- -
- 100%
- +
Он посмотрел на Альду.
— Я сейчас скажу цифры, — сказал он. — и вы их запомните, потому что потом их скажет вам кто-нибудь другие иначе.
Альда подняла голову.
— Лоза даёт в год валом три тысячи девятьсот двенадцать марок, — сказал Целли. — Это по моим записям, за четыре года, среднее. Из этого уходят: полома, гильзы, обручи, доля виноградаря, натурная доля лорду, соль, и то, что уходит на погоду. Остаётся двадцать шесть марок в год. Чистыми, в руки.
— Двадцать шесть марок, — повторила Альда.
— Двадцать шесть марок в год, — сказал Целли. — Долг тридцать восемь флоринов — это семьсот шестьдесят марок. Семьсот шестьдесят, делённые на двадцать шесть, — это двадцать девять лет. И никак меньше.
Он замолчал.
— Вот теперь счёт, — сказал он. — Триста флоринов — это шесть тысяч марок. Шесть тысяч марок — это двести тридцать лет ваших двадцати шести марок. Этот заём вы не отдадите никогда. Ни вы, ни ваши дети, ни ваши внуки. Он не документ, который можно со временем погасить, — это якорь. И якорь вы не поднимаете, вы стоите на месте.
Ольгерн Торн сказал:
— А что поднимать?
— Ничего, — сказал Целли. — Я и объясняю.
Альда встала.
Она встала, и Эйдан увидел, как у неё побелели костяшки пальцев, потому что она сжала их на фартуке.
— Значит, вы предлагаете мне триста флоринов, — сказала она, — чтобы я не могла их отдать.
— Я предлагаю вам триста флоринов, — сказал Целли, — чтобы вы взяли их и остались здесь, на этой земле, под моей рукой, и работали на лорда, пока лорд забирает натурную долю, а я беру остальное. И я предлагаю это вслух, при пяти свидетелях, и я предлагаю бесплатно, потому что мне это ничего не стоит и это мне выгодно.
— Вы предлагаете это бесплатно, — повторила Альда.
— И это, — сказал Целли, — самое честное, что я сказал за сегодня.
Он снял очки и протёр их.
— Теперь ваш ход, сэр Тарн. Я знаю, что вы хотите сказать «спасибо» и взять. И вот почему вы этого не скажете, и это моё дело — вам объяснить, чтобы вы не выглядели дураком.
Вальд не ответил.
— Вы не возьмёте, — сказал Целли. — Потому что если вы возьмёте триста, то через год у вас будет долг шестьсот сорок восемь, и залог ваш, и вы останетесь здесь. А к осени лорд заберёт виноградню по старой грамоте, потому что грамота на пятьсот не отменена никем. И вы останетесь с шестьюстами сорока восемью флоринами, без земли, без виноградни, без мастерской, и без права уйти, потому что вы подписали поручительство.
Он посмотрел на Ольгерна.
— Кузнец, — сказал он. — Скажите ему, что это так.
Ольгерн молчал.
— Кузнец, — повторил Целли. — Он идёт в Вильну за нотариусом, чтобы доказать, что грамота поддельна. Он докажет. И что дальше?
Ольгерн Торн посмотрел на Вальда.
— Вот что дальше, — сказал Ольгерн. — Он докажет, что подделка в четырёхстах шестидесяти двух флориновах. И тридцать восемь останутся. И тридцать восемь флоринов — это двадцать девять лет её жизни. А три года — это то, что у неё есть, пока она молодая. Она сейчас двадцать два. Через три года ей двадцать пять.
Ольгерн посмотрел на Целли.
— И вот ещё что, — сказал Ольгерн. — Вы сказали: двадцать девять лет её жизни. И это правда, долг её сожрёт. Но если она возьмёт триста — долг её сожрёт и молодость, а лозы у неё всё равно не будет. Значит, выбор не между «долг или не долг». Выбор между «тридцать лет без земли» и «три года без земли, но с лозой».
Целли смотрел на него.
— Кузнец, — сказал он. — Ты кузнец.
— Я кузнец, — сказал Ольгерн. — И я тридцать лет делаю так, чтобы кузнец не молчал.
