Мысли о помысленном. (Лингвофилософские заметки)

© А.И. Фефилов, 2026

ISBN 978-5-0068-8851-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сегодня как никогда язык используется технократическим обществом для формирования рационализма, прагматизма и меркантилизма. В естественных науках на первом месте стоит инструментальная ценность исследуемого объекта. Утилитарный подход интенсивно эксплуатируется также и в гуманитарных, социальных науках, в том числе и в лингвистике.

На современном этапе развития общества осуществляется мощная бюрократизация языка. Эта не тенденция в языке, это целенаправленное насилие над языком. С помощью языка бюрократии легче фальсифицировать действительность, можно гораздо быстрее стереть историческую память народа, привести общество к единомыслию, или наоборот, создать ситуацию двойных, тройных стандартов для разобщения народа.

Как показала социальная история, человек эксплуатирует реляционную природу языка, его конвенциональные отношения к внеязыковой действительности. Здесь приходится принимать во внимание тот очевидный факт, что семантика слов расплывчата. Слова формируют свой смысл в отношениях. Этот смысл не является чем-то постоянным. Он порождается в семиотических сдвигах и проявляется в межсловных связях на уровне предложения-высказывания. Неоднозначность – это неотъемлемый атрибут языка. Как раз этот феномен языка используется в средствах массовой информации. Говорящие субъекты могут играть со смыслами, изменять их, лгать, представлять действительность в искаженном виде (ср. 85,16—17). В этом плане открываются широкие перспективы для политического манипулирования языком. Смысл не только искажается, он выхолащивается из текстов. Современный получатель информации, не обладающий глубокими знаниями по обсуждаемым вопросам, доверительно руководствуется поверхностной семантикой языковых выражений, поскольку он не умеет вычитывать какой-либо смысл. Полученная информация оседает в головах в том виде, в каком ее подали, а именно, как событие, как факт.

Сообщаются факты, смыслы выводятся. Современные обыватели не в состоянии вычитывать смыслы из текстов. Как отмечают, «восставшие» филологи МГУ (см. 46) «управление общественным сознанием осуществляется тем легче, чем ниже уровень образования». (Можно было бы уточнить – чем ниже уровень филологического образования, а точнее – чем ниже уровень лингвистической подготовки). И совсем уже не приходится говорить о том, что «то, что не сказано, также имеет смысл». Для этого нужно анализировать социальный дискурс, на что у людей не хватает времени или просто нет желания.

Ученый совет филологического факультета МГУ отмечает в своем обращении к общественности и власти страны: «С отменой сочинения (в школе) произошли иные, качественные изменения в характере преподавания: учащийся более не рассматривается как самостоятельно мыслящая личность, наделенная аналитическими способностями и умеющая реализовать их на практике в форме связного текста; теперь он должен лишь воспроизводить некоторую часть полученной информации». Можно констатировать – мы имеем сегодня тенденцию, при которой знания подменяются общими наблюдениями; на первое место выдвигается фактология, менее важной становится интерпретация. Возникает «опасность забвения» интеллектуальных, культурных аспектов речевого общения. Эта опасность проявляется в том, что человек не проникает в суть выражаемых с помощью языка явлений и довольствуется поверхностными знаниями. Данная тенденция уже давно поразила западный мир, по пути которого мы сегодня идем. Как справедливо отмечали представители французской школы анализа дискурса (Патрик Серио, Мишель Пешё и др., 27), общество достигло такого уровня «цивилизованного» развития, что не имеет больше времени для эстетических размышлений. Интерпретацию оставили на долю ученых лингвистов. Сегодня мы все чаще имеем дело с вербально-поверхностным представлением и пониманием мира. Тексты адаптируются (= упрощаются), чтобы облегчить их понимание. Эффект от этого действа в точности до наоборот. Августин Блаженный считал, например, что явная неопределенность (трудность) текста отнюдь не является его недостатком. Наоборот, это его достоинство, поскольку такой текст предназначен для «обуздания гордыни трудом и отвлечения от брезгливости интеллекта, для которого по большей части теряет цену то, что легко открыть» (1). Упрощая тексты, мы отучаем людей мыслить. Кстати, замечено – люди считают трудным то, что им не нравится.

