то с одной, то с другой стороны. Михаил Николаевич терялся в догадках в отношении этих лоббистов, так как не мог просчитать ради чего это делалось. Вероятно, очередные «красные директора» с «тремя классами церковно-приходской школы» и «революционными университетами» за спиной, волею судьбы, оказавшиеся на высоких должностях, опять воду мутят. Но маршал к таким «кадрам» уже привык, стараясь не делать резких движений и терпеливо работать.

– Товарищ Тухачевский, – поинтересовался Молотов, – мне не очень понятно ваше отношение к дизельным двигателям. Ряд товарищей в начальствующем составе РККА считает, что вы специально затираете это перспективное решение, позволяющее серьезно повысить энерговооруженность советских танков и увеличить их запас хода на том же объеме горючего.

– Дизельные двигатели – это, безусловно, очень важное направление и переход на них в автобронетанковых войсках не только нужен, но и неизбежен, потому что их экономичность и тяга, особенно на низких оборотах, и неприхотливость в эксплуатации просто не имеют конкуренции.

– Тогда почему вы так последовательно отстаиваете использование бензиновых двигателей в перспективных танках? – искренне удивился Молотов.

– Потому что компактные танковые дизельные двигатели – это опережающая технология.

– Что? – переспросил Каганович. – Что значит опережающая технология? Что она опережает?

– Если кратко и не вдаваясь в подробности, то текущий технологический уровень, – невозмутимо ответил Тухачевский.

– А если вдаваясь в подробности? – переспросил ничего толком не понявший Молотов.

– Хм, – на несколько секунд задумался маршал. – Попробую объяснить наглядно. На текущий момент на танки БТ-7 и Т-28 ставят в качестве силовой установки бензиновый двигатель М-17-Т. Он обходится нам примерно в семнадцать тысяч рублей, а гарантированный ресурс до капитального ремонта у этого агрегата выходит в районе двухсот пятидесяти часов работы в танке. На стенде до четырехсот. По оценкам, которые дали нам в НИИ двигателестроения мы можем получить танковый дизель, в том числе и в промышленном масштабе, но в этом случае он будет тяжелее бензинового раза в два, даже при активном использовании в его конструкции легких сплавов, таких как силумин. Кроме того, его стоимость производства будет оцениваться минимум в три раза больше, чем весьма нетехнологичного двигателя М-17-Т, при этом ресурс в танке у него составит что-то около пятидесяти часов, после чего будет требоваться капитальный ремонт, который также окажется дороже. Как не сложно посчитать, на один двигатель М-17-Т, с учетом двух капитальных ремонтов, потребуется для замены пять дизелей, переживших по два капремонта, для получения аналогичного количества часов моторесурса. Много или мало пятьдесят часов моторесурса? Это марш на триста-четыреста километров не по прямой, да с некоторым простоем под холостыми оборотами и маневрами. И вот после такого небольшого пробега придется массово делать капитальный ремонт дизельных двигателей на передовой, либо вообще их менять. Сразу у всей автобронетанковой части, которая из-за этого окажется практически парализованной. Не думаю, что это правильное решение – получить дорогой двигатель, который не сможет даже условно заменить дешевый бензиновый. А ведь довести до ума М-17 и сделать из него не авиационный, а чисто танковый двигатель намного проще и быстрее, чем «родить» даже просто условно-съедобный танковый дизель. Вон, работы по В-2 до сих пор идут с весьма скромными успехами.

– И из-за чего это происходит? – поинтересовался Ворошилов.

– Из-за того, что дизельный двигатель испытывает значительно более серьезные внутренние нагрузки, нежели бензиновый. В случае с корабельным или тракторным дизелем вопрос габаритов и массы не стоит так остро, поэтому получается двигатель масштабировать, значительно уменьшив удельную мощность на единицу объема и снизить тем самым общие внутренние нагрузки. В случае же современного танкового дизеля так легко выкрутиться не получится. Из-за высокой компактности начинают предъявляться значительно большие требования к качеству материалов и их обработке. А потому разрушение той же поршневой группы происходит значительно быстрее, чем в случае с бензиновым. То есть сделать-то танковый дизель мы сможем, но есть ли в этом смысл? У нас нет на текущий момент ни материалов, ни технологий обработки, позволяющих делать танковый дизель хотя бы удовлетворительного качества и надежности. А сама выгода от использования дизельного двигателя в танке оказывается полностью эфемерной, так как попытка сэкономить на топливе и получить несколько лучшие тяговые усилия самым решительным образом ударит по стратегической маневренности автобронетанковых частей, по подготовке личного состава, которому остро не будет хватать часов, и так далее. Вот такое положение вещей и называется опережающей технологией, когда уже можно, но еще рано.

– И когда, по вашему мнению, наступит время для массового внедрения танковых дизелей? – спросил нарком тяжелой промышленности Лазарь Каганович с явно заинтересованным видом.

– Этого я точно сказать не могу. НИИ двигателестроения ориентируется на десять-пятнадцать лет напряженной научно-исследовательской и опытно-конструкторской работы.

– В НИИ уверены в этом?

– Да, – грустно ответил Тухачевский. – Я ведь и сам их нередко тереблю. Дизельный двигатель – очень хорошая вещь в войсках, позволяющая очень серьезно поднять эксплуатационные качества техники. Он проще в использовании, более тяговит, экономичней, не требует системы электрического зажигания и так далее. Но это только в том случае, если он нормальный. Сырая поделка создаст намного больше проблем, чем пользы. Можно сказать, что попытка сейчас внедрить массовый танковый двигатель в армии не только обойдется нам в большую копеечку и снизит общую боеготовность автобронетанковых частей, но и саботирует программу подготовки личного состава. А нашим бойцам нужно давать хороший накат на современной технике, без которого они не смогут получить столь важные навыки и квалификацию. Не думаю, что танки без обученных экипажей нужны Советскому Союзу, ведь именно экипаж превращает груду железа в грозную боевую машину и от степени его подготовки зависит то, насколько танк сможет раскрыться в бою и реализовать заложенный в него разработчиками потенциал.

– И поэтому вы предлагаете даже не пытаться перейти на танковый дизель перед войной? – с внимательным взглядом спросил Сталин.

– Да, – твердо и уверенно ответил Тухачевский. – Ситуация с танковым дизелем аналогична той, что в свое время имелась с безоткатными пушками Курчевского.

– Но где мы будем производить М-17? – воскликнул Каганович. – Завод номер двадцать шесть в Рыбинске совершенно перегружен. Вы предлагаете изготавливать танковые двигатели в ущерб авиационным?

– Нет, так поступать не стоит. Да и вообще – завод, выпускающий авиационные двигатели, должен на них специализироваться, не отвлекаясь на непрофильные задачи. Французский контракт открывает перед нами довольно интересные перспективы. Я предлагаю сделать следующее. Передать с Ярославского автомобильного завода сборку тяжелых грузовиков на завод имени Сталина, который сейчас завершает свою модернизацию за счет французских поставок и справится с этой задачей. А на базе Ярославского автомобильного завода развернуть Ярославский завод силовых установок, куда по мере разворачивания мощностей перевести рабочих из двигателестроительных цехов ЗИСа и ГАЗа. Специализацией этого нового предприятия станут исключительно «сухопутные», «наземные» силовые установки для автомобилей и бронетехники. Этот шаг, подкрепленный новым оборудованием, позволит в конечном итоге не только обеспечить ЗИС и ГАЗ двигателями для их основных моделей в необходимом объеме, но и в дальнейшем расширить ассортимент.

– Расширить? – переспросил Молотов.

– Перед нами стоит важнейшая задача, заключающаяся не только в создании тяжелого танкового двигателя мощностью пятьсот-шестьсот лошадиных сил, но и других силовых установок. Ведь в армии и тылу нужны не только танки. У нас на текущий момент совершенный провал в двигателях мощностью сто пятьдесят и триста лошадиных сил. Особенно остро стоит вопрос о стапятидесятисильных двигателях, которые должны закрыть нишу тяжелых грузовиков и легкой бронетехники. Мы ведь сейчас на Ярославском автомобильном заводе очень серьезно буксуем в вопросах производства тяжелых грузовиков прежде всего из-за силовых установок. Их нет, и быстро «родить» мы их не сможем, так как неверно сосредоточились, во-первых, исключительно на дизельных решениях, а во-вторых, на попытке разработать их самостоятельно без учета мирового опыта.

– Вы эту линейку двигателей предлагаете также создавать бензиновой? – удивленно спросил Молотов. – И не собственных конструкций, а иностранных?

– Да. Бензиновые. А то что иностранных, то вопрос стоит очень просто – либо быстро и иностранный, либо никак, но наш. У нас просто нет серьезной конструкторской школы, позволяющей в разумные сроки создать компактные двигатели мощностью сто пятьдесят и триста лошадиных сил. Школу, безусловно, нужно создавать, но не в ущерб делу. Тем более в столь критической ситуации, когда стремительно приближается большая война, которая потребует много простых и надежных двигателей здесь и сейчас, а не когда-нибудь в будущем.

– Но хватит ли у нас топлива для этой прорвы бензиновых двигателей? – вновь возразил Молотов.

– Насколько я знаю современный расклад отечественной нефтепереработки, – поддержал мысль Кагановича Молотов, – бензин в совокупности составляет только двадцать процентов получаемой продукции, в то время как керосин и дизельное топливо – около тридцати пяти[10]. А ведь для нужд более-менее современных бензиновых двигателей требуется крекинг-бензин с хорошим октановым числом. Хотя бы в шестьдесят пять. А ведь крекинг-бензина у нас выходит вообще всего три-четыре процента.