Целли помолчал.
— Хорошо, — сказал он. — Ты прав. И я даю тебе то, за что меня называют Золотым Счётчиком: я называю вещи своими именами. Выбор между тридцатью годами без земли и тремя годами без земли. И второй выбор — выбрать три года и взять лозу обратно.
— Как? — спросил Вальд.
— Потому что тридцать восемь флоринов — это долг, а долг не надо отдавать весь, — сказал Целли. — Долг отдают частями, если заимодавец согласен. И заимодавец согласен, если залог чист. А залог чист, если виноградня стоит больше долга.
Он показал на бумагу.
— Лоза стоит двадцать шесть марок в год чистыми. Тридцать восемь флоринов — семьсот шестьдесят марок. Значит, лоза стоит двадцать девять долгов. Значит, долг не страшный. Он страшный, если нет земли. А земля есть, и если её не заберут, то долг отдаётся.
— Кто заберёт? — спросил Эйдан.
— Лорд, — сказал Целли. — Грамотой на пятьсот. Пока грамота стоит, он может забрать залог за долг, которого не существует.
— А пока докажем подделку?
— А пока докажете, — сказал Целли, — вы ничего не можете. Вот в этом весь разговор.
Он встал и вышел, и в дверях остановился.
— Счётчик, — сказал Эйдан. — Вы предлагаете триста флоринов и говорите, что бесплатно. Вы насчёт искренности не лжёте?
Целли обернулся.
— Нет, — сказал он. — В этом лавке не лгут, потому что в этом лавке считают. А лжец, который считает, — это не человек, это ошибка. Спросите меня о чём угодно.
Эйдан посмотрел на Вальда.
Вальд встал.
Он не сказал ни одного слова. Он снял с пояса кошель, высыпал двадцать один флорин на стол, разложил их в ряд и пересчитал.
— Пятнадцать, — сказал он. — Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один.
Он собрал обратно.
— Я не возьму, — сказал он.
Целли ждал продолжения.
Вальд не продолжил.
Он сел обратно.
Эйдан Молив смотрел на него и думал: вот теперь он либо держит слово всерьёз, либо он всю дорогу был красивым жестом.
А Целли сказал:
— Спасибо, что пересчитал вслух, — сказал он. — Я знал, что вы пересчитаете. И я знал, что вы скажете «не возьму». И я знаю, что вы не примете никакого объяснения, потому что объяснение надо принимать, а вы сегодня ни одного объяснения принять не готовы.
Он сел.
— Тогда я объясню не для вас, — сказал он. — Я объясню для себя и для записи.
Он положил руки на стол.
— Я дал вам триста и не получил. Это не жертва. Вот почему.
Он показал на шкаф.
— У меня в третьем шкафу лежат копии всех грамот, которые я составлял одиннадцать лет. Одна тысяча девятьсот с лишним. Я держу их не для дела, а для порядка. Порядок — это когда всё, что ты делал, ты помнишь.
Он помолчал.
— На шестьдесят третьем листе у меня записано шестьдесят. Потом двадцать два. Потом тридцать восемь. И на полях моя приписка: «заимодавшее, что взыскано в пятьсот, приписано по требованию лорда, а не по существу». Я это писал в тот же день, в лунный месяц Ольховник, одиннадцать лет назад.
Эйдан перестал дышать.
— У вас есть приписка, — сказал он.
— Есть, — сказал Целли. — И если лорд её увидит — а он её увидит, потому что я за этим и еду — то он поймёт одно: что цифры в грамоте написал я. А если он это поймёт, то он придёт ко мне не за долгом.
— А за чем?
— За мной, — сказал Целли. — Потому что если придёт за мной, то это не долг. Это человек.
Он снял очки.
— И вот тут, сэр Тарн, ваш обет становится мне невыгодным. Понимаете?
— Нет, — сказал Вальд.
— Я сейчас объясню, и вы уйдёте, и будете меня ненавидеть, — сказал Целли. — Но я это скажу, потому что не сказать хуже.
Он сложил руки.