Филологи МГУ пишут, что современная реформа образования в нашей стране привела к следующему печальному факту: «Неспособность внятно формулировать мысли – внешнее выражение неспособности самостоятельно мыслить: потребитель „информации“ в лучшем случае научится ориентироваться в ней, но не сможет осуществить ее экспертизу, а значит, и оказать сколько-нибудь существенное воздействие на информационное пространство».

Нижеследующие «Лингво-философские заметки» помогут говорящему и пишущему субъекту эффективно манипулировать языком, а слушающего и читателя научат «вычитывать» коммуникативные смыслы текстовых манипуляций.

О ПУСТОТЕ, ТЬМЕ, СВЕТЕ И ЯЗЫКЕ

«О чём нельзя сказать, о том следует молчать», – изрек когда-то австрийский философ Людвиг Витгенштейн (см.11, 12, 92). Философы того времени поняли эти слова по-своему и дружно поведали миру: Витгенштейн, утверждает, что язык человека представляет собой ту границу, за пределы которой не может вырваться человеческое сознание. Сознание ограничено языком.

Немецкий философ Мартин Хайдеггер подытожил результаты дискуссии, заявив: Человек находится в плену языка. Не человек говорит на языке. А язык говорит в человеке, ведет и направляет его (см.77, 90, 91).

Я убежден, что великий австрийский философ имел в виду не то, что ему приписали. Он хотел выразить следующее: То, что поддается выражению с помощью языка, – это осмысленный мир. То, о чём невозможно говорить, – это мир бессмысленный, а также мир ещё не осмысленный. Язык не пускает человека в мир бессмыслицы. Он также не может сообщать о неосмысленном.

Осмыслить мир означает придать неосмысленному миру смысл. Это попытка осветить лучом сознания скрытые, но существующие контуры мира. Это стремление увидеть умственным оком творение Природы.

Немыслие – это пустота, в которой нет предметов и не существует само пространство. Есть бесконечное отсутствие всего, которое нельзя осветить и невозможно затмить. Безмолвная пустота находится вне света и тьмы.

Мир, заполненный чем-то, можно ещё осветить, если он погружен во тьму. Можно осознать непознанное и познать осознанное. Но постичь бессмысленное нельзя, так как в нем нет ничего, чему можно было бы придать хоть какой-то смысл.

Нам кажется, что, придавая миру смысл, мы делаем его понятным. Да, мир имеет смысл, но не тот, который мы ему приписываем. Смысл о мире не равен смыслу мира. Наши многочисленные попытки постигнуть этот мир часто становятся безуспешными. Мы можем лишь научиться пользоваться окружающим нас миром, не постигнув до конца его сути. Этому способствует методология, утвердившаяся в современной науке. «Диалектико-материалистические» эксперименты с природным объектом, вырванным из его естественной среды, делают этот объект мертвым или подменяют его. Птица на воле и птица в клетке – это не одна и та же птица.

Стороннее, неагрессивное наблюдение не позволяет нам, однако, увидеть детали, заглянуть внутрь целого. Мы можем заметить то, что лежит на поверхности, но не увидим того, что скрыто от наших глаз.

Создавая «опытным путем» смыслы об этом мире для себя и материализуя их для собственных нужд, мы творим иной мир – мир артефактов. Компьютеры, мобильные средства связи, рóботы, – это вторичная действительность, параллельная истинной Природе. Это всего лишь подобие естественного мира, его приблизительная копия.

Когда мы не молчим, а говорим, мы обозначаем с помощью языка смыслы, очеловечивающие действительность. Мы сообщаем друг другу эти антропоморфные смыслы, выдавая их за природные законы. Молчать о чём-то, это значит не говорить о чём-то. Мы перестаем думать о чём-либо только тогда, когда представляем себе мир пустоты и немыслия, где отсутствует объект для любого осмысления. О чём невозможно помыслить, о том невозможно говорить. Нет предмета – нет понятия, нет слова.

Вырваться за пределы языка помогает сознание. Переступать границы сознания побуждает действительность. Преодолеть границы действительности невозможно.