– Все верно. Тридцать пять процентов. Но из них только девять – собственно дизельное топливо, которое на текущий момент уже, – маршал сделал особый акцент на этом слове, – является дефицитом. А ведь оно поставляется в село для удовлетворения потребностей стремительно растущей армии тракторов и в НКВМФ на нужды подводных лодок. Вы хотите усугубить и без того сложное положение по дизельному топливу? Что же касается крекинга-бензина, то да. Текущая ситуация, безусловно, грустная. Всего четыре процента от общей переработки из которых идет на получение этилированных авиационных бензинов. Но тут есть несколько очень важных замечаний. Во-первых, дело не в том, что нефть иначе перерабатывать нельзя, а в том, что в СССР до недавнего времени была очень деструктивная позиция по этому вопросу. Достаточно вспомнить тот факт, что термический крекинг после революции мы смогли начать осваивать только с 1936 года, да и то, под давлением обстоятельств, в то время как первая в мире промышленная установка термического крекинга была сделана нашими соотечественниками на нашей земле в далеком 1891 году. И работала, что немаловажно. Я говорю про Шухова и Гаврилова.

– В 1891 году? – удивленно переспросил Сталин. – Это не тот ли Шухов, который построил знаменитую радиовещательную башню?

– Он самый. Я сам удивился, когда услышал об этом. Сразу же загорелся любопытством и бросился проверять эту информацию. Все оказалось верно. Однако сам Шухов не очень хотел со мной беседовать на эту тему и ограничился формальными фразами. Да и вообще – плохо скрывал свои страхи и обиды. – У Сталина вопросительно вскинулись брови, и Тухачевский продолжил: – Несмотря на то что все двадцатые годы он активно сотрудничал с нами и сделал очень многое для развития науки и техники в Советском Союзе, с начала тридцатых годов на него буквально спустили собак, занимаясь откровенной травлей. Ведь Шухов представлял собой идеальный объект для так популярного в те годы «спецеедства». Вот и довели человека до того, что он откровенно боится за себя и своих близких, а к советской власти относится со скрываемым, но все-таки видимым страхом и неприязнью. И это вместо того, чтобы всемерно продвигать научно-технический прогресс в Советском Союзе.

– Он сейчас может нам чем-нибудь помочь в развитии нефтепереработки? – спросил уже с совершенно серьезным видом Сталин, сделав себе пометку.

– Вряд ли. Боюсь что он и полугода не проживет. Слишком слаб, болен и подавлен. Его как в середине тридцатых затерли и устранили от дел, так и… – Маршал махнул рукой, выражая разочарование.

– Давайте вернемся к вопросу нефтепереработки, – чуть помедлив, ответил Хозяин.

– Конечно, – кивнул Тухачевский. – ИНО в конце прошлого года смогло внедрить на предприятие американского промышленника и изобретателя Эжена Гудри нескольких агентов, которые подарили Советскому Союзу «цикл Гудри», то есть технологию каталитического крекинга на основе алюмосиликатов. Через месяц должна быть запущена первая опытная промышленная линия каталитического крекинга в Астрахани мощностью около пятисот тонн в сутки. К концу 1939 года мы полностью введем в эксплуатацию новейший нефтеперерабатывающий завод в Нижнем Новгороде, на котором будет реализован усовершенствованный нами метод каталитического крекинга с использованием искусственных алюмосиликатов. А это ни много ни мало – полторы тысячи тонн «бензина Гудри»[11] в сутки. То есть к началу 1940 года при сохранении текущего объема нефтедобычи и общей переработки, мы сможем увеличить долю крекинг-бензинов с четырех до восьми процентов. Кроме того, группа Зелинского-Казанского занимается вопросами каталитического риформинга, открытого ими же в 1936 году, что позволит повышать октановое число даже на плохих бензинах прямой перегонки. И вот уже второй год строится новый, мощный завод в Самаре, который выйдет на проектную мощность к концу 1940 года и обеспечит порядка трех тысяч тонн переделки бензина прямой перегонки в качественный бензин с октановым числом в семьдесят-восемьдесят. Эти и другие шаги, которые уже сейчас нами предпринимаются, позволят получать массово не только ныне недоступный Советскому Союзу авиационный бензин – «сотку»[12], но и значительно увеличат выход высококлассного бензина в целом. Насколько много? Даже на обозначенных предприятиях мы сможем получать два с половиной миллиона тонн в год неэтилированного бензина с октановым числом от семидесяти до восьмидесяти двух. То есть утроим то, что делаем сейчас. А ведь кроме обозначенных заводов к концу 1941 года мы планируем ввести в эксплуатацию еще три завода каталитического риформинга и один завод каталитического крекинга, что не только обеспечит передел всего добываемого нами низкокачественного бензина, но и значительное увеличение доли крекинг-бензинов. Грубо говоря, при том же объеме переработки мы получим вместо двадцати процентов преимущественно некачественных бензинов около тридцати двух процентов прекрасных бензинов[13] класса КБ-70 и КБ-80. А ведь это порядка семи миллионов тонн достаточно дешевого бензина с высоким октановым числом в год, что даст нам возможность к концу 1941 года не только полностью закрыть все потребности авиации, но и обеспечить наземную армию[14].

– Вы думаете, – произнес задумчиво Каганович, – мы уложимся по срокам?

– Должны. Большая война вряд ли начнется раньше весны 1941 года. А мы уже в конце 1940 года создадим промышленные мощности, позволяющие закрыть потенциальные потребности мобилизационного плана. При этом мы планируем к концу 1939 года завершить создание в Омске небольшого заводика, производящего специализированное оборудование для нужд каталитического крекинга и каталитического риформинга. Насколько мне известно, рабочие для него, снятые с высвобождаемых мощностей НКВМФ, уже направлены на курсы повышения квалификации экстренно созданных при Московском нефтяном институте. Так что с начала 1940 года, максимум с его середины, мы сможем производить все необходимое оборудование для новых заводов современной нефтепереработки самостоятельно, а не опираться на французов.

– Позвольте, – несколько недовольно произнес Молотов, – но если верить вашим словам, то возникает определенное недопонимание. То вы говорите о двадцати процентах бензина в общей нефтепереработке, то двадцати шести, а то уходите за тридцать. Но как это возможно?

– Все упирается в технологии. Меняя способ переработки нефти, можно менять пропорции выделяемых из нее фракций. Так, например, при прямой перегонке действительно бензина можно получить в диапазоне от пятнадцати до двадцати пяти процентов, а около сорока пяти процентов уходят в мазут и прочую отработку. Причем бензин, получаемый при прямой переработке, весьма поганого качества. Если же подходить к переработке нефти прогрессивно, то средний выход бензина увеличится до сорока-пятидесяти процентов, а он сам при этом окажется с приличным октановым числом. Такое увеличение доли будет происходить за счет пропорционального уменьшения иных фракций, прежде всего тяжелых. По оценкам НИИ нефтехимии, в будущем можно будет выжимать из легких сортов нефти до восьмидесяти процентов «бензина Гудри» или его аналогов. То есть мы снова возвращаемся к тому, что текущее положение дел вызвано у нас совершенной запущенностью вопроса нефтепереработки, при которой до сих пор используются технологии времен царя-гороха. – Маршал снова замолчал, смотря на слегка деморализованный вид Кагановича.

– У кого-нибудь из товарищей есть вопрос по нефтепереработке? – вмешался Хозяин, решивший прервать этот не очень удобный разговор. – Хорошо. Ваше предложение, товарищ Тухачевский, по реконструкции Ярославского автозавода и развитию новейших технологий нефтепереработки мы обсудим особенно на Политбюро. Высокооктановые бензины и современные двигатели – это важнейшее направление развития нашей советской промышленности, от которого зависит не только наша победа, но и выживание. А теперь давайте пойдем дальше. Что мы еще хотели обсудить?

– Развитие автобронетанковых войск, – мгновенно отреагировал Ворошилов. – В частности, идею боевых платформ. Думаю, товарищ Тухачевский сможет более развернуто ее представить, так как лично и разрабатывал.

– Конечно, – кивнул маршал. – До настоящего времени мы подходили к конструированию бронетехники как к самостоятельным уникальным моделям. Практика конструирования комплекса разнообразной техники на базе танка Т-26, ведущаяся последние годы, натолкнула меня на мысль о том, что это начинание нужно не только поддержать, но и развить. Поэтому я предложил сразу и целенаправленно создавать подобные платформы и уже на их базе конструировать конкретные машины. Такой подход позволит очень серьезно унифицировать вопрос производства и эксплуатации новых единиц бронетехники…

Совещание шло долго и мучительно. Поднимались и тщательно пережевывались многие вопросы. «Противоматериальные» ружья. Ручные нарезные гранатометы калибра сорок миллиметров и тяжелые гранатометы с реактивными гранатами. Тактические ракетницы с широкой номенклатурой боеприпасов. Ротные минометы с нестандартным калибром в шестьдесят миллиметров, против популярных пятидесяти. И много другое. За те восемь часов, что шло это напряженное и насыщенное совещание, совершенно вымотавшее душу всем присутствующим, смогли обговорить очень много и решить массу вопросов. Благо что присутствие без малого шестидесяти человек, включая представителей-консультантов от всех существующих НИИ, этому способствовало. Когда еще получится столь всесторонне обсудить сложные технические и административные вопросы? А потому Тухачевский приехал домой дико уставший, но предельно довольный. Тот конструктивный настрой, что последние месяцы доминировал в СССР, его безмерно радовал. И главное – вместо перманентной «охоты на ведьм» шла ударная и весьма прогрессивная созидательная деятельность. А левый уклон и анархизм давились на корню так жестко, что маршал даже иногда их жалел, но все же ни разу не рискнул пойти их защищать, так как понимал – эти радикалы уже один раз дров наломали. Хватит.

Отдельно Михаила Николаевича радовали успехи ИНО. Абрам Аронович после прихода Лаврентия Павловича на пост руководителя ГУГБ НКВД в 1936 году и смены ориентиров в политике руководства начал энергично прогрессировать и делать серьезные успехи. Причем самостоятельно и без каких-либо подсказок. Например, в сфере промышленного шпионажа после того, как Лаврентий Павлович дал ему полную свободу действий в выборе целей, он незамедлительно сосредоточил все усилия на коммерческом секторе, откровенно забив на хорошо охраняемые военные производства Европы и США. Зато в этих коммерческих компаниях у него оказался очень серьезный улов – намного больше, чем кто бы то ни было мог ожидать. Чего стоит только «бензин Гудри» и «феродо»[15] – передовые технологии производства, которые стали доступны СССР уже во второй половине 1937 года? А ведь агенты ИНО совали свой нос куда только можно. И в автомобильную промышленность, и в авиационную, и на гражданские судоверфи, и на металлургические заводы… даже на предприятия, производящие металлические бидоны и канистры и то заглядывали. Не обходили стороной сотрудники ИНО и учебные заведения, тщательно собирая сведения научного характера и разнообразные публичные материалы. На каждого более-менее серьезного ученого или талантливого студента технического вуза старались открыть досье.