— В панели обетов вы докажете, что грамота поддельна. Это ваш долг, вы его давали. И когда вы это докажете, палата спросит: откуда взялись двести сорок неустойки и сто шестьдесят тропы. Не от грамоты. От того, кто эти числа дал. И палата спросит, кто дал. И единственный, кого спросят, — это я.
Он кивнул на себя.
— Я. Мейнхард Целли. Я дал числа, и я записал приписку, и приписку я написал, потому что в ту ночь я был пьян и мне было страшно, что если я не запишу, что приписано по требованию, — завтра напишут, что по моему требованию. Это называется подстраховка. И это сработало на одиннадцать лет, и я привык.
Он посмотрел на Альду.
— И вот что я хочу, — сказал он. — Я хочу, чтобы в панели моё имя назвали первым. Не чтобы обвинить. Чтобы назвать. «Целли составил итог». Если имя названо — я кончу. Если имя не названо, а палата всё равно признает грамоту поддельной, — тогда придут ко мне через месяц, и придут не за долгом.
— А если я назову ваше имя, — сказал Вальд Тарн, — что тогда?
— Тогда вы меня видели, — сказал Целли. — И тогда в протоколе будет написано: Целли дал числа, Целли знал, Целли продал долг, зная, что виноградня стоит больше долга. Это правда. И я это не оспорю.
Он встал и подошёл к стене, где висел портрет.
— У меня есть дочь, — сказал он. — Двадцать девять. Она у меня четырнадцатый год. За четыре года не взяла из кассы ни марки. Она умеет считать лучше меня. И она сидит в этой лавке, и если я перестану быть Золотым Счётчиком, её возьмут в другую лавку. Не в мою.
Он повернулся.
— Я не прошу вас врать. Я прошу меня назвать. Но я не беру обещаний, сэр Тарн. Я беру подлинную копию показаний.
Он вынул из-под стола лист и положил перо рядом.
— Здесь написано: «Обязуюсь в том, что на Халенском суде обетов, в месяц Цветень, предъявлю показания по существу ложного взыскания, в том числе назову имя лица, составившего итог взыскания. Мейнхард Целли. Расписка прилагается в том, что триста флоринов получены под залог Слепой Лозы и под ваше имя, на год, под четыре марки с марки в месяц».
Он положил перо рядом с листом.
— Вот такая у меня бумага, — сказал он. — Идите и думайте. Думать надо долго. Если подписать и не сделать — хуже, чем не подписать.
Он вышел.
В комнате осталось пятеро.
Альда сидела и смотрела на стол.
— Он сказал «восемнадцать», — сказала она вдруг.
— Что?
— Он прощёлся со мной и сказал «восемнадцать». — Она подняла глаза. — Я езжу к нему четыре года, и он ни разу не спросил, как меня зовут. И он сказал «восемнадцать».
Эйдан посмотрел на неё.
— Это ошибка, — сказал он. — Он насчитал шаги и не снял шаги с языка.
— Это не ошибка, — сказала Альда. — Это оговорка.
Она встала.
— Я поеду в Вильну, — сказала она. — Завтра. Одна.
— Нет, — сказал Вальд.
— Я еду одна, — сказала Альда. — И вот почему. Если я поеду с тобой, то в нотариате скажут: вот дева, и вот рыцарь, и вот летописец, и кузнец, и они пришли от лорда. И всё, что я скажу, будет тем, что сказал рыцарь. А если я приду одна, то я просто дева, которая хочет узнать, кому должна. Это другое. Это хуже для меня и лучше для дела.
— Он поймёт, — сказал Эйдан. — Он нотариус, он считает.
— Пусть считает, — сказала Альда. — Он привык считать чужие долги.
Ольгерн Торн встал.
— Я поеду с ней, — сказал он.
— Нет, — сказала Альда. — Кузнец, ты не ездишь дальше Серого Брода уже девять лет.
— Я ездил до Сольвы.
— Ты ездил за медом, — сказала Альда. — И ты вернулся.
Ольгерн стоял и не знал, что сказать.
— Значит, так, — сказала Альда. — Я еду одна. Он едет в Вильну за подлинником. Кузнец едет с ним, потому что без кузнеца в дороге не ездят, а с кузнецом в дороге ездят.