Мы вынуждены молчать, потому что говорить больше не о чём.

О ТОЖДЕСТВЕ, ИСТИНЕ И УПОДОБЛЕНИИ

В сознании нет ничего, чего бы не было в реальном мире. А, может быть, наоборот? – В мире для меня нет ничего, кроме того, что есть в моем сознании. Я вижу только то, что есть в моем сознании и не более. И это не вопрос о материализме и идеализме. Это проблема тождества! Начиная с античных философов, тождество обыгрывается как сходство вещей и идей, или согласие между внутренним и внешним миром; как соответствие инструмента познания природе познаваемого объекта; как согласованность имени с обозначаемым предметом или его представлением; как равенство между определяемым словом и определяющим высказыванием; как аналогия между целым и составляющими его, взаимосвязанными частями. Величины, находящиеся друг к другу в отношении тождества сводимы к известной диалектической триаде ЯЗЫК = СОЗНАНИЕ = ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ. Это – межкатегориальное тождество, или изоморфизм. В свою очередь внутри каждой из этих категорий обнаруживаются отношения тождества. Например, тождество по языковой форме, по языковому значению; тождество, устанавливаемое между понятиями; тождество между предметами реально-онтологического или виртуального мира. Тождество между разнородными величинами, относящимися к различным категориям и между однородными величинами внутри одной и той же категории объявляются главным критерием истинности. Предполагается, что простое тождество трехчленно по форме: А=А, где имеется два элемента А и А, между которыми установлено равенство (=). Однако по содержанию элемент А эквивалентен самому себе, следовательно мы имеем дело с одним и тем же элементом. Тождество фиксируется между элементом А и его зеркальным отражением или «двойником», ср. также 1=1. Знак тождества предстает в таком случае как нечто абсолютное и статическое. Это полное равенство, а не «уравнение» (2=1+1) или отождествление, которое присуще для несовпадающих по форме или содержанию величин (А=Б). С учетом фактора времени и линейности самого уравнения компонент А, стоящий в исходной позиции (пусть это будет А1) не равен А, стоящему в замыкающей позиции (пусть это будет А2), т. е. А1#А2. «Я в младенчестве» и «Я в старости» может быть уравнено лишь условно, благодаря наличию единого символа «Я» в формуле, но опять-таки лишь по форме. По содержанию первое «Я» не равно второму «Я». Отсюда, полного тождества вообще не существует. Говорить о равенстве двух величин, значит не сказать ничего. Много ли проку от высказывания типа «Человек – это человек». Гораздо полезнее вести речь об урáвнивании, или отождествлении сходных (подобных) или несходных (неподобных) величин, ср. «Человек – это метеор». Это процедура отождествления, или уподобления. Она креативна и эвристична. Проблема истинности и ложности в этом случае снимается – никто же не утверждает, что А и приписываемое ей Б – это одно и то же. Любое предицирование субъекта может восприниматься как истинное, или ложное; или истинное и ложное одновременно, ср. «Человек сошел с ума. Человек – разумное существо». «Человек – это метеор на небосклоне жизни». Все зависит от условий употребления и от характера интерпретации.

Если действительность – это первичная картина мира, то сознание – это вторичная картина мира. Тогда язык – это третичная картина мира. Но, если не злоупотреблять термином «картина мира», то можно выразиться точнее: Действительность – это реально-онтологический мир. Сознание – это концептуальный мир как аналог действительности. Язык – вербальный мир как подобие сознания.

ОСОЗНАННОЕ И НЕОСОЗНАННОЕ БЫТИЕ

В своей статье «Что такое диалектика» К. Поппер обрушивается с критикой на диалектическую теорию Гегеля, допускающую противоречие, ср.: «если теория содержит противоречие, то из нее вытекает все на свете, а значит, не вытекает ничего». (51,124). «Диалектика – насколько мы можем найти для нее разумное применение – является не фундаментальной, но просто описательной теорией» (там же: 127). Все это сказано в защиту доказательной формальной логики, которая как строгое основание истинной теории исключает всякое противоречие. Известно, что логика исследует формы мысли без учета содержания, которым эта форма может наполняться, ср.: «Простой принцип есть принцип тождества, А=А. Тождество безразлично к своей материи. Его содержание не имеет никакого определения, т.е. оно бессодержательно, и, следовательно, его форма есть лишенное различий равенство с самим собой» (18, 156). Следует заметить, однако, что в оригинальной терминологии Гегеля тождество толкуется как идентичность (Identität = подобие), а не как чистая тавтология.