Само собой, охватить сразу и все не получалось – банально не было подготовленных людей. Поэтому приходилось прибегать к услугам уголовных и деклассированных элементов, которых требовалось оплачивать, что в конечном итоге приводило к весьма увлекательным свистопляскам – отечественные агенты, как заправские Бонни и Клайд, грабили провинциальные банки и инкассаторские машины. Благо что проблем с вооружением не имелось. Это вам не уличные банды с финками и дубинками. Отнюдь. Тут работали «большие мальчики» с Томми-ганами[16], БАРами[17], «солотурнами»[18] и прочим серьезным оружием. Иногда применяли даже пулеметные засады или минирование фугасами, например, при нападении на почтовые составы. Работали, так сказать, с огоньком и размахом, поэтому советская разведывательная сеть уже к середине 1937 года в финансировании из Москвы просто не нуждалась.

Были, конечно, и провалы, но в целом работа шла хорошо, так как ставка на уголовников и «мафию» оправдала себя полностью, уводя иностранные спецслужбы по ложному следу, а зачастую и вообще переводя расследование отдельных происшествий к полицейским управлениям, совершенно не разбирающимся в таких делах. Не под силу было бороться полиции со стремительно укрепляющейся «русской мафией», которой из Москвы руководил Абрам Аронович, как бы курьезно это ни звучало.

Кроме промышленного шпионажа, поставленного к концу 1938 года поистине на широкую ногу, Слуцкий очень много уделял времени и сил работе с эмиграцией и сочувствующими. Особенно после того, как Советский Союз изменил курс и стал заманивать «песнями и плясками» эмигрантов домой. Начали робкие попытки наладить сотрудничество с РОВС, которые вылились в негласный переговорный процесс, хоть и безрезультатный. Но главное было сделано – РОВС установил контакт, а дальше было дело техники.

В общем, дела в ИНО ГУГБ НКВД шли настолько хорошо, насколько могли идти, и Тухачевский был поистине окрылен этими успехами. Ведь это означало, что рано или поздно люди Слуцкого выйдут на Урановый комитет, а потом и на Манхэттенский проект, то есть не дадут США пальму первенства в вопросе создания ядерной бомбы. Да и вообще – работа ИНО в Европе и Америке привела к тому, что в Москву шел поистине девятый вал второстепенной информации, позволявшей, после ее всестороннего анализа и изучения, получать разведывательные сведения очень высокого уровня, что выводило точность и качество работы советской разведки на совершенно новый, ранее недоступный уровень. Например, благодаря анализу грузовых перевозок за 1938 год в пригороде Хельсинки получилось не только выявить ранее неизвестные объекты береговой обороны, но примерно оценить их оснащение с гарнизонами. И, что немаловажно, не засветиться.

Глава 7

12 февраля 1939 года. Лондон. Кабинет премьер-министра

– Сэр, – кивнул лорд Иден Артуру Невилу Чемберлену, премьер-министру Великобритании, дабы привлечь его внимание.

– Да, да, – как будто очнулся из небытия, ответил премьер-министр. – Это письмо Адольфа Гитлера меня крайне встревожило и заинтересовало. Он что-нибудь передавал на словах?

– Сэр, канцлер Германии выглядел очень уставшим и встревоженным. Он без стеснения говорил о том, что Советский Союз, воспользовавшись нашей слабостью во Франции, смог серьезно укрепить свои позиции в Чехословакии, подталкивая ее к войне с Германией.

– Вот как? – потер виски Артур Нэвил Чемберлен. – Очень странно. Мне казалось, что это именно Гитлер публично заявлял о том, что Германия должна силой оружия защитить немцев в Судетах.

– Говорил, – кивнул лорд Иден. – И продолжает говорить.

– Тогда почему он считает, что Чехословакия стремится к войне с Германией?

– Потому что Прага не уступает справедливым требованиям Берлина. Я на днях посещал Судетскую область и смог лично убедиться в том, фактически военном, положении, в котором живут жители тех мест. Можно сказать, что чем больше Берлин пытается договориться с Прагой, тем выше поднимается градус давления в приграничных районах. И тем сильнее чехи совершенно безжалостно попирают права немцев.

– В чем это выражается?

– Например, уже месяц, как введен запрет на пересечение границы жителям приграничных территорий без особого распоряжения администрации. Кроме того, все жители, которые желают из приграничной полосы выехать по любым делам в глубину Чехословакии, должны отметиться у местной администрации и получить письменное разрешение.

– Дикость какая-то, – покачал головой Чемберлен.

– Это еще что. В Тешинской области Прага вообще ввела военное положение и комендантский час, а также запрет на нахождение там иностранных граждан. Варшава серьезно озабочена судьбой поляков, проживающих в тех краях. Они считают, что там творится что-то ужасное.

– То есть Варшава собирается поддержать решение Чехословацкого вопроса силой оружия?

– Нет, – с постным лицом произнес лорд Иден. – По полученной договоренности с Германией Польша будет соблюдать нейтралитет даже в случае вооруженного конфликта между Берлином и Прагой. Это вызвано тем, что Советский Союз готовится оказать военную помощь Чехословакии: идет сбор Интернациональных бригад, а части западных округов приведены в полную боевую готовность. Кроме того, Варшава заявляет, что, по данным ее разведки, к советско-польской границе стягивается бронетехника Советов. Насколько это положение дел достоверно – не ясно, однако в Берлине решили, что Польша должна будет стать тем непроницаемым нейтральным барьером, который оградит Европу от советской агрессии. Если же она примет участие в решении Чехословацкого вопроса силой оружия, то спровоцирует Советы на нападение. И они будут в своем праве, так как у них с Прагой заключен оборонительный договор, который полгода назад они взаимно подтвердили. В ситуации же с Германией Москва оказывается в очень сложном положении, так как она не только связана обширными торговыми и кредитными обязательствами, но и ничего не сможет сделать. Даже если Советский Союз объявит Германии войну, то боевые действия будут проходить только на море и в воздухе со всеми вытекающими последствиями, – криво улыбнулся лорд Иден, намекая всем своим видом на слабость Балтийского флота СССР и его авиации.

– Значит, война все-таки будет… – недовольно произнес Чемберлен. – Очень не хотелось бы переводить столь щекотливый вопрос в эту плоскость.

– Не война, сэр, нет. Просто небольшая военная операция по умиротворению чехословацких бандитов. В Берлине меня заверили, что она завершится в течение максимум недели и жертв будет очень немного. По мнению Гитлера, вооруженные силы Чехословакии, несмотря на всю свою многочисленность, не смогут оказать серьезное сопротивление Вермахту.

– Венгрия тоже в этой «операции умиротворения» будет участвовать?

– Будапешт, безусловно, хочет поучаствовать, но позиция Рима их настораживает.

– А что Рим? Ему какое дело до всего этого?

– Дело в том, что после заключения в конце прошлого года крупного промышленного контракта с Москвой и вывода советских войск из Испании, Рим очень настороженно смотрит на попытки Берлина усилить свое влияние на Балканах. Для Муссолини взятие Германией Судетской области будет означать ее экспансию на юг, то есть – столкновение интересов. Союзники-то они, конечно, союзники. Однако собственные политические интересы для Италии очень важны. В то время как расширяющееся сотрудничество с Москвой при отсутствии каких-либо прямых столкновений интересов позволяет Италии придерживаться и более мягких взглядов по отношению к ней. Им ведь нечего делить.

– Но Германия претендует только на Судетскую область, – недоуменно пожал плечами Чемберлен.

– Рим считает, что Судетская область – ключ к захвату всей Чехословакии и то, что Гитлер стремится не столько защитить немцев, сколько получить под свой контроль могучую промышленность чехов. Венгрия с подобной оценкой знакома, из-за чего сильно обеспокоена своей собственной судьбой. Ведь она может стать следующей. Поэтому, несмотря на большие аппетиты, Будапешт, вероятнее всего, в этом военном конфликте участвовать не станет, сохранив строгий нейтралитет и заблокировав любые транспортные операции, связанные с Чехословакией. Дабы не допустить прохода туда Интернациональных бригад из Советского Союза. Аналогичной позиции придерживается и Румыния.

– Любопытно, – потер подбородок Чемберлен. – Получается, что Германия оставлена с Чехословакией один на один.

– Именно так, – улыбнулся Иден. – И это очень хорошо, учитывая тот факт, что уже сейчас Польша, Румыния и Венгрия закрыли свои границы с ней. Чехословакия целую неделю находится в полной изоляции.

– Вы уверены, что Советский Союз не нападет на Польшу?

– Абсолютно. Месяц назад мы провели четырехсторонние консультации, в ходе которых Франция и Германия обязались объявить войну СССР, если тот нападет на Польшу при сохранении ею нейтралитета. В Москве об этих консультациях знают, как и о том, к каким договоренностям мы там пришли.

– Будем надеяться, будем надеяться, – слегка рассеянно произнес Чемберлен. – На какое число назначено начало операции?

– Берлин сегодня предъявил Чехословакии ультиматум. Он истекает через неделю. Думаю, ранним утром двадцатого февраля Вермахт перейдет в наступление.

– Не нравится мне все это… – обеспокоенно произнес Чемберлен.

– Что конкретно, сэр?

– Вся эта затея с военной операцией. Дурное предчувствие у меня. Тем более это несвоевременное выступление части генералов против Гитлера. Боюсь, что из-за него боеспособность Вермахта сильно подорвана и одной неделей тут не обойдешься. Будем считать, что я попусту беспокоюсь. Можете идти.