— Летописец, — сказала она. — Ты едешь со мной. Ты не нужен рыцарю, ты нужен мне, потому что ты читаешь. И ты читаешь вслух, и я слышу, как это звучит.
Эйдан посмотрел на Вальда.
Вальд Тарн не ответил.
Он смотрел на Альду, и он смотрел так, как, по словам Ольгерна, смотрят люди, когда понимают, что женщина сказала всё, что собиралась сказать, и ещё половину.
— С завтрашнего дня, — сказал Вальд. — Каждый день, пока ты в Вильне. Утром — у дверей. И если ты не вышла, то я жду до полудня, а после полудня я вхожу.
— А если я выйду?
— Тогда я не вхожу, — сказал Вальд. — Я иду в нотариат и стою в углу, и ты делаешь сама, и я молчу.
Альда посмотрела на него.
— Ты никогда в жизни не молчал в чужой комнате.
— В этой молчу, — сказал Вальд Тарн.
На рынке Эйдан Молив потерял сумку.
Это было сделано так чисто, что он сначала не понял. Он пересчитывал медные монеты на прилавке, и у него было четыре, и он положил три на прилавок, и в этот момент между ним и лавкой оказался мальчишка, серый, в грязной рубашке, с рукой, которая полезла ему за пояс.
— Нет, — сказал Эйдан.
Мальчишка побежал.
Эйдан бросился за ним, и на три шага его нога подвернулась, и он упал на колено на мостовой, и ладонь у него разбилась до крови.
Аста Нойвен была ближе.
Она стояла в трёх шагах и не двигалась до тех пор, пока Эйдан не упал. Потом она пошла — и пошла так, что за два шага сократила расстояние в десять раз, и мальчишка увидел её и развернулся, и побежал в узкий проход между двумя складами.
Она вошла в проход и вышла из него с мальчишкой за шиворот.
— Сумка, — сказала она.
Эйдан подошёл и увидел, что сумка у мальчишки в руке.
Он забрал её.
Внутри было всё на месте: два листка пера, чернильница, четверть хлеба, четыре монеты, и оттиск страницы летописи с вычеркнутым именем отца.
Эйдан Молив стоял посреди улицы Сольвы и смотрел на оттиск, и у него тряслись руки.
— Он знает, что у меня это, — сказал он.
— Он знает, что у тебя что-то есть, — сказала Аста. — Я не знаю, что. Но я знаю, что он полез именно за пояс, а не за пазуху. За поясом у меня нож. У тебя ножа нет. Значит, он знал, что ножа нет.
— Ты как узнала?
— Я стояла за его спиной, — сказала Аста. — С четвёртого часа.
Эйдан посмотрел на неё.
— Ты следила за мной четыре часа?
— Я следила за тобой с вилки, — сказала Аста. — Ты так разговаривал с Счётчиком, что я решила: если ты такой и с чужим, то ты такой и с бумагой.
— Спасибо, — сказал Эйдан.
— Не благодари, — сказала Аста. — Я не ради тебя. Я ради того, чтобы ты был, когда рыцарь вернётся. Ты ему нужен. Он тебе нужен. А я вам обоим нужна меньше.
Она повернулась и пошла по улице.
Эйдан Молив пошёл следом.
Мальчишку он отпустил. Он даже не спросил, кто его послал, потому что он знал, что скажет: «человек в сером плаще на белой двуколке у водопоя», и что двуколка эта, вероятно, всё ещё стоит у водопоя.
И она стояла.
Она стояла у самого края пристани, и на ней сидели двое, и у одного на груди была волчья голова с тремя зубами.
Вдоль улицы, от лавки Целли до пристани, ехал всадник.
Он ехал шагом, и он не торопился, и он смотрел на рынок, и на лавку, и на окна второго этажа, и кузнец Ольгерн Торн вышел на улицу и встал у своей стены, и стоял, и смотрел на всадника, и всадник посмотрел на кузнеца, и не отвёл глаз.
— Я его видел, — сказал Ольгерн Торн, когда Эйдан подошёл. — Он стоял у колодца в тот день, когда приехал писац.