Известно, что И. Кант различает обычную (общую) и трансцедентальную логику. Последняя исследует априорные формы мышления, т.е. способы организации такого знания, которое предшествует опыту и независимо от него. Априорная форма заполняется, согласно Канту, апостериорным содержанием, взятым из опыта (ср. 76, 35). К. Р. Поппер характеризует данный подход как смесь реализма и идеализма, поскольку, согласно Канту, с одной стороны, мир является нам как материал, с другой – этот материальный мир организован нашим сознанием. По мнению К. Р. Поппера, Гегель подходит к данной проблеме более радикально, поскольку утверждает, что сознание и есть мир, а разум и действительность тождественны. Данную «философию тождества» К. Р. Поппер считает абсурдной, а диалектический метод Гегеля – «железобетонным догматизмом» (см. 51, 128—129).

Следует заметить, что К. Р. Поппер исходит в своей критике из расплывчатого понятия (mind). Кант и Гегель, рассматривая соотношение сознания и бытия (действительности), руководствуются этимологией немецкого термина Bewußtsein (= bewußtes Sein), что означает буквально «осознанное бытие». Таким образом, сознание субъекта и действительность – это два аналогичных бытия. Одно бытие осознанное, другое – реальное (большей частью подлежащее осознанию и лишь частично осознанное). Кант говорит о подобии сознания и бытия. По-видимому, действительное бытие являет себя субъекту лишь в той мере, в какой оно им осознано. Гегель говорит об идентичности сознания и бытия. Сознание – это то же самое бытие, только осознанное. Философ не ведет речь о полном тождестве между сознанием и всей действительностью, как утверждает К. Поппер. Если бы философы руководствовались в своих концепциях только принципом тавтологии, они не разделяли бы «вещь в себе» и «вещь для нас». «Вещь для нас» – это и есть осознанная часть бытия. Кстати, Гегель неоднократно указывал в своих работах на то, что внутреннее бытие вещи отлично от ее внешнего бытия. С одной стороны, они идентичны, с другой – противоположны. Однако они образуют единство, ср. «они едины в некоем третьем», которое предполагает одновременно что-то общее между ними, а также «разрывающую их противоположность» (17, 300). Единство и борьба противоположностей есть суть диалектического метода. При чем единое распадается на противоположности, а противоположности стремятся к единству.

ПОЗНАНИЕ НЕИЗОЛИРОВАННОГО ПРЕДМЕТА ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА

По мнению Г. П. Щедровицкого, утвердившаяся в науке галилеевская модель исследования – это вычленение из общего контекста деятельности какого-то процесса, рассмотрение его самого по себе, абстрагирование его от множества естественных связей (см.80). Такого рода научный подход далек от практики, не имеет дело с реальными фактами. Он не в состоянии объять всю полноту и многоаспектность отношений и зависимостей. Задача такого научного подхода состоит в том, чтобы описать абстрактный идеальный закон вырванного из реальности процесса без учета влияющих на него многочисленных связей.

Строгие научные методы не годятся для описания системных сложных образований и работают только с изолированными объектами. Поэтому открываемые наукой законы представляют собой всего лишь идеальные абстракции. Галилеевская наука, согласно Г. П. Щедровицкому, идеализирует объект исследования. Такая наука, не учитывающая связи исследуемого объекта в структуре целого, не нужна. Ее атомарная логика оказывается нерелевантной, поскольку она не акцентирует внимание на том, что система предшествует элементам, а целое – своим частям. Поэтому, современная наука должна стремиться к знанию, которое определяется не объектом исследования, а назначением, функциями, способами практического использования этого знания.

По мнению автора, методология современной науки должна связывать научное знание с практикой, оснащать мыследействия средствами, методами, формами, которые бы соответствовали той или иной ситуации. При этом правильные мыслительные процессы должны описываться логически, а не психологически. Мышление – это те конструкты, созданные человечеством, которые индивид приобретает в процессе обучения и которые накладываются на его головной мозг для последующей репродуктивной деятельности. Такого рода конструкты или знания подобны записям на долгоиграющей пластинке, которые человек лишь воспроизводит. Таким образом, мышление принадлежит не человеку, а человечеству (см.80).

По мнению Г. П. Щедровицкого, люди вращаются в символических, предметно-знаковых, искусственно созданных структурах, которые представляют собой «вторую природу» (по К. Марксу). «Вторая природа» создается в направлении не от практики к мысли, а от мысли к практике.

С самого рождения на мозг человека накладываются структуры определенной мыследеятельности, которые он воспроизводит по мере надобности. Так для человека создаются логические нормативные схемы, образцы мышления и деятельности, которыми он руководствуется в своей жизни.

Научное методологическое мышление автор объясняет с помощью железнодорожной метафоры. Методологическое мышление подобно рельсоукладчику, идущему вперед и прокладывающему перед собой рельсы. Рельсы нормируют путь и движение. Это прокладывание пути для мысли, или определенная мыследеятельность.

Логика научного исследования регламентируется практическими нуждами, потребностями общества. Структура исследуемого предмета («вещь в себе») отодвигается на второй план и учитывается, по-видимому, только тогда, когда она удовлетворяет требованию, которое было сформулировано в философии как «вещь для нас».

ПОЗНАНИЕ КАК САМОПОЗНАНИЕ

И. Кант писал, что мы познаем не сами вещи, а способ их познания (см.23). Для Л. Витгенштейна данный тезис является опорным, хотя явно о нем он не говорит (см.11, 12, 92). Достаточно вспомнить здесь его «философские» игры с наложением листка бумаги с вырезанными геометрическими фигурами (квадратиками или треугольниками) на другой белый листок бумаги, местами заштрихованный. Витгенштейновская сетка, налагаемая на частично заштрихованную белую бумагу – это произвольное действие, выдаваемое за метод познания, или способ представления, действительно не связанный с общечеловеческим, социально обусловленным опытом.

При наложении одного листка на другой экспериментатор видит геометрические фигуры, заштрихованные или белые. От инструмента (сетки) воспринимаются фигуры, а от объекта воздействия (бумаги) – цвет. Таким образом, смешение представления с методом представления неизбежно приводит Л. Витгенштейна (и его интерпретаторов) к главному козырю идеализма: мы познаем не мир, а наши представления о нем. Позволим себе продемонстрировать сказанное с помощью следующего рисунка (см. рис. 1).

Рис. 1. Процедура познания (по Л. Витгенштейну)

В соответствии с рисунком познаваемый предмет (Лист 2) предстает через призму инструмента (Лист 1), используемого в целях познания. Мы определяем познаваемый предмет с учетом особенностей инструмента (лист 3).

Данный идеалистический тезис распространяется также на проблему понимания, ср.: «Мы не понимаем людей. (И не потому, что не знаем, о чем они говорят про себя). Нам не удается найти в них себя» (92).

Здесь главным инструментом, мерилом познания выступает сам познающий субъект. Он пропускает через себя весь познаваемый мир. Точнее говоря, средством познания выступает его собственное сознание. Субъект видит в объекте ровно столько, сколько позволяет ему видеть ментальная сетка, сформированная в его голове в течение жизни. Субъект общается не с миром, а с собственным сознанием или представлением о мире. Человек-субъект обречен на одиночество.

ЛИНГВИСТ В ЯЗЫКЕ

Если физика признала «роль наблюдателя в наблюдаемом», почему бы лингвистике, отбросив ложную стыдливость, не признать роль лингвиста в языке-объекте. В принципе это роль инструмента (метода) в познании объекта, или принцип дополнительности Н. Бора. Все «дополнительное» в языковом феномене, как мы его на данный момент понимаем и толкуем, не просто «от человека» говорящего, а от человека, дающего языку научное объяснение.

Человек в языке – это человеческие качества, свойства, проявляющиеся в языке или зафиксированные с помощью языка; познание человека через язык. Это известная лингвофилософская проблема субъективного в языке. Это стилистика говорящего субъекта, как способ подачи уже известной информации с помощью языковых единиц разных уровней. Это художественное «украшательство» языка, или иносказательность. Это манипуляция языком, приводящая к научным и поэтическим открытиям. Ср.: «Я опьянел и не могу отойти от трактирной стойки…', но: «Я пригвожден к трактирной стойке. Я пьян давно. Мне всё – равно.» (А. Блок). «Человек в языке» предстает, с одной стороны, как семиотический объект, и, с другой стороны – как мыслеформная структура, которая выступает ориентиром в реляции «Язык для человека» и является нормой, стереотипом, способом самовыражения человека-коммуниканта.

Однако в языке как объекте исследования соприсутствует и сам исследователь, прежде всего, лингвист. Он активно вмешивается в научную интерпретацию языкового объекта, навязывает свой «научный» способ его видения, окружая язык ореолом своего интеллекта. Лингвист прокладывает рациональные пути исследования языка. Он переводит языковой объект в лингвистический, формируя языковедческие представления о языковом феномене, в частности, подводит вербальное явление под ту или иную лингвистическую категорию, классифицирует, устанавливает нормы употребления и т. д.

Вопрос, как согласуется «объективное» с «научно-субъективным», остается актуальным в перспективе проблемы так называемого «бесполезного» или даже «вредного» знания, следствием которого являются аналитические тенденции в исследовании языка, ср.: «Как произошло подразделение на фонетику, морфологию и синтаксис, ни для кого не является секретом. Посредством дробления и механического деления. Язык изучают не в процессе его становления, а в его состоянии. Его рассматривают как нечто данное и завершенное, т.е. позитивистски. Над ним производят анатомическую операцию. Живая речь разлагается на предложения, члены предложения, слова, слоги и звуки» (74). Спрашивается: Где взять «святую воду», которая превратила бы мертвое в живое?

Применяя специальные методики анализа языка, лингвист уподобляется домохозяйке, которая готовит гостям селёдку под шубой. Участь «селедки» разделяет здесь язык. «Шубу» представляют лингвистические термины и категории. Гости – пользователи языком. Лингвистическая приправа языка влияет на восприятие и использование языка. Если гости-коммуниканты ощущают хотя бы какой-то «вкус» селедки и других ингредиентов приготовленного блюда, то обучающиеся языку по «школьной» или иной грамматике, часто воспринимают только лингвистическую упаковку языка, а не естественный, живой язык.

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ «ЩЕЛЧКИ»

«Жесткие» методы исследования, не согласующиеся с природой исследуемого объекта, вырывают объект из естественной среды обитания. Эксперименты, проводимые в соответствии с данной научной идеологией, предполагают анализ свойств объекта, изолированного от его природных связей. Однако при этом не учитывается, что изоляция объекта в целях анализа изменяет его поведение, преобразует его функции в зависимости от характера воздействия. Активное вмешательство в познаваемый объект приводит к тому, что он начинает проявлять не свойственные ему признаки. По сути дела, анализу подвергается видоизменяемый или уже видоизмененный объект, т.е. другой объект. Так, например, естественной средой обитания слова является речь. Однако в рамках структурного направления в лингвистике слова чаще анализировались как знаки «языка» (или гипотетической системы языка), вне речи с помощью рациональных методов. Речь же рассматривалась как способ актуализации системных свойств отдельных словесных знаков. До сих пор в языкознании ни слова не говорится о речевых знаках, а термин языковой знак прочно закрепился в лингвистическом обиходе. Понятие «языковая система» превратилось в лингвистический фетиш. Словесные знаки рассматриваются как элементы языковой системы, вступающие друг с другом в так называемые парадигматические, «пóлевые» отношения. Это – ассоциации по принадлежности к единому архипонятию, ассоциации по семантическому сходству или контрасту. Синтагматические отношения упрощенно сводятся к отношениям семантического согласования и управления в речевой связке, или к семантической эквивалентности.