– Да, сэр, – кивнул лорд Иден. Развернулся. И направился к двери. Но когда он коснулся ручки, премьер-министр Великобритании спросил еще одну вещь. – Энтони…

– Я слушаю вас, сэр.

– А что случилось с советской делегацией, которая налаживала военно-техническое сотрудничество с Чехословакией?

– Она осталась запертой на территории Чехословакии.

– Вот как? Вам известен ее состав?

– Да, – кивнул лорд Иден и заглянул в папку. – Так. Вот. Возглавляет делегацию маршал Тухачевский…

– Это тот самый маршал, который сорвал наступление армии Франко на Мадрид силами моторизованного батальона? – перебил лорда Идена Чемберлен.

– Да-а… – с некоторой неуверенностью произнес лорд Иден. – Но вряд ли он сможет что-то сделать. Ведь в Испании у него было время подготовиться, а в Чехословакии счет будет идти на часы. В такой обстановке он может максимум подпортить общую обстановку. На исход этой операции его присутствие вряд ли критически скажется.

– Однако подумайте над тем, как нам нужно будет выкручиваться в ситуации, если этот странный маршал все-таки сможет сорвать немцам победоносное шествие по Чехословакии.

– Да, конечно, сэр.

Глава 8

25 февраля 1939 года. Прага

Война между Германией и Чехословакией, как и предполагал лорд Иден, началась ранним утром двадцатого февраля 1939 года. Хором заговорили тысячи артиллерийских орудий, обрушивая «стальной дождь» на позиции чехословацкой армии, в глубину страны устремились бомбардировщики, а пехота уверенной поступью направилась на штурм укрепленных позиций противника.

Однако дальше все пошло не так, как планировалось в Берлине. Совсем не так…

Благодаря активному военно-техническому сотрудничеству уже к восемнадцатому февраля Чехословакия полностью завершила мобилизацию, которую начала скрытно проводить под видом учебных сборов сразу после новогодних праздников. Двадцать шесть полевых и девятнадцать гарнизонных дивизий находились в полной боевой готовности на своих позициях. И это не считая полновесного кадрового пехотного корпуса РККА[19], официально именуемого Первым Интернациональным. Кроме того, было собрано сто сорок две легковооруженные территориальные роты ополчения. Картину дополняли мощная линия укреплений, а также заранее и грамотно распределенные резервы, ведь Вермахт специально «бряцал оружием», пытаясь устрашить чехов. А потому, где и что у немцев дислоцируется, в Праге было хорошо известно.

Как это ни странно, но начальник Генерального штаба ОКХ[20] Бек[21] решил наступать по кратчайшему маршруту – от Дрездена, надеясь на то, что чехи не окажут серьезного сопротивления в виду неизбежного разгрома. Поэтому Ставка национальной обороны разместила практически все резервы в четыре-пять эшелонов к северу от Праги. Так что, когда двадцатого февраля Вермахт перешел в наступление – его ждал глубоко эшелонированный и хорошо окопавшийся… сюрприз. Можно сказать, что первые дни войны превратились для немцев в натуральный Верден[22]. Шла настоящая бойня, перемалывающая немцев полк за полком и не позволяющая Вермахту даже толком вклиниться в оборону чехов. Не говоря уже о том, чтобы прорвать фронт и выйти на оперативный простор.

Но все было не так безоблачно, как могло бы показаться на первый взгляд. Доставалось и чехам. Особенно жарким стал третий день наступления. Гитлер, устроивший истерику от того, что какие-то славяне крепко стоят в обороне против его расово чистого германского воинства, отправил в лобовую, таранную атаку корпус Гудериана. Даже несмотря на протесты генерала, считающего подобный шаг самым оптимальным способом уничтожить Панцерваффе. Но Гитлер остался непреклонен, наивно полагая, что танки в состоянии легко взломать любую оборону. Собственно маршал хорошо помнил аксиому, вынесенную еще из прошлой жизни – «когда руководства армией касается рука этого ефрейтора, немцы откалывают такие глупости, что хоть стой, хоть падай». Ибо талант к военным операциям у Гитлера был строго отрицательный – везде, где он лез своим расово чистым рылом поперек генералов, все заканчивалось грандиозным провалом.

Вот и сейчас никакого чуда не произошло.

Несколько сотен противотанковых орудий смогли объяснить танковому корпусу, укомплектованному исключительно PzKpfw I и PzKpfw II с их тонкой противопульной броней, где зимуют раки и прочие водные обитатели. Их бесплодные атаки продолжались до позднего вечера, пока немцы не нащупали слабое место на стыке частей…

Полковник Черняховский не ожидал неприятностей, ведь его полк стоял в третьем эшелоне, входя в общий резерв фронта. Курорт не курорт, а явно не передовая. Поэтому Иван Данилович неприятно удивился, когда на рассвете его разбудил встревоженный дежурный по штабу.

– Товарищ полковник! Срочная шифровка из штаба фронта. Ее пока обрабатывают, но я решил вас предупредить.

– Хорошо! Спасибо! – потирая глаза, ответил полковник. – Я сейчас приду. Попроси там кого-нибудь мне чая приготовить. И перекусить! Война войной…

– Есть! – козырнул, улыбнувшись, молодой командир.

Иван Данилович сполоснул лицо, натянул сапоги и прошел в штабной домик, ежась от утреннего холода.

– Ну, что тут у вас? – спросил полковник у сонного начальника штаба майора Федосеева.

– Приказ о передислокации! – ответил майор, разворачивая карту. – Нам предписывается срочно оседлать шоссе, с целью отрезать прорвавшийся танковый полк противника.

– Как же это они смогли так далеко прорваться? – задумчиво спросил Иван Данилович, разглядывая карту. – Это получается, они сумели пройти через два разнесенных эшелона обороны… да… дела… Поднимай полк, Игорь Петрович, а я пока прикину, как нам быстрее до назначенного места добраться!

Через полчаса полк Черняховского двигался, крутя педали велосипедов, по грунтовым дорогам Чехословакии. Сам Иван Данилович, в сопровождении начштаба и взвода автоматчиков на нескольких грузовиках вырвался вперед для проведения рекогносцировки.

– Место не очень удобное для обороны! – сказал майор Федосеев. – Остановить здесь танковый полк нашими силами… будет непросто! Сколько у немцев после прорыва могло танков остаться? Явно достаточно для развития наступления, раз они дернулись дальше. А у нас всего две батареи батальонных минометов и одна противотанковых орудий.

– Приказ есть приказ, Игорь Петрович! Думаю, что первый батальон поставим вон туда, перед холмиком на той стороне шоссе. А второй батальон разместим с этой стороны, вдоль опушки рощи. ПТО установить на флангах, минометы за холмом. Главное – не забыть о маскировке и запасных позициях! Лично проверь!

Вспоминая опыт боев в Испании, Черняховский не стал растягивать позиции в одну нитку, а создал несколько очагов обороны, большая часть из которых могла вести круговой обстрел, отражая атаки противника как с южного, так и с северного направлений, а также прикрывая друг друга перекрестным огнем. Для связи развернули полевые телефонные линии и четыре переносные радиостанции, выданные полку по настоянию Тухачевского.

Много времени на обустройство позиций противник не дал. Уже через четверть часа после начала работ по окапыванию с северного направления на шоссе вылетели несколько мотоциклистов. Им хватило пары длинных очередей из станковых пулеметов, разбросавших немцев по кюветам.

– Откуда эти залетные тут взялись? – задумчиво произнес Черняховский. – Тем более с севера… Игорь Петрович, запроси в штабе фронта обстановку! И отправь разведку по шоссе в обе стороны.

– Товарищ полковник! Ответ из штаба пришел, обстановку прояснили. Сообщают, что части к северу от нас уже восстановили оборонительные рубежи, – минут через десять доложил начштаба. – Все стоят на своих местах!

– Стоят на своих местах? – удивленно переспросил Черняховский. – Передай срочно сведения про этих мотоциклистов. Вероятно, немцы прошли по какой-то объездной дороге. Пускай проверяют. Нам в два огня попадать совсем не к месту.

– Так точно!

– Да… обстановка… Где может носить целый танковый полк? Сколько у нас осталось времени?

Ответ на поставленные вопросы пришел довольно скоро – почти одновременно вернулись обе разведгруппы, посланные на грузовиках вдоль по шоссе.

– Противник не обнаружен! – спокойно доложил командир «северной группы». – Мы проследовали до опорного пункта чехов в десяти километрах отсюда. Они говорят, что кроме десятка мотоциклистов, проскочивших мимо них на большой скорости, никого из немцев не видели. Чехи стоят там меньше двух часов. Обороны, считай, никакой – даже окопаться не сообразили.

– Значит, немцев там нет, но тыл открыт… – констатировал Черняховский. В этот момент подбежал командир, только что подъехавшей «южной группы». – Ну, а ты что скажешь, Тарас?

– В трех километрах отсюда столкнулись лоб в лоб с авангардом противника! – ответил запыхавшийся от быстрого бега лейтенант. – Видели колесный бронетранспортер, десяток мотоциклов. Прут, как на параде! Ну, мы их малость шуганули… Пару мотоциклов – в утиль, а они встали и по нам из пулеметов! Еле ноги унесли. Трое убитых, семь раненых. Но машина на ходу, хоть корпус нам и поломали слегка.

Черняховского эта новость очень сильно расстроила – вступать в бой с неполностью развернутыми порядками и на неподготовленных позициях… Это, знаете ли, чревато. Так что, пользуясь оставшимися крохами времени, полковник попытался в ударном темпе сделать хоть что-то в плане зарывания в землю и маскировки. Но, к сожалению, как обычно на войне и бывает, не успели – подъехавший с юга колесный бронетранспортер остановился в двух километрах от расположения полка, очевидно, впечатленный масштабом земляных работ.

– Ну что за!.. – в сердцах выругался Иван Данилович. – Все дело насмарку! Игорь Петрович, пушки-то хоть успели замаскировать?

– Не могу знать, – отозвался начальник штаба. – Но немцы в их сторону вроде и не глядят.

Четко видимая над бортом бронетранспортера голова немца в пилотке и наушниках действительно оставалась повернутой к позициям первого батальона у подножия небольшого холма. На второй батальон, окапывающийся на опушке рощи, немец внимания не обращал, видимо, не заметил сразу, а потом народ уже попрятался.

– Ладно… черт с ними! Передай этим оболтусам из первой роты, чтобы готовились отойти на запасные позиции – эти уже засвечены. А лучше… пусть отводят бойцов прямо сейчас, ползком, оставив один взвод для имитации бурной деятельности. Надеюсь, хоть несколько путей сообщения они сделать успели.

Немецкий бронетранспортер простоял в двух километрах от позиций еще минут пять, причем наблюдатель увлеченно крутил головой по сторонам, а потом откуда-то издалека заухали пушки.

– Допрыгались! – сквозь зубы произнес полковник, увидев, как на позициях первого батальона начали подниматься разрывы. Впрочем, били чем-то не очень тяжелым – либо восьмисантиметровые минометы, либо трехдюймовые пушки, либо что-то очень близкое. – Приказ по полку – огня по наблюдателям не открывать!

– А не чересчур ли мы осторожничаем? – спросил майор.

– Всех ведь сразу не побьем. А так – пугнем только. Максимум – бронетранспортер запалим. А заодно сообщим им кучу вещей, которые немцам до поры до времени знать не стоит. Например, что у нас есть минометы и ПТО. Да и пулеметные точки вскрывать не стоит. Что там из штаба передают?

– Еще раз подтвердили, что шоссе к северу от нас под контролем.

– Знаем мы их контроль… – язвительно произнес Черняховский, наблюдая за тем, как разрывы перепахивают позиции первого батальона. – Кучка работяг с винтовками. Если немцы нас раскатают – им их тем более не остановить!

Дав десяток залпов по незаконченным траншеям, противник прекратил обстрел, видимо, сочтя ответное молчание признаком отсутствия здесь организованной обороны. А раз так, то и незачем напрасно тратить дефицитные снаряды – вряд ли у немцев после прорыва осталось больше половины боезапаса, а пополнить его до возвращения к своим негде. И над полем боя на какое-то время установилась тишина.

Спустя еще пару минут по шоссе на север прострекотало три мотоцикла, которые никто не тронул, лишь сообщив в штаб армии об этом. Черняховский ждал удобного момента, чтобы ударить. Немцы, очевидно, отступали, прорываясь из окружения, и каждая минута промедления играла против них. А силы у них, видимо, были уже не те. Да и с боеприпасами беда, по всей видимости.

Из задумчивости Черняховского вырвали далекие отзвуки стрельбы где-то на севере. Видимо, разведка немцев наткнулась на чешский заслон.

Как и следовало ожидать, эта перестрелка очень быстро все привела в движение и уже спустя несколько минут, надрывно подвывая моторами, к старым позициям первого батальона выдвинулись три легких танка – «двойки» в сопровождении примерно роты солдат. Видимо, командир «гансов» не рискнул просто так продолжить движение и захотел подстраховаться на случай внезапного флангового удара.

– Федосеев! – привлек Черняховский внимание начальника штаба. – Повторите приказ: «Огня не открывать, позиции не обнаруживать».

Приказ, словно электрический импульс, двигающийся от головного мозга, распространился по полку с помощью хорошо налаженной связи. Целая рота ведь старалась, причем хорошо натасканная. И вновь секунды потянулись невероятно медленно. Наконец, под прикрытием импровизированного флангового охранения по шоссе осторожно двинулись основные силы. Сначала, само собой, – головной дозор с тем самым глазастым «фрицем» в наушниках. Дальше, держа дистанцию в километр, потянулись и основные силы этого, чрезвычайно потрепанного полка, у которого едва набиралось три десятка танков. Впрочем, все они как на подбор были PzKpfw II с их весьма зловредными двадцатимиллиметровыми автоматическими пушками, способными вполне эффективно работать на всю глубину обороны легкого пехотного полка.

– Пошли, значит, – хмыкнул полковник и отдал очередной приказ: – Второму батальону и средствам усиления работать по колонне, первому – связать боем фланговое охранение. Огонь только по сигналу: две зеленые ракеты.

Но вот первый танк поравнялся с командным пунктом Черняховского, до которого от шоссе было меньше километра. Немцы были уже так близко, что в бинокль получилось весьма недурно рассмотреть уставшие лица командиров, высунувшихся из башенных люков. Война ведь не прогулка по парку, а тяжелая работа с высоким шансом умереть…

– Федосеев, сигнал! – скомандовал Черняховский.

– Есть! – козырнул майор с весьма обрадованным видом. Ему тоже надоело ждать, и над позицией КП, весело шипя, взметнулись два зеленых росчерка.

То тут, то там сразу же стали оживать огневые позиции, отдаваясь то уханьем минометов, то заливистым стрекотом пулеметов, рвущихся наперебой что-то кому-то доказать, то жестким тявканьем противотанковых орудий.

Головные танки, получив по несколько тридцатисемимиллиметровых снарядов, замерли. Остальные же резко стали сворачивать с шоссе, на ходу паля короткими очередями в сторону замеченных ими советских огневых точек. Или просто куда-то «в ту степь» для успокоения нервов.

– Товарищ полковник, – раздался из-за спины голос начальника штаба. – Уходим!

– Что? Почему?

– Смотрите! ПТО Захарова разбито.

– И что? – повел бровью полковник. – Куда отступать? Не видишь с какого направления танк прет? Он нас пулеметом всех положит, как сорвемся. За гранатами. Бегом. Взводу охранения отсекать пехоту, как метров на сто подойдут. Все понял?

– Так точно.

– Исполнять! – рявкнул Черняховский, видя сильное смятение начальника штаба. Первый раз в своей жизни человек попал в настоящий бой. Черняховскому в этом плане повезло больше – у него за спиной была Испания и та знаменательная прогулка по тылам франкистов вместе с Тухачевским.

Только Иван Данилович проводил взглядом буквально испарившегося начальника штаба, как на командный пункт обрушился залп батареи полковых пушек. Причем кучно так… видимо, глазастые наблюдатели заметили странную активность. Вот и подстраховались. Однако КП хватило. Рацию разворотило. Дежурного связиста и ординарца убило. А самого полковника только чудом не зацепило.

Черняховский сориентировался мгновенно и рванул с командного пункта как ошпаренный. И вовремя – противник дал еще один залп, порушивший там все окончательно. Для подстраховки.

Чуть отдышавшись и оглядевшись, Иван Данилович заметил в двух десятках шагов начальника штаба. Тот лежал в неестественной позе, а практически вся затылочная часть головы была снесена – видимо, зацепило осколком.

– Товарищ полковник! – окликнули его из другого хода. Он обернулся. В нескольких шагах от него испуганно выглядывал сержант Соломонов из взвода охраны. – Товарищ полковник, что делать-то? Отступать некуда. Побежим – всех положат. Ход мы же отрыть не успели.

– Гранаты есть?

– Немного.

– У тебя с собой? – спросил полковник, аккуратно выглянув из-за бруствера.

– С собой пара только. Остальные у ребят. Еще с десяток есть.

– Хорошо. Давай сюда – и бегом за ребятами.

– А как же вы?

– А я нашему ползуну гостинец организую, – усмехнулся Черняховский, принимая от сержанта гранаты. – Все, исполнять приказ! – произнес уже с железом в голосе полковник, и сержант бросился за подкреплением так, словно всю жизнь занимался бегом с препятствиями.

Танк приближался медленно, но неотвратимо. Перед командным пунктом была небольшая низина, в которую PzKpfw II был вынужден спуститься, а потому теперь, ревя мотором, выкарабкивался оттуда. «Метров тридцать до него. Эко его раскорячило… Ну что же. Получите и распишитесь», – подумал Черняховский аккуратно метнув сначала одну, а потом вторую гранату в сторону танка.

Бух! Раздался взрыв. И пару секунд снова – бух! Только как-то приглушенно.

Со стороны немцев послышался какой-то лепет, судя по интонации долженствующий заменять цветистый русский мат. А потом в сторону, откуда прилетели гранаты, ударили из всего, что было, надеясь зацепить. Хорошо, что полковнику хватило ума сразу и в темпе отползти подальше, опасаясь гранат, которые могли прилететь и прилетели с той стороны.

Минуты две творился натуральный ужас! К счастью, Черняховский наблюдал за ним со стороны, лишь переживая о том, что бойцы задерживаются, а патронов в его пистолете на всех не хватит. Сидел и молча смотрел, как пули и снаряды перекапывают бруствер и землю перед ним, пока не осознал, что двигатель танка заглушен. И это не могло не радовать, ибо говорило только об одном – удалось снять легкую и хлипкую гусеницу. А заодно объясняло бешеную пальбу немцев. Психовали.

Потом подоспел взвод охраны и, потеряв двоих убитыми и пятерых ранеными, отбил попытку немецкой пехоты ворваться в траншеи рядом с командным пунктом. Благо что поголовное вооружение взвода охраны пистолетами-пулеметами на короткой дистанции дало им колоссальное преимущество перед противником, вооруженным лишь магазинными карабинами.

Но на этом бой не закончился. Быстро раздолбив вскрывшиеся ПТО, немецкие танки хоть и понесли серьезные потери, но оставались все еще очень грозной силой, которая теперь стала жестко и решительно «выпиливать» засевшую по траншеям пехоту. Ситуация портилась стремительно, грозя из критической перерасти в настоящую трагедию. От чего Иван Данилович натурально растерялся. Ведь продолжать бой было нечем. ПТО уничтожены. Гранат очень мало, да и не лезут танки противника на позиции пехоты, в основном – издалека расстреливают. А ПТР нет – не успели выдать фактически тыловому легкому полку, находящемуся в резерве фронта.

Черняховский сел в траншее. Устало снял фуражку и вытер рукавом лицо. Только сейчас он заметил, что его все-таки зацепило – весь рукав был в крови. Но боли из-за адреналина не чувствовалось. «Видимо, по касательной, – промелькнуло у него в голове. – Что же делать?»

– Сержант! – позвал полковник, оглядываясь по сторонам.

– Слушаю вас, товарищ полковник! – Сержант Соломонов выскочил откуда-то, как чертик из табакерки.

– Связь есть?

– Никак нет. Рацию разбило на КП. А в окоп связистов несколько немецких мин упало. Там… там…

– Связистов совсем не осталось?

– Нет… разве что два тяжелораненых, но они сейчас и пошевелиться сами не могут толком.

– Как мыслишь – бойцы к позициям второго батальона пройдут?

– Вряд ли, – ответил сержант после минутного наблюдения за полем. – Если по полю, то оно как на ладони. Побьют их. Ишь как палят.

– Ладно… – грустно произнес Черняховский и замер на полуслове. Откуда-то с севера донесся странный звук – будто шла колонна бронетехники. Он выглянул и обомлел – с севера по шоссе шли танки. Такие же серые, что и у немцев, только другого силуэта. Но в такой дали не разобрать чьи. – Неужели снова прорвались?

– Товарищ полковник, – взмолился сержант. – Кто это?

– По шоссе с севера идет колонна бронетехники. Чьей – мне не видно. Бинокль на командном пункте остался.

– Так я мигом, – оживился сержант.

– Хорошо. Давай. Только поосторожней там.

– Я как мышь! – произнес оживший сержант. Думать о плохом ему не хотелось…

Впрочем, проблема идентификации оказалась решена раньше, чем Соломонов нашел целый бинокль в разгромленном КП – заработали немецкие автоматические пушки, встречая гостей бронебойными гостинцами. Но шансов, конечно, у «гансов» было мало. Так как, выдерживая относительно безопасную дистанцию «серые гости» начали огрызаться из своих пушек, явно превосходящих германские поделки. То один, то другой PzKpfw II вспыхивал, получая свою порцию тридцатисемимиллиметровых снарядов. А сами «коробочки» продолжали не спеша, с частыми короткими остановками, накатываться по шоссе с севера, сея вокруг себя смерть и разрушение.

Вот заработали немецкие минометы и пушки по шоссе, подбив головную машину, и «серые гости» прыснули с полотна дороги в поле.

– Ура! – раскатисто донеслось в этот самый момент откуда-то с севера. Черняховский удивленно обернулся, обнаружив, что командиры обоих батальонов повели своих бойцов в контратаку. Глупо, конечно. Лучше бы огнем подавляли, благо что с патронами проблем не было. Но нервы после такого напряжения, видимо, сдали. Во втором батальоне даже красное знамя кто-то достал. Рассерженная русская пехота с малыми пехотными лопатками в руках – страшная сила, тем более что ее поддержали все оставшиеся огневые точки – пулеметы и минометы. Глупо, но красиво.

Прошло еще минут пять, и все в целом стихло. Кое-где немцы еще пытались сопротивляться, но в основном они сдавались. Да и немного их осталось. Слишком неожиданными были как засада, так и удар отдельной роты Лавриненко, действующей на чешских танках[23]. Ну и, конечно, красивая контратака вышедших из себя пехотинцев.

От сильно потрепанного танкового полка Вермахта осталось едва ли две сотни бойцов, включая раненых. Потери легкого полка Черняховского тоже вышли немалыми, хоть и несопоставимо меньшими. Шестьдесят пять бойцов убито, двести семнадцать ранено, в том числе двадцать восемь – тяжело. Все ПТО уничтожены, как и семь станковых и девять ручных пулеметов. Ну и так – по мелочи. Хотя, конечно, для подобной ситуации можно сказать только одно – «легко отделались», как позже подытожил Черняховский. Ведь если бы не танки Лавриненко, то и конец бы им тут пришел.

То же время. Ставка Национальной обороны Чехословакии.

После того как пришли сведения о разгроме прорвавшегося танкового полка, на лицах личного состава Ставки отчетливо проступило облегчение. Ведь большое дело сделали – отсекли и уничтожили прорвавшиеся немецкие танки.

Остаток дня прошел достаточно спокойно, настолько, что Михаилу Николаевичу даже показалось, будто бы Вермахт понес слишком серьезные потери и ему нужна короткая передышка, чтобы привести себя в порядок и подтянуть резервы. Причем такое мнение звучало не только от него, но и от Войцеховского с прочими. Шутка ли – такие потери! Однако в Берлине было иное мнение на этот счет…

Рано утром двадцать четвертого числа пришла неожиданная новость – противник силами трех пехотных дивизий прорвал оборону под Брно, вынудив чешские войска отойти с долговременных оборонительных рубежей.

Ничего хорошего это не сулило. «Да и откуда там три свежие пехотные дивизии нарисовались? Не было же, по сведениям разведки…» – подумал тогда Войцеховский.

К вечеру двадцать пятого февраля наступление немцев под Брно выдохлось окончательно, стянув на себя обе резервные полевые дивизии и фактически устранив всякие свободные полевые войска к югу от Праги. Если не считать отведенного на отдых в глубокий тыл северного фронта легкого полка Черняховского. Все-таки почти две роты потерял, что для легкого полка, состоявшего всего из двух батальонов, весьма прилично – ни много ни мало, а треть.

Двадцать шестого числа рано утром снова началась свистопляска…

– Тревога! – крикнул вбежавший дежурный, и Михаил Николаевич очнулся ото сна, в который он провалился прямо за столом, изучая доклады с мест боев.

– Что случилось? Почему вы кричите? – Тухачевский был недоволен нотками паники, которые сквозили от этого уже немолодого мужчины.

– Господин маршал, только что доложили, что немцы наступают вдоль шоссе на Зноймо.

– Какими силами?

– До двух пехотных дивизий. В Зноймо ситуация очень тяжелая, мы ведь оттуда сняли половину войск для прикрытия Брно. А тут серьезные силы при активной поддержке немецкой авиации и артиллерии. Бои идут уже в самом городе.

– Кто это сообщил?

– Командир пограничного района.

– Что еще он сообщил?

– Ведет бой. Но вынужден отступать, чтобы не допустить окружения. Наблюдатели видели танки.

– Хорошо. Ступайте. Докладывайте обо всех изменениях на фронте.

– Есть! – козырнул дежурный и вышел из комнаты.

– Это все очень плохо, – произнес наблюдавший за сценой Войцеховский, – но сколько у нас реально времени?

– В Зноймо у нас оставалась облегченная гарнизонная дивизия. Грубо говоря – четыре батальона. Если ее выбили из долговременных укреплений и заставили отступать, то теперь у нас есть легкая дивизия. В лучшем случае, – начал рассуждать вслух Тухачевский, – после разгрома танкового корпуса Гудериана Гитлер не решится на лобовую танковую атаку пусть и сильно ослабленных частей. Значит, танки, замеченные у Зноймо, введут в прорыв только после того, как ликвидируют угрозу от гарнизонной дивизии. Кстати, а что это у нас там за гости? Это что – вторая танковая дивизия?

– Видимо, – кивнул Войцеховский. – Венская дивизия – родные пенаты Гудериана. Насколько нам известно, она была переведена в Вену на восстановление после тяжелых потерь, понесенных в боях с повстанцами. Там что-то около двадцати процентов личного состава осталось и всего три танка на ходу к концу боев. Гудериан принес ее в жертву своей преданности Гитлеру. Хотел бы я знать, какой у нее сейчас состав…

– Не думаю, что есть хотя бы половина штата, – покачал головой Тухачевский.

– Думаете?

– Да. Просто не успели бы столь быстро укомплектовать. Но есть у меня очень нехорошее предчувствие, – на несколько секунд замолчал Тухачевский. – Дело в том, что вторая танковая дивизия Панцерваффе знатно отличилась в подавлении мятежа. Гитлер должен был ее серьезно наградить. Учитывая, что ей никаких чудных званий не присвоили, то вполне могли принять решение об оснащении новейшей техникой. Если мне не изменяет память, то на текущий момент германская промышленность выпустила свыше двухсот новейших танков Т-3 и Т-4. Правда, большая часть из них опытные и экспериментальные. Но, думаю, штук шестьдесят они вполне могли наскрести. А эти машинки – очень серьезные игрушки.

– Но что сделают даже сто танков? Ведь моторизированной пехоты у них там… – Войцеховский осекся.

– Пяти лишних пехотных дивизий у них там тоже не было, – с легкой укоризной произнес маршал. – Думаю, что по шоссе Зноймо-Йиглава немцы предпримут новое наступление. От Зноймо до Йиглавы около семидесяти пяти километров. А взятие Йиглавы ставит нашу группировку в Брно под угрозу охвата и окружения. Кроме того – это прямая дорога на Прагу.

– И ближайший резерв у нас в Градец-Кралове, – как-то потерянно произнес Войцеховский. – Пехотная дивизия с довольно слабым транспортным обеспечением. Пешим маршем они сто километров трое суток будут идти по грунтовым дорогам.

– А полк Черняховского?

– Он же сильно потрепан. Да и какой полк? Фактически батальон.

– Но опытный, черт побери, батальон. Кроме того – он есть, и он может быть легко переброшен по шоссе на своих велосипедах. Полковник, подойдите!

– Да, господин маршал, – оперативно отозвался дежурный.

– Есть связь со Зноймо?

– Так точно.

– Передайте, чтобы держались любой ценой. Нам крайне важен каждый час, каждая минута, что они смогут нам выиграть. Если увидят прорыв бронетехники по шоссе – пусть немедленно нас поставят в известность. Кроме того, сообщите в Брно, чтобы Уборевич снимал легкую пехотную дивизию из третьего эшелона и любыми правдами и неправдами двигался в Йиглаву. Принцип построения обороны – тот же. Огневые точки в наиболее крепких домах города, контролирующих перекрестки. Все ясно?

– Так точно!

– Выполняйте.

– Господин генерал, – повернулся дежурный к Войцеховскому и тот молча кивнул, подтверждая приказ.

– Ну а мы что будем делать? Это ведь все полумеры! – после ухода полковника, с нажимом произнес генерал. – Легкая пехотная дивизия вряд ли остановит немцев. Даже усиленная батальоном. Особенно если там вторая танковая идет не одна и при новых таких танках. Да и остатки гарнизона в Зноймо продержатся максимум еще два, может быть три часа.

– Они продержатся больше. У немцев осталось слишком мало танков, и они не захотят повторения недавней трагедии, когда их танковый полк вырвался вперед и был отсечен фланговым ударом, а потом уничтожен. Думаю, если в Зноймо проявят некоторое упорство, то у нас будет часов шесть минимум, а то и все восемь.

– Хорошо. Пусть так.

– В Праге у нас стоит пять отдельных пехотных батальонов…

– Но мы не можем оставить столицу без гарнизона! – возразил Войцеховский.

– И части усиления, – невозмутимо продолжил Тухачевский. – А также силы ПВО.

– Не очень понимаю ваш план, – недоумевающе посмотрел на него Войцеховский.

– В резерве Ставки у нас три отдельных противотанковых дивизиона[24], бригада легких гаубиц[25] да три автотранспортных батальона. Это все, что мы можем сейчас снять с гарнизона, не оголяя обороны. Плюс немного зениток. Думаю, «эрликоны»[26] вполне могут послужить нам не только как средство ПВО. Не зря же мы их последний год закупали в Швейцарии и производили сами в весьма впечатляющих количествах? – лукаво улыбнулся маршал и поведал вкратце свой план…

16 часов 08 минут. Шоссе к югу от Йиглавы

Михаил Николаевич смотрел через голый зимний кустарник на шоссе в бинокль с наблюдательного пункта артиллеристов, разместившегося в небольшом овраге недалеко от дороги. Вдали же потихоньку двигались мотоциклисты из разведывательной группы танковой дивизии. Причем весьма потрепанного вида. «Это их так в Зноймо приложили?» – подумал маршал, наблюдая за немцами, пытающимися быстрее проскочить в Йиглаву.

Откуда-то с юга доносился нарастающий гул приближающейся техники, но она еще пока не видна. Прошла минута, другая, третья… Мотоциклисты скрылись где-то вдали на севере. «Страхуется», – подумал Тухачевский, одобрив столь большой разрыв между разведкой и головным передовым дозором.

– Господин, маршал, – комбриг оторвал его от напряженного всматривания в дорогу. – Буран передал – «Птичка в клетке». Сопровождает. Запрашивает мелодию.

– Отлично. Передайте «Венский вальс».

– Есть «Венский вальс», – козырнул комбриг и вернулся к своей работе. А Тухачевский снова прильнул к биноклю. И вовремя. Вдали показались силуэты одного колесного бронетранспортера и двух грузовиков с пехотой.

Их тоже пропустили, лишь предупредив Уборевича в Йиглаве о еще одной партии гостей.

Но вот, наконец, появилась колонна с хорошо узнаваемыми «тройками» и «четверками». Причем, что примечательно, – шли они на весьма приличной скорости. Видимо, кто-то в командовании сильно расстроился из-за непредвиденных задержек, вызванных излишне ожесточенными боями в районе Зноймо. Да и удар остатков чешской авиации создал дополнительные трудности. Конечно, Люфтваффе достаточно быстро смял бойцов чешских ВВС на «ишачках» восемнадцатого типа, но продвижению это помешало. А ведь каждый час был на счету.

Другим моментом, который Тухачевский машинально отметил, стало то, что немцы совершенно пренебрегли уставом, отказавшись от боковых походных застав, ради которых на опорном рубеже устроили несколько пулеметных гнезд. «Гансы» перли нагло, нахрапом, наплевав на меры предосторожности. То есть спешили на пределе своих возможностей.

Где-то на северо-востоке началась стрельба. Тонкие переливы основного стрелкового калибра время от времени перебивались более солидным рокотом «эрликонов». Мотоциклетный авангард танковой дивизии попал в огневой мешок в глубине города.

– Йозеф, – обратился маршал к командиру артиллерийской бригады, – передайте для хора команду «Арго». Как поняли?

– Команда «Арго» для хора, – кивнул комбриг, дублируя команду связистам.

Немцы продолжали идти быстро, уверенно и нагло, видимо, почуяв, что могут не успеть занять ключевой город раньше противника. Танки двигались вперемежку с грузовиками, легковушками и как колесными, так и гусеничными бронетранспортерами[27], уходя за горизонт, насколько можно было видеть.

– Команда «Заря» по хору! – громко и отчетливо произнес маршал, после того как головные танки прошли условленную отметку. – Повторяю – команда «Заря» всему хору!

– Есть команда «Заря» для хора! – ответил комбриг.

Спустя несколько секунд аккуратное асфальтированное шоссе вздыбилось практически сплошной стеной взрывов на протяжении примерно метров сорока, совершенно закрывших от наблюдателей голову колонны.

Первоначально Тухачевский хотел поступить стандартно и поставить ПТО засаду, но отсутствие каких-либо укрытий в практически голом поле потребовало искать другие пути решения проблемы. Поэтому пришлось применить минирование. Причем не абы как, а с использованием фугасов от легких гаубиц, которые врывали в основание насыпи по обе стороны от дороги. Натыкали буквально через каждые три-четыре метра. В общем – постарались на славу, поэтому за результат Михаил Николаевич не переживал. Если что после такого подрыва и выжило в голове колонны, то явно воевать уже не могло. Да и полотно шоссе нужно ремонтировать пару дней… да что ремонтировать – фактически возводить заново на этом участке.

Едва успела опасть пыль на дорогу, как западнее и восточнее шоссе раскатисто и деловито заухали выстрелы легких гаубиц. Конечно, дистанция обстрела в пять-шесть километров была довольно солидна, но тяжелые стомиллиметровые фугасы были достаточно мощными, чтобы немцы почувствовали себя очень неуверенно даже за броней. А уж как страдала ходовая часть танков и автотранспорта от близких разрывов и крупных осколков – не пересказать. На дороге начался натуральный ад! Сорок легких гаубиц били со скорострельностью четыре выстрела в минуту, позволяющей работать достаточно долго, но и это создавало буквально непрекращающуюся череду разрывов[28].

Впрочем, немцы оправились от неожиданности довольно быстро и бросились врассыпную, стараясь рассредоточиться по площади и занять позиции для обороны. А около взвода танков так и вообще – ринулись на прорыв, пытаясь проскочить по полю как раз в том направлении, в котором сидел на НП маршал.

Михаил Николаевич аккуратно выглянул из-за кромки оврага. Танки приближались достаточно шустро, однако время еще было.

Путь отхода, который подготовили корректировщики, теперь оказался отрезан. Это с дороги та низина не просматривалась, а теперь, когда танки приблизились на полкилометра, стала как на ладони. То есть выскочи они сейчас туда в надежде уйти от удара, и все, конец – либо гусеницами подавят, либо из пулемета срежут.

Михаил Николаевич огляделся. На КП было около трех десятков человек: комбриг, начальник штаба бригады, несколько связистов, несколько офицеров и охрана маршала из числа старых, опытных вояк, прошедших вместе с ним через горнило Испанской кампании. Немало. Маршал снова выглянул, чтобы понять, где танки. Они двигались чуть в стороне – метрах в ста, дабы не влететь в тот самый глубокий овраг, а обойти его стороной – по низине.

– Всем рассредоточиться и залечь! – приказал Тухачевский, заметив, что пехота не увязалась за танками, а залегла.

Конец февраля – не лучшее время для отдыха на земле. Но никакого варианта тут не было. Либо гордо умереть, либо изваляться в грязи, но выжить.

Где-то слева заработали противотанковые пушки, прикрывающие гаубицы на дальних подходах. Им стали отвечать танки с коротких остановок, а то и просто – на ходу. В том числе и из пулеметов. И это все на фоне непрерывных разрывов снарядов гаубичной артиллерии, уже семь минут как долбящей фугасами по площади с оперативной корректировкой. Из оврага, в котором залег личный состав КП и маршал с бойцами охраны, было хорошо видно, как немцы стремительно втягивались в низину, уходя с линии обстрела ПТО и стремясь выскочить уже в непосредственной близости от артиллеристов. Бой шел своим чередом и примерно по плану, так как кроме ПТО на выходе с холма «коробочки» ждало некоторое количество противотанковых мин. Однако переждать проход немецких танков без приключений не удалось – взревев двигателем, буквально в сорока метрах перед ними в овраг влетела «тройка». Да так неудачно, что ее слегка повело на спуске, развернуло и сняло гусеницу.

«Приплыли», – пронеслось у Михаила Николаевича в голове.

Танк чуть-чуть поелозил и встал. А дальше произошло то, чего никто не ожидал. Даже маршал, который рванул вперед скорее по наитию, чем по трезвому расчету, на ходу выхватывая из кобуры пистолет. Так что, когда открылся люк механика-водителя и из него высунулась всклокоченная голова немца, Михаил Николаевич находился в пяти метрах и навскидку вышиб врагу мозги. И сразу же, не сбавляя хода, рванулся вперед, встретившись буквально лицом к лицу со вторым танкистом, выбиравшимся из башни.

Маршал выстрелил немцу в лицо и сразу, схватив врага за шиворот, выволок его из бокового люка башни. Добив в освободившийся проем остаток патронов, Михаил Николаевич отскочил в сторону, чтобы сменить магазин.

Где-то за спиной послышался топот шагов – это среагировала его охрана. Все-таки слишком быстро и неожиданно начало разворачиваться это действо. Подбежавший первым боец дал короткую очередь в распахнутый люк и рывком вскочил на танк. Внутри истошно заорали. Тухачевский же, улучив момент, тоже влез на броню и с натугой распахнул верхний люк башни, встретившись глазами с сидящим на корточках в глубине боевого отделения танкистом. От неожиданности маршал высадил по врагу весь магазин и только после этого догадался отпустить створку люка. Немцы затихли.

Бойцы охраны окружили танк, явно не понимая, что еще можно сделать с этой стальной громадиной. Кто-то достал гранату, примериваясь бросить ее внутрь.

– Стой! – крикнул маршал. – Добро попортишь! Там уже одни покойники. Проверьте!

Сержант Василий Хацуев, командир отделения охраны, выхватив нож, нырнул в танк. До слуха Михаила Николаевича донеслись звуки борьбы, затем раздался приглушенный хрип.

– Тут еще один теплый был, – тяжело дыша доложил показавшийся из люка Хацуев.

– Вынимайте всех! Быстрее! – скомандовал маршал, поворачиваясь к артиллеристам. – Йозеф!

– Я! – с небольшой паузой откликнулся бледный от пережитого приключения командир артиллерийской бригады.

– Связь есть?

– Да, – нервно ответил Йозеф, – есть.

– Передай на ПТО ситуацию. Я внутрь, – кивнул Тухачевский на танк, из которого вытаскивали окровавленные трупы немцев, – постараюсь разобраться с управлением и поддержать огнем с фланга.

Комбриг кивнул, а маршал брезгливо скривившись, полез в забрызганную кровью и содержимыми черепов, железную коробку. Было противно, но времени на тонкие чувства не было.

Возился он недолго – сказывался накат почти в сто часов, что он набрал на разных учениях и тренировках. Танк рыкнул двигателем и слегка повернулся на месте, пользуясь одной целой гусеницей и подставляя свой тридцатимиллиметровый лоб под правильным углом к ползущим вдали немцам. Надежды на то, что это сильно поможет, не было, но лишний бонус терять не стоило.

Перебравшись на место наводчика, Михаил Николаевич быстро проверил состояние прицела и механизмов наведения – к счастью, пистолетные пули ничего не повредили. Загнав в ствол бронебойный снаряд, Тухачевский легкими движениями маховичков навел пушку на ближайшую цель, но сразу стрелять не стал, опасаясь вызвать весь огонь немецких танков на себя. Требовалось дождаться начала их решительного броска на ПТО и вот тогда, с фланга, беглым огнем и пощекотать.

– Товарищ маршал, – в боковой люк просунул голову Василий, – как же вы один-то? Давайте помогу.

– А давай, – кивнул Тухачевский, – залезай. Заряжающим будешь. И главное – люк закрывай.

Заболоченная низина сильно притормозила продвижение немецких танков, однако, как только Хацуев залез, ухнуло первое ПТО, неудачно всадив снаряд в гусеницу «четверки» вместо нижнего броневого листа. Его стало поддерживать второе орудие. Потом еще одно. И еще. Настало время и захваченной «тройке» сказать свое веское слово.

Несколько минут пушка трофейной «трешки» долбила на пределе своих возможностей по немцам, правда, все больше мимо – сказывались отвратительные навыки наводчика у Михаила Николаевича. Впрочем, шесть попаданий удалось получить. И то хлеб. Выручил он артиллеристов – помогая не столько огнем, сколько дезориентировав противника, который не ожидал флангового удара и растерялся, закрутившись на месте.

Захваченной «тройке» тоже гостинцев досталось. К счастью, те два попадания фугасами, что получил трофей, оставили лишь вмятины на броне. Да одарили экипаж мелкими осколками и легкой контузией. В голове все звенело, а «изображение» расплывалось, но они продолжили стрелять до тех пор, пока не был подбит последний танк. А потом переключились на пулеметы и успокоились лишь тогда, когда расстреляли все до последней «железки» по немецким танкистам, что покинули машины и пытались отступить.

Бой затихал. По большому счету, эти пулеметные очереди стали его последними аккордами. Так как немцы энергично и беспорядочно отступали, понеся серьезные потери. Одних только танков осталось двадцать три штуки стоять на поле боя. И это не считая массы грузовиков, мотоциклов, легковых автомобилей, трех бронетранспортеров и большого количества убитых и раненых. Контратаковать немцы не решились – слишком болезненно их укусила артиллерийская засада. Настолько, что они отступили в Зноймо под прикрытие уставших и потрепанных, но уже окопавшихся пехотных дивизий.

Сражение под Йиглавой оказалось последней битвой этой войны. Гитлер, хоть и пребывал в ярости, но понимал всю тяжесть положения. Конечно, Германия имела еще ресурсы для сражений, но упершиеся чехи становились для них дорогим трофеем. Слишком дорогим, чтобы можно было так рисковать. Тем более что во Франции началось народное бурление, поднятое профсоюзами. Великобритания молча наблюдала за неожиданным ходом событий, а поведение Польши не внушало никакой надежды на то, что, если Прага обратится к Москве за помощью, эти «союзники» не переметнутся на сторону сильнейшего. Ситуация складывалась настолько поганая в политическом плане, что Германии нельзя было продолжать войну.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Йожин – это чешский вариант имени Иосиф. «Бажина» – это болото. А Москва, что в 30-е годы XX века, что в начале XXI века, как стояла, так и продолжает стоять в окружении болот и торфяных полей.

Вернуться

2

«Лазарь» – новый оперативный псевдоним Тухачевского, сменивший «Бонапарта», после успеха Михаила Николаевича в Испании.

Вернуться

3

С США, Италией, Германией и Чехословакией военно-техническое сотрудничество шло по схеме закупки промышленного оборудования в обмен на поставки сырья из СССР. С Китаем же взаимодействие выстраивалось иначе – СССР поставлял ему устаревшее и неформатное вооружение с мобилизационных складов в обмен на сырье, которое в основной массе уходило в качестве оплаты услуг США, Германии, Италии и Чехословакии, благо что те можно было оплачивать в рассрочку, покрывая частично поставками из Китая. Для этих целей даже железнодорожную ветку через Монголию в Китай стали строить в обход контролируемой Японией Маньчжурии.

Вернуться

4

Тухачевский до революции служил в лейб-гвардии Семеновском полку.

Вернуться

5

Комчванство – в данном контексте «коммунистическое чванство», то есть восприятие всего, не относящегося к коммунизму и являющейся не плодом труда коммунистов как что-то плохое и неполноценное вне зависимости от реального положения вещей.

Вернуться

6

Эрик Фиппс (родился в 1875 году) – дипломат Великобритании. В 1928–1933 годах посланник в Австрии, в 1933–1937 – в Германии, в 1937–1938 – в Германии. С 1933 года входил в Тайный совет Великобритании.

Вернуться

7

По курсу от 5 мая 1938 года 1 рубль СССР стоил 6,8 французских франков. 7 млрд франков это примерно 1,029 млрд рублей.

Вернуться

8

Речь идет об особой форме частично обеспеченных денег. Подробнее смотрите в приложении – Долговые деньги.

Вернуться

9

Немецкое название военно-морского флота во времена Третьего Рейха.

Вернуться

10

За ориентир взят 1940 год: 0,889 млн тонн крекинг-бензина (4,05 %), 3,546 млн тонн бензина прямой перегонки (16,17 %), 5,553 млн тонн керосина (25,32 %), 2,2088 млн моторного топлива и моторного масла (9,52 %) и 9,858 млн тонн мазута и остатка (44,94 %).

Вернуться

11

У бензина прямой перегонки октановое число – 41–56. В 20–30 годы в СССР такой бензин называли автомобильным. У бензина термического крекинга октановое число 65–70. «Бензин Гудри» имеет октановое число 82.

Вернуться

12

Бензин «сотка» – это топливная смесь на основе бензина, имеющая октановое число 100.

Вернуться

13

32 % от 21,934 тонн это 7 млн тонн. Вместо 5,324 млн тонн всех бензинов в 1940 году.

Вернуться

14

В 1944 году РККА «сожгло» 3,846 млн тонн всех видов топлива, это был самый «прожорливый» год по жидким видам топлива для РККА.

Вернуться

15

«Феродо» – название фрикционного термостойкого материала на основе бакелитовой смолы и асбеста, производства итальянской фирмы Ferodo Int. В 20–40-е годы являлась важным импортом, позволяющим изготавливать хорошие тормозные колодки, сцепления и фрикционы. Без «феродо» нормальной коробки передач для танка не сделать.

Вернуться

16

Томми-ган – имеется в виду пистолет-пулемет Томпсона образца 1928 года.

Вернуться

17

БАР – имеется в виду автоматическая винтовка Браунинга BAR М1918 в ее разных вариантах.

Вернуться

18

Солотурн – имеется в виду 20-мм противотанковая самозарядная винтовка Solothurn S18—100, которая легко и просто вскрывала даже бронированные инкассаторские машины.

Вернуться

19

Пехотный корпус РККА имеет две пехотные дивизии, тяжелую артиллерийскую бригаду плюс иные средства усиления.

Вернуться

20

ОКХ – Oberkommando des Heeres – главнокомандование сухопутных сил Вермахта с 1936 по 1945 год.

Вернуться

21

Бек Людвиг (1880 г. рождения) – в реальной истории летом 1938 года покинул пост начальника Генштаба ОКХ из-за своей оппозиционности Гитлеру. В этой истории сохранил свой пост, так как осудил провоцирование гражданской войны.

Вернуться

22

Битва при Вердене – одна из крупнейших и одна из самых кровопролитных военных операций в Первой мировой войне, вошедшая в историю как «Верденская мясорубка».

Вернуться

23

Имеется в виду танк модели LT vz. 35, который в Чехословакии производили с 1936 года. Этот танк был вооружен 37-мм пушкой и имел 25-мм лобовое бронирование.

Вернуться

24

В 3 отдельных дивизионах это 36 37-мм ПТО Škoda vz.34 об. 1934 года со скорострельность 12 в/м.

Вернуться

25

Бригада легких гаубиц включала в себя два полка по два асимметричных дивизиона (по 2 и 3 батарее соответственно). Итого 10 батарей по 4 гаубицы 100-мм Škoda vz.30 L25 об. 1930 года.

Вернуться

26

Имеется в виду 20-мм автоматическая зенитная пушка.

Вернуться

27

Имеются в виду колесные бронетранспортеры Sk.Kfz 247 Ausf. A. и легкие бронеавтомобили Sd.Kfz.221.

Вернуться

28

40 легких гаубиц, 4 выстрела в минуту. 160 выстрелов в минуту или по 2,6 выстрела каждую секунду.

Вернуться