— Он был в Сером Броде.
— Он был в Сером Броде в тот же день, что писац, — сказал Ольгерн. — И писац был в Сером Броде в тот же день, что лошадь на гребне. Это не совпадение. Это расписание. Его послали за писацем, а писац не ездит без охраны, и охрана — это он.
— Куда он поедет? — спросил Эйдан.
Ольгерн Торн посмотрел на всадника, который доехал до конца улицы и свернул.
— В Хален, — сказал Ольгерн. — Если он едет в Хален, то рыцарь едет в Хален.
— А если он не едет в Хален?
— Тогда он ехал посмотреть, — сказал Ольгерн. — Посмотреть, сколько вас, и где вы живёте, и куда смотрите. Теперь он знает.
Ольгерн вошёл в кузню.
Эйдан Молив стоял на улице.
Город был сделан из дерева, сбитого плотно, как складывают вещи в сундук, и оттого казался тесным даже издали. И в этом тесном городе человек в сером плаще только что проехал мимо четырёх тысяч жителей и никого не тронул, и уехал, и это было хуже, чем если бы он ударил кого-нибудь.
Потом из лавки вышел Целли.
Он был в своей шубе, и он шёл медленно, и он подошёл к Эйдану.
— Летописец, — сказал он. — Ты заметил, что меня никто не провожал?
— Заметил.
— Я одиннадцать лет живу в этом городе, — сказал Целли. — Я ни разу не выходил из лавки один. И сегодня вышел один. И ты понимаешь, что это значит.
— Что вы боитесь.
— Что я боюсь, — согласился Целли. — И вот что я тебе скажу, и ты это запишешь, потому что ты всё записываешь, и потому что это тебе пригодится больше, чем мне.
Он посмотрел вдоль улицы.
— Лорд узнает про обет сегодня к вечеру, — сказал он. — Не завтра. Сегодня. Потому что писац писал в Суде, а Суд — это три дороги, и на одной из этих дорог стоит человек в сером плаще.
Он помолчал.
— И вот что я хочу тебе сказать, летописец, и это самая дорогая вещь, которую я скажу за одиннадцать лет. Лорд знает про обет. И лорд знает, что у рыцаря нет подлинника. И лорд будет ждать, пока рыцарь приедет в Хален и встанет, и лорд будет молчать, и молчать выгодно. И рыцарь докажет ложность пятой сотни, и это будет правда, и это не будет стоить лорду ничего, потому что пятьсот не доказывает, что не было тридцати восьми.
Он повернулся к Эйдану.
— А тридцать восемь не доказывает ничего, — сказал Целли. — Тридцать восемь — это долг. Долг не отменяется. Долг гасится. И гасить его будут двадцать девять лет, и всё это время рядом с ней будет стоять лорд, у которого ничего нет, кроме виноградни, за которую он заплатил тридцать восемь.
Он помолчал.
— И вот что я тебе скажу последнее, — сказал Целли. — Я двенадцать лет не видел Одрика Гордельфа. Последний раз я видел его, когда он брал у меня долг за тридцать восемь, и у него в руке была расписка, и больше ничего. И я тогда подумал: странно. Купить тридцать восемь, имея шестьдесят на руках. И он дал сорок. Он дал сорок за тридцать восемь.
Он посмотрел на свои перчатки.
— Я тогда решил, что он ошибся, — сказал Целли. — Потом решил, что он пьян. Потом — что торгуется, чтобы сбить. И я продал.
Он стянул перчатку и посмотрел на голую руку, на которой не было ничего, кроме вен.
— А потом он взыскал пятьсот, — сказал он. — И вот тут я понял, что ошибся не он. Я ошибался одиннадцать лет.
Он натянул перчатку обратно.
— Иди к рыцарю, — сказал Целли. — И скажи ему вот что, и передай слово в слово. Скажи: я дал триста, и я не взял их, и подписки не взял, и бумагу свою я ему оставил на столе, и он её не взял. И пусть он знает, что я это сделал не из чести. Я это сделал, потому что через год он понадобится мне живым. И ещё одно передай.